Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...огика Клейна, представленная на русском
языке, в сокращенном извлечении, известным нашим
мыслителем г. Галичем, принадлежит к школе Шеллинговой.
Но г. Галич исключил из нее все, что ознаменовано
печатию трансцендентального тождествословия. В ней
остались одни только голые понятия и положения,
составляющие обыкновенный скарб логики, без всякой
особой отметки и штемпеля; так что, кроме некоторого
изменения в плане и пополнения в подробностях, едва
можно приметить различие между ней и логикой Карпе
или Якоби [?]. Следовательно, явление ее-не богатая
находка нашей философской литературы!" (стр. 551552).
"Картина человека-" составлена лучше и местами
написана не без пафоса, но считать ее трудом оригинальным,
как у нас до сих пор принято, можно только по
недоразумению. В основу книги положен Свабедиссен,
причем первая треть есть просто сокращенный перевод
из него, с перестановкою параграфов в двух-трех
местах и со вставкою риторических орнаментов. Затем
идет более вольное изложение с привлечением других,
в предисловии названных авторов, и лишь в описании
отдельных душевных состояний Галич более самостоятелен
и опирается не только на немецкие книжки, но и на
собственную житейскую наблюдательность.
Книга Свабедиссена, которую я имею в виду:
"Suabedissen. Die Grundzuge der Lehre von dern
Menschen". Marb. u Cassel., 1829 ^. Примеры
риторических узоров на переводе из этой книги:
"Вот те Серафимы Жуковского, Которых тьмы кипят
В пылающей пустыне" (это-об инфузориях!)
(53); "помазанника природы" вводит "Дух планетный"
(вместо "человека" у Свабедиссена) (56);
история солнечной системы включается в историю
мироздания, "в коем человек теряется, как капля в
океане" (61); и т. п. Серьезное изложение немца
этим только портится, и, кажется, Галич сделал бы
лучше, если бы без претензий просто перевел
Свабедиссена целиком, как то сделал Сидонский
с прекрасною книгою Шульце "Психическая Антропология
или опытное учение о жизни человека по
духовной его стороне". Спб. Вып. 1, 1834; Вып. II
(с некоторыми дополнениями переводчика), 1836.
Я. Н. Колубовский (стр. 535) сообщает, что Галич
был "гораздо умереннее" Велланского и что в своей
"Картине человека" он "дал опыт философской
антропологии, стоящей на уровне науки того времени".
Еще бы, особенно если вычеркнуть самобытное
красноречие...
Кстати отметить, что Велланский был первым
рецензентом Галича. Он признал его знания, любовь
и способности к философии, но жестоко порицал его
манеру изложения: "Поэтический дух свойствен философии
по одинаковой сущности поэзии с философией:
но ежели сию представить в комическом виде,
то она покажется всякому смешною" (Никитенко,
"А. И. Галич", стр. 16). Академия Наук в присуждении
Демидовской премии Галичу за "Картину
человека" (на основании рецензии комиссара университета
проф. Фишера) также отмечает его невыдержанный
"слог" и "какой-то причудливый тон", который
"несовместен с целию и достоинством подобного
сочинения" (см. Ж. М. Н. П. 1836, июль, стр. 103).
Были ли какие-нибудь определенные философские
воззрения у самого Галича? По-видимому, с легкой руки
Никитенко у нас приписывают Галичу "самостоятельность"
мысли, в частности по отношению к Шеллингу,
и в особенности сравнительно с Велланским. Однако на
чем же это основывается? Даже в Истории философии
Галич не решился сам излагать Шеллинга и изобразил
его "по Таннеру". И далее, не в том ли его самостоятельность,
что он компилирует не Шеллинга, а шеллингианцев?
Как отмечено, у русских философов есть склонность
следовать разным Клейнам, а великие их как будто
обжигают... Случай, что Галич прямо высказал свои
взгляды - его "Представление в Конференцию Педагогического
Института по поводу его экзамена" (1812 г.).
Философия, говорит он, объемлет цельность познаваемых
вещей вообще. В главе их стоит существо отрешенное
(абсолютное) и бесконечное; его две формы - дух и
натура. Философия, начинаясь абсолютным, сопровождает
его двойственное откровение в духе и природе и замыкается
в организующей своей методе, как дух и натура
замыкаются в органическом мире. Первый момент дает
философию религии, второй - философию духа (или
идеальную, или трансцендентальную), третий-философию
естественную (физику), четвертый-орган наук,
математическую философию. "Отсюда происходит значительность
числа 4 ясно всеобщей схемы вещей". Так как
жизнь вещей есть история, то изложение философии -
историческое, не доказывающее, а построяющее. Ее особенность
- не доказательность, а вразумительность',
ее судья - устанавливающий безусловное разум, орудия
коего - идеи, опыт может оправдывать и поверять, но не
решать. Первая идея, дающая философию религии,
и последняя, дающая математическую философию,-
просты и цельны, как и их предметы: Бог и мир. Две
средние идеи допускают обработку отвлеченную и наглядную.
Идеальная философия in concrete есть всемирная
история-, естественная философия in concrete - естественная
история. Философия как такая представляет себе
обыкновенно внутреннее, но судьба внутреннего - стать
в конце концов наружным. Идеальная философия поэтому
- с всемирной историей человечества, а естественная
философия - с историей естественной. Соединение их и
дает живое познание.
Все это очень интересно, и как жаль, что эти мысли
остались без развития. Но не потому ли, что они не были
собственными мыслями Галича? Тетрада - обща многим
мыслителям, последователям Шеллинга или самостоятельно
близким ему, как позже она развивалась и некоторыми
гегельянцами. Но если я не ошибаюсь, схема
Галича ставит его в ближайшую зависимость от Вагнера
(Johann Jacob Wagner). К Вагнеру затем присоединились
еще другие имена, среди которых можно встретить
и не строгих шеллингианцев и даже вовсе не шеллингианцев
(вроде Шульце, который, впрочем, может быть
был еще первое Вагнера, вроде еще Штиденрота, более
близкого Гербарту, или Гейнрота, но с уклоном весьма
супранатуралистическим* и т. п.). Получается какой-то
* А потому и скептическим! Пожалуй, наиболее яркое из его произведений
этого рода было переведено на рус. яз. в 1835 г.: "О Истине".
Сочинение И. X. А. Гейнрота. Напечатано иждивением Князя
А. Б. Голицына. Пер. с нем. А. Накропин. Спб.
шеллингиастический эклектизм. При оценке его, однако,
не следует упускать из виду, что именно в ту пору не
так зорко присматривались к самоопределению по школе
того или иного направления. Участники философского
движения того времени смотрели на философию после
Канта как на одну линию развития философии, и каждый
считал себя продолжателем этой линии, продолжением
одного общего начала. Поэтому и Галич был не неправ,
когда смотрел на все движение как на "новую философию"
и хотел передать ее читателю как последнее слово
науки. Он просто не сумел этого сделать, как, по-видимому,
не мог быть самостоятельным "продолжателем".
А если он думал быть только педагогом и считал читателя
еще не готовым к восприятию более серьезного
и самостоятельного философствования, то ведь это и
доказывает, что самостоятельным мыслителем он не был.
Велланский сердился и бранился, но от самостоятельности
и "продолжения" не отказывался. Как бы ни было, не мог,
не умел, не хотел, но требования, предъявленного
временем, Галич не выполнил.
По изгнании Галича в университете оставался еще
профессор философии /7. Д. Лодий, из прикарпатских
славян, приглашенный в Педагогический институт при
самом учреждении его (1803 г.). В свое время Лодий
составил инструкцию для Галича в его командировке,
направив его именно к Шульце. Судя по его отзыву о
Шульце, содержащемуся в названной инструкции, он
ценил его высоко, но сам, как можно судить по изданному
им учебнику, оставался на старой вольфианской
точке зрения с некоторым лишь уклоном симпатий в
пользу эклектизма немецкой популярной философии.
Он ценил Шульце, по всей вероятности, за его тонкую
критику Канта и Рейнгольда и, должно быть, связывал
в своем представлении Шульце с эклектиками более
тесною связью, чем то было на самом деле.
См. "Инструкцию" Лодия в "Истории Петерб.
универс.-" Григорьева (прим. 21; стр. 4-6 Примечаний)
и "Логические наставления, руководствующие
к познанию и различению истинного от ложного.
В пользу студентов. Спб. педаг. Инстит., Сочиненные"...
Петром Лодием в Спб. 1815 г. Григорьев
совершенно не прав, когда говорит об этой книге
как о "свидетельствующей, что автору ее даже
Кантова философия была еще вовсе неизвестна"
("Ист.", стр. II). Книга Лодия свидетельствует об
обратном. Канта он знал недурно и не по изложениям,
а из изучения собственных произведений его.
Так, явно под влиянием Канта формулированы у
него вопросы философии (Что может человек знать?
Что должен делать? На что смеет надеяться? Что
есть человек? - вопросы из Логики Канта, изданной
Еше', есть у него и прямая ссылка на Еше, стр. 70)
(13), введение § о суждениях аналитических и синтетических
(210); Канта Лодий излагает, кроме того,
на стр. 55-57, 64, 66-67, 132-134 и обстоятельно
критикует на стр. 74-76, 151-153, 220-223,
265-267. Вообще у него немало свежего материала
(напр., некоторые вопросы теории познания, §§ 230236),
отчасти доставляемого той же критикою Канта,
и его учебник - неплохой. Другие наши оригинальные
логики - Рижского, Лубкина, Талызина - жалкие
конспекты в сравнении с учебником Лодия.
Основной и непоправимый промах этого учебника
тот, что он запоздал. В прямую противоположность
Григорьеву Я. Колубовский ("Философия у русских"
Ибервег-Гейнце, "История новой философии". Пер. с
7-го нем. изд. Спб., 1890) утверждает о Лодии:
"автор кантианец, но в вопросах логики отличается
некоторою самостоятельностью" (стр. 590).
Того требования - быть глашатаем новых идей, которое
было направлено к Галичу, Лодию нельзя было
предъявлять. Точно так же ничего нельзя было ожидать
и от непосредственно сменившего Галича Я. В. Толмачева,
из харьковских семинаристов, преподававшего все,
что угодно, переводчика Логики и Метафизики Баумейстера,
одной статейки Мендельсона, а затем учебника
логики Кизеветтера, и в философском образовании и
кругозоре едва ли шедшего дальше переведенных им
учебников. Толмачев оставался на кафедре четыре года,
а затем был сменен себе под стать Н. Ф. Рождественским
(автором "Руководства к логике") и М. А. Пальминым *,
* Никитевко в "Дневнике" (Т. 1, стр. 137, 139) сообщает, что
Пальмин в практической философии держался основных положений
Канта. Я не располагаю данными для проверки того, насколько такое
суждение студента Никитенко основательно. Он же сорбщает, что Паль.
мин "практическое предпочитает теоретическому и рассудок уму". Это.
во всяком случае, удачный каламбур для характеристики кантианства
Пальмина.
имевшим то преимущество перед своими коллегами,
что он предварительно прошел в Казани школу Магницкого
и cum laude ^ выдержал в ней испытание. Баумейстер,
Карпе, и в лучшем случае Теннеман удовлетворяли
философскую любознательность петербургских студентов.
В 1832 году в министерство народного просвещения
в качестве товарища министра возвратился С. С. Уваров.
К Петербургскому университету была применена "система
очищения". Пальмин был устранен, Толмачев "подал
в отставку". Рождественский стал преподавать гражданское
право по Своду законов *. К преподаванию философии
в университет был приглашен А. А. Фишер, учившийся
в иезуитском лицее и в Венском университете,
прибывший в' Россию в качестве гувернера (в 20-х годах)
и преподававший философию в Главном педагогическом
институте с года его возобновления (1828). Фишер
не оказался неблагодарным по отношению к Уварову,
но предал философию, взвалив на нее неподобающее
ее достоинству бремя апологетики правительственных
видов и идеалов. Первоначально Фишер понял свои профессорские
обязанности узко педагогически и повел в
университете занятия гимназического подготовительного
типа. Но затем идея его призвания стала ему рисоваться
в плане более широкого и направляющего воздействия
на все наше образование в духе господствовавшей
официальной идеологии. То, что и как проповедывал
Фишер, сколько можно судить по его литературной
деятельности, изобличает в нем человека умного и, повидимому,
достаточно образованного - в отличие от
Пальмина и казанских коллег последнего, в угоду
Магницкому иллюстрировавших математические понятия
"подобиями священных истин, христианскою верою возвещаемых"
**. Но тем хуже было для философии в
* Никитенко, "Дневник", 1, 222. Здесь же сообщается, что Уваров
хотел вернуть в университет Галича, хотя и не на кафедру философии,
а на кафедру словесности.
** К примеру: "Как числа без единицы быть не может, так и вселенная,
яко множество, без Единого владыки существовать не может.
Начальная аксиома в математике: всякая величина равна самой себе;
главный пункт веры состоит в том: Единый в первоначальном слове
своего всемогущества равен самому себе. ...Гипотенуза в прямоугольном
треугольнике есть символ сретения правды и мира, правосудия
и любви, через ходатая Бога и человеков соединившего горнее с дольним,
небесное с земным" (из речи проф. Никольского. См. Сухомлинов,
225). Такого набора звуков у Фишера нельзя найти.
России. В конце концов, однако, и сам Фишер не сумел
отстоять своей "философии", когда Ширинский-Шихматов
выгнал из университета всех философов. Но были
обстоятельства, которых не учел ни Уваров, ни тем более
Фишер. Оба они запоздали. И на деле вышло, что Фишер
для того только гимназически подготовлял своих слушателей,
чтобы вовсе лишиться учеников, когда они
стали зрелее и подготовленное *.
Фишер выразил в печати лишь самые общие свои
мысли и не столько по философии, сколько о философии.
Он взялся защищать философию, и, угадывая дух тех,
кому он служил, он стал доказывать ее "пользу".
Он спасал бытие философии в России жертвою ее самостоятельности.
Его философия, согласная с "видами
правительства", предавала философию вообще, дискредитируя
последнюю даже в глазах власти, которая получила
теперь право смотреть на философию, как на раба,
по обстоятельствам то льстивого и заискивающего, то
дерзкого и заносчивого, но всегда лживого. Фишер
чутьем слуги уловил тот дух, который был угоден господину,
и как будто сразу вошел в тон речей, которыми
говорила у нас отнюдь не независимая духовно-академическая
философия **. В самых общих рассуждениях
о философии он на первый план выдвигал специальный
вопрос об отношении философии к вере, как если бы
решением этого вопроса определялось решение всех
философских проблем, в действительности же он этим
только вторил основному официальному тону времени.
Фишеру принадлежат статьи: "О ходе образования
в России и об участии, какое должна принять
в нем философия". Пер. с франц. Речь (в торжеств.
засед. Спб. Универс. 1834 г.) Ж.М.Н.П. 1835, янв.
"О новейшем Естественном Праве". Ib. 1836, янв.
(Предварительный исторический обзор; ст. не окончена).
"Введение в опытную психологию". Ib. 1839,
март. "Взгляд на психологическую теорию чувственного
восприятия". Ib. 1840, июль. "Вступительная
лекция теоретической философии". Ib. 1845,
* "После 1836 года,- констатирует историк университета,- преподавание
его [Фишера] далеко использовалось в Университете тою
популярностью, как до этого времени" (Григорьев, 136).
** С 1843 г. до 1853 он сам, бывший воспитанник иезуитского
лицея, преподавал в Духовной академии.
янв. "О сущности философии и отношении ее к
положительному авторитету" Ib. 1845, июль.
В согласии со своим временем Фишер понимал философию
как разум в развитии и восхождении к самосознанию.
Но он - теист и психологист, а потому в отличие
от пантеистического (гегелевского) рационализма,
самопознаюший разум у него есть его собственный
разум, а Разум, озаряющий нас лучом божественного
света, есть безусловное существо, перед которым человек
повергается ниц. Философия же - это смелый и величественный
полет, "посредством которого разум, на
крыльях священного восторга, парит над преходящим
миром и востекает в область Веры, к Существу неизменяемому
и вечному - источнику всякой жизни". Всякому
ясно, что при столь возвышенном понимании философии
серьезной надобности в ней нет - религия и вероучение
для таких целей "полезнее". Обычной в таких случаях
аргументацией Фишер тем не менее отстаивает философию:
естественный свет разума дает нам ясное сознание
идеи Творца и отчет в самой вере, из чего все-таки
получается опасный вывод, что Откровение сверхъестественное
для самой веры недостаточно ясно и отчетливо.
Но такова воля Бога: Он "ведет нас к нашему назначению
частик) естественными, частик) же сверхъестественными
средствами". Это - по существу, а формально
философия как система метафизики тем отличается
от религии, что она есть основание, средоточие и завершение
"особного" знания специальных наук, она -
высшее единство, субъективно ("предлежательно") соединяющее
отдельные части в одно целое. С своей стороны,
ато единство, удовлетворяющее врожденной нам
любознательности, которая влечет к полной и высшей
истине, доказывая нашу духовность и возвышенность,
возвещает человеку о высоком назначении его существа,
находящего покой лишь в вечном и бесконечном -
в Высочайшем благе. Конечная цель философии - раскрыть
"обильное содержание нравственнаго сознания"
и довести до ясности "твердые и точные начала человеческой
деятельности". "Здравая философия", чтобы
оправдать свое самоопределение, не должна, однако,
ограничиваться естественными и сверхъестественными
средствами, а должна опереться еще на третий столп,
по деликатной терминологии автора, "положительного
авторитета". Он также дарован от Бога, ибо "отдаленнеишая
и основная причина авторитета есть воля
Творца", сила авторитета - "невидимый духовный узел,
которым премудрое и всеблагое Провидение связало нас
между собою". "Посему-то философия обращается ко
всем тем, которые по их рождению, блистательному
положению в обществе ... и пр., и пр. ... призваны или
сами служить опорою, правилом и путеводною звездою -
одним словом, авторитетом для народа..." и т. д.
Фишер тратил время на пошлость и пустяки, а между
тем, как доказывает его серьезная, не потерявшая актуального
интереса и для нас статья о чувственном восприятии,
он был человеком философски образованным и проницательным.
В пору повальной идеалистической эпидемии
и психологизма Фишер, будучи сам психологистом -
психология, по его мнению, "исходный пункт и основание"
- имел чуткое философское ухо, чтобы расслышать
действительно здравый голос шотландской философии и
вслед за Ридом (отчасти и за Шульце, а может быть.
также и за "реализмом" Якоби) решать проблему
реальности восприятия внешнего мира не в идеалистическом
смысле *. Рассказав в кратком и содержательном
очерке историю вопроса и показав, что идеалистическое
решение его покоится не на наблюдении, а на выводах,
Фишер апеллирует к непосредственному сознанию, которое
не дает никаких указаний на наличность в нем
идей, "посредствующих" между воспринимаемой вещью
и "душою". Вообще анализ нам открывает в процессе
восприятия лишь три вещи: нечто внешнее, воспринимаемое;
себя, воспринимающего; действие или процесс
между мною и предметом восприятия. Никаких посредствующих
представлений нет, и обычная ошибка возникает
оттого, что не различают два смысла слова
представление, которое означает "не только деятельность
представлятельную, но и то, что она представляет
(представляемый предмет)". Положение, что мы имеем
"в нас" представление, когда видим, слышим и пр.,
"справедливо, когда им хотят сказать, что в нас находится
духовная деятельность, называемая восприятием или
более общим именем представления; напротив, оно лож*
Никитенко (1, 395) упоминает, что при уничтожении философии
в университетах было предположение в основу сохранившихся
логики и психологии принять шотландскую школу. Возможно, что это
было влияние Фишера.
но, если под словом представление будем разуметь представляемый
(воспринимаемый) Предмет, ибо он всегда
находится вне нашего сознания". Раскрыв, далее, противоречия,
в какие впадает одинаково и идеалистическая
и материалистическая теория восприятия, как вхождение
"видов" ("идей") "в нас" и считая нелепою самое
проблему восприятия внешнего мира, возникшую только
из того, что в самом деле трудно объяснить, "какое
имеем мы право воспринятое нами только внутрь нас
перемещать во внешний мир", Фишер, отвергая также
теорию своего базельского однофамильца * о "выхождении
души" к внешним предметам, развивает далее собственный
взгляд. Этот последний сводится к следующему:
посредством жизненной органической деятельности,
главным образом нервов, дух наш находится в постоянной
связи с телом, которая выражается жизненным или
общим чувством, благодаря чему мы чувствуем тело
своим и усвояем себе все его жизненные состояния.
Перемены, вызываемые в нервах действием внешних
предметов,- жизненные движения - видоизменяют общее
чувство, т. е. вызывают чувство жизненного состояния,
которое мы называем ощущением и о котором
ничего не могли бы сказать кроме того, что оно раздражает
душу приятно или неприятно, если бы с ним не
связывалось непосредственное восприятие чего-то внешнего,
данного нам в связи с ощущением и независимо
от нашего произвола. Ощущение, таким образом,
является естественным и необходимым признаком действующего
на нас предмета, но столь же мало сходным
с последним, как мало сходно слово с обозначаемым
им предметом. Восприятие в целом не есть ни чисто
пассивное, ни чисто самодеятельное состояние, а есть
совокупное произведение, вызываемое предметом или
производимым им раздражением нервов и самодеятельной
способности души.
В общем, принимая во внимание только философские
тенденции Фишера, можно повторить, что он не был
продолжателем ни Велланского, ни Галича. Как Галич
* Фридрих Фишер, автор "Naturlehre der Scele", 1834-35. Представителем
этого Фишера был у иас О.' Новицкий, составивший по
названному сочинению свое "Руководство к опытной психологии". Киев,
1840. В XVIII в. подобного же взгляда придерживался позабытый
ныне, но за одно остроумие свое уже не заслуживающий забвения.
Лорд Манбодо (Monboddo, Джемс Вернет, 1714-1799).
от проблем Велланского был отвлечен новыми интересами
немецкой философии, так и Фишер шел за последним
словом этой же философии. В Германии все громче раздавался
голос спекулятивного теизма, возмущенного пантеизмом
Шеллинга и Гегеля. В его мягкие объятия охотно
отдавались и те, кто не имел поэтического дара следовать
полету идеалистической философии, и те, кто не имел
философского дара и отваги испытать в пламени гегелевской
диалектики самородок здравого своего смысла.
Те, кто ничего не испытали и не разочаровались в
философии только потому, что поверили в философскую
веру других, искали в теизме ближайшего пути, которым
можно было вернуться к спокойным и прочным местам
на церковных, хорошо с детства знакомых, дедушками
и бабушками просиженных, скамьях. Якоби мог бы торжествовать,
хотя, может быть, и протестовать, Баадер
искал обращения, сам Шеллинг шелестел листами Библии,
духовенство звонило в колокола, Гёррес, Гюнтер,
Даумер, с одной стороны, такие, как Вейсе, Фихте jun.,
Ульрици, с другой, кто безумствуя и беснуясь, кто
благочестиво, а кто и с спокойным сознанием правоты,
шли навстречу церковному звону. Лишь Гёшели оставались
оглашенными за упорное нежелание отречься от
имени учителя, ставшего теперь лжеучителем. Для многих
философское благомыслие сочеталось не только с благочестием,
но и с нравственно-политическою благонадежностью.
Скоро, однако, торжественное настроение благовеста
нарушится - раздастся откуда-то "слева" шиканье
и свист, смысл которых будет разгадан, впрочем, не
сразу.
ПО ЛИНЕЙКАМ
У нас, на наших низинах официального невежества,
не было никакого торжества, потому что не было никакой
победы, как не было и борьбы. Потихоньку, вяло,
лениво, с полусонья сделали мы в этом новом направлении
свои первые шаги. И опять не самых ярких, свежих
и сильных искали в руководителе, а более покладистых.
Сами же больше всего заботились о благонадежности и
спасении от грехов. Конечно, глаз сверху зорко следил
и умел вовремя остановить зарвавшихся, но почему всетаки
за совершенно случайными исключениями искреннего
пафоса в подчинении знания вере в нашей официозной
философии, поставившей перед собою эту проблему,
не видно сколько-нибудь увлекательного и живого внутреннего
напряжения? Правда, во второй уже четверти
века в наших философских настроениях произошла перемена,
раскрывшая и у нас живой философский дух,
но это произошло под влиянием иных интересов и
хотя по поводу проповеди некоторых официальных
представителей философии, но из побуждений, лежавших
вне сферы официального просвещения, и, главное, произошла
перемена, вынесенная на вольный свет людьми,
отвергаемыми этим просвещением и его отвергавшими.
Тут только стали выдвигаться у нас свои проблемы,
важнейшая среди них: определение русской задачи в
философии. Мы еще ничему не научились, первые шаги
были неудачны внешне и бездарны внутренне, но задать
вопрос можно и без особых знаний и можно быть
уверенным при этом, что он задается правильно и что
есть силы его решить.
Нельзя отрицать, однако, что некоторые, хотя и неловкие,
попытки нащупать свою "национальную" проблему
были делаемы и официальною философией. Во
всяком случае, от слепого подражания она пробовала
перейти к некоторой относительной самостоятельности,
от наведения прописей - к каракулям по разлинованной
бумаге. Нельзя отрицать, что первые шаги были сделаны
официальной философией. Это были колеблющиеся шаги
рахитика, неуверенного в себе и неуверенного, что ему
позволяется ступить именно так, а не иначе. Он ступал,
не зная, куда ставить ногу, и робко читал позволение
в подозрительном взоре опекающего ока. Тем не менее
пробы делались. И когда новое немецкое изобретение
пришло на подмогу, трудно было уже сказать, только
решалась у нас - в угоду начальству - проблема веры
и знания или она так же ставилась
...Поділитися у соцмережах
