Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...представляет в сжатом конспекте,- сочувственно. Последний
породил ряд эстетик и эстетических критик,-
"одни держались Шеллинговой системы, другие пролагали
себе особенный путь; лучшие все более или менее
шеллингианцы". Из новых эклектиков автор останавливается
только на Жан-Поле '^
В систематической форме Кронеберг не излагал своих
эстетических воззрений, но легко можно уловить, что
он руководится ими в своих литературных оценках и
в критике. В форме афористической он имел случай
прямо высказать некоторые из своих мыслей - уже в
"Амалтее" (Ч. 1), а затем в "Брошюрках" (№ II) и
в "Минерве" (Ч. 1). Его позиция так определенна, что
нескольких примеров достаточно для исчерпывающей
характеристики ее. "Поэзия,- говорит он,- есть живая
сила, созидающая высший мир, нежели в котором мы
живем, проницающая материю духом и облекающая дух
в материю". "Критический разбор пиитического произведения
сам должен быть пиитический, потому что поэзию
в прозе созерцать нельзя, что к удовлетворению
какой-нибудь нужды служит, то не принадлежит к области
изящного искусства"* (Амал.). "Эстетика, основанная
на вкусе, то же что покрой платья, основанный
на моде; вкус переменился - и эстетика не годится",
"Эстетика не имеет целью руководствовать гения; но
понимать его в его действиях и творениях, развивать
* Ср. с этим такое, напр., заявление Фр. Шлегеля: "Poesie kanri
nur durch Poesie kritisiert werden. Ein Kunsturteil, welches nicht selbst
ein Kunstwerk ist, ... hat gar kein BUrgerrecht im Reiche der Kunst"
(Fr. 125) '"
и направлять чувство искусства". "Гений не только
образ, но часть творческаго духа природы, и действуя
сообразно ее законам, имеет в искусстве свою автономию"
(Бр. II, 23). "Критика не останавливается на
букве, но в букве созерцает изящное. Критик должен
иметь дух универсальный". "Поэзия не имеет никакой
внешней цели. Истинно пиитическое творение есть необходимое
произведение природы, а по сему и органическое
целое, жизнь" (Бр. II, 21).
Эти принципы нашли себе приложение в прекрасной
статье Кронеберга "О изучении словесности" (Ж. М. Н. П.,
1835, ноябрь, стр. 253-289). Что бы мы ни объясняли,
мы во всем найдем букву, внешнее, смысл, внутреннее
свойство частей в отношении к целому, и дух, безусловное
единство буквы и смысла, самый свет, истинную жизнь.
Положение у нас гимназии и университета - это буква
и смысл. Цель пребывания в университете - достижение
возможного умственного и нравственного совершенства.
Но есть ученики, которые хотят ограничить
науки полезным. "Наука должна им служить для обрабатывания
полей, для усовершенствования промышленности,
для поправления испорченных соков, и т. п."
Геометрия - прекрасна, потому что учит межевать поля
и строить дома. "А греческий и латинский язык на
что?" Никто теперь на них не говорит. "Занятия совершенно
бесполезные! Трата времени!" А философия?-
"Она не учит ни хлебы печь, ни промышлять". "Но что
такое польза",- спрашивает с негодованием автор,-
"и полезна ли сия прославляемая польза?" "Не свет
губит, но сумрак полузнания. Наука есть чистая, живая
струя! Запруди ее, она, правда, разольется, но скоро
начнет цвесть и превратится в болото, заражающее
воздух" (Курс. мой).-Не первый случай, что "мечтатель"
оказывается пророком! Прошло лишь двадцать
лет, и правда невнемлемой Кассандры заставила забыть
о ней самой... "Польза! польза!- еще восклицает автор.-
Какую пользу приносит эта польза?" Кронеберг
не знал еще, что на самые вопросы эти, как на бесполезные,
ответа не будет, что они останутся в истории
просвещения его родины лишь поводами для презрительной
характеристики всей его эпохи, как эпохи "мечтательной",
"идеалистической", и для снисходительной ее
характеристики по масштабу здравого смысла, как
эпохи "юношеских увлечений".
Кронеберг полагает, что цель университетского учения
отнюдь не в пользе, а в постижении смысла в указанном
значении. Уподобляя знание комете - ядру, несущемуся
по небу, с длинным лучезарным хвостом, он утверждает,
что и знание облекается лучезарным светом, когда
оно имеет несущееся по небу ядро. Посвящающий себя
какой-либо науке должен сперва познать место, занимаемое
ею в целом, дух, коим она оживляется. Органическую
связь наук и частей одной науки показывает
философия, ибо она есть развитие частного знания из
одного начала или одной идеи. Университет есть реализующая
система наук. Словесный его факультет объединяет
науки словесные или науки слова. "Слово есть
форма, и каждый из тех видов, в коих выражается
ум и творческий дух человека, есть слово". Форма пред -
полагает материю, как некоторую внешнюю жизнь, их
объединяет дух своею внутреннею жизнью. Поэтому
"Словесность есть проявление духа человеческого во
внешности". В приложении к наукам: дух есть философия,
материя - история, форма - язык. Все науки основаны
на опытности, лишь философия разверзает небо
и солнечную систему идей, светом коих озаряются, согреваются,
развиваются все науки и оплодотворяется мир
поэзии. "Знание вообще не имеет внешней цели: оно само
себе цель. То же самое должно сказать и о философии".
Задача умственного образования - независимость от
буквы; там только и могут процветать науки, где есть
эта независимость. Путь к ней - через область философии.
"В философии паче всего требуется независимость
от буквы. Буква же в философии есть эмпиризм.-
Как буква содержится к слову, так эмпирия к идее.
Идея есть слово в высочайшем смысле. Без сего слова
нет и нравственности; нравственные деяния суть отражения
идей.- Идея есть самобытная, сама в себе живая,
материю оживляющая мысль. ...Идея есть мысль
живая: ибо мышление, как самобытное, по существу
своему, есть живое. Идея есть мысль, оживляющая материю:
ибо всякая жизнь в материи есть выражение идеи,
и материя сама в ее существовании есть только отражение
сокрытой от глаз наших идеи; а отсюда и ее
движимость и живость. Не плоть живет, но дух". С идеей
связана самородная деятельность, формы осуществления
которой также называются идеями. Эта деятельность,
втекая в материю посредством нашей силы, образует мир
искусств; втекая в общественные отношения, образует мир
нравственности и права; втекая в созерцание вселенной
или в знание, созидает мир наук; втекая в единый
источник всей жизни, пробуждает религию. Эта деятельность,
созерцая себя, как реальный объект, как проявление
духа человеческого во внешности, созидает круг
словесности. Философия по отношению к древу словесности
- сила, которая гонит в него соки и соделывает
дерево живым и цветущим. Без нее дерево лишается
соков, вянет, сохнет, умирает.
Слово, выражающее ум, есть язык; слово, выражающее
творческий дух человека, есть искусство; наука о
слове - филология. Особенное значение Кронеберг придает
изучению языков греческого и латинского, выступив
пламенным защитником классического образования в
пору, когда этот путь культурного развития нами еще не
был испробован, и когда, след., можно еще было верить,
что этот самый прямой путь к европейской образованности
не закрыт для России. Не без беспокойства, поэтому,
взирал Кронеберг на опасность утери этого пути.
О его бесполезности он мог бы повторить уже сказанное,
но он видел опасность и еще с одной стороны -
обстоятельство, заставившее его в споре о классицизме
и романтизме занять свою особую позицию *. Он боится,
как бы наш подражательный романтизм в борьбе
с подражательным подражанием классицизму не направился
против истинного классицизма. "Презрение,-
говорит он,- внушаемое нашими романтиками к древней
словесности, не заслуживало бы никакого внимания,
если бы не делало столько вреда. Оно, конечно,
проистекает не от духа истинного романтизма, но от
плоскости и невежества лжеромантиков, однако, ведет
к поверхности, приучает к пустоте, и, сбивая питомцев
Муз с настоящей дороги, портит целое поколение. Это
жаль! Но делать нечего! Levius fit patientia quidquid corrigere
nefas '^. Когда-нибудь сей чад пройдет, и тогда,
удостоверившись в истине, что прочное учение и высшее
образование должно быть основано на древних, обратятся
к Греции и Лациуму".
* Проф. Багалей ("Оп. истор. Хар. унив." II, 087) замечает: "Кронеберг
своими изданиями сыграл в Харьковском университете такую же
роль, какую позже в Московском университете - Леонтьев своими
"Пропилеями"". Это поучительное замечание наводит на грустные
размышления: и "Пропилеи" оказались не по плечу русскому читателю,
и голос Кронеберга оставался гласом в пустыне мертвой.
Со своею энергичною апологией классицизма Кронеберг
является представителем первого, здорового, героического
периода романтизма. В общем представлении
о немецком романтизме и в общих его характеристиках
часто не различают этого периода от периода "конца"
романтизма, его декаданса. Повторяется обычная
судьба исторических оценок: первые из них составляются и
даются побежденному победителем, который судит павшего
не только односторонне, но, что еще несправедливее,
по признакам его замирающей деятельности, по
чертам его упадка. Героический романтизм ниспровергал
ложный классицизм и был опьянен истинным классицизмом,-
в этом его революционная увлекательность.
Он идет об руку с положительным возрождением
эллинизма у немцев. Гейне, Фр. А. Вольф, Бёк, Эрнести,
Винкельман, Шлейермахер, В. Гумбольдт, Гёте,
Шиллер, Гёльдерлин и еще многие другие - эллинизаторы
немецкой культуры. Бессмертная заслуга Вольфа
и "филологии" того времени - возведение в методический
принцип анализа всякого явления культуры, как
выражения единого духа народа. Принципиальное, философско-историческое
и культурное значение идей Вольфа
характеризуется (как удачно формулировал К. Ф. Герман)
"стремлением все частности эллинской жизни в
историческом понимании концентрировать под фокусом
национального характера" *. Этот романтизм - национален,
потому что обращается к восстановлению собственной
нации, сравниваемой с народами античного
мира. Он пантеистичен и даже язычески-чувственен.
Перелом и упадок - реакционны, националистичны и в
то же время католически-универсальны. Доказательств
этого можно было бы привести сколько угодно, но достаточно
об этом только напомнить, чтобы не терять из
виду перспективы целого **. Кронеберг, следовательно,
* В его Lehrbuch d. griechischen Antiqutaten '"". 1, 9 - цитирую
по 6-му изд. 1889, hrsggb. v. Thurnser (1-е изд.- 1831 г., где собственная
редакция автора несколько отлична от приведенной, так, напр.,
вместо Nationalcharakter - Nationalgeist '").
** Старое сочинение Cholevius, Geschichte d. deutschen Poesie nach
ihrem antiken Elernenten. 2. В. Lpz., 1854-56 '" (см. Th. II, S. 339 ff)
до сих пор остается весьма поучительным. Из современных суждений
см., напр., Ricarda Huch, Die Romantik. В. I (Blutezeit der Romantik)
"'". 3. Aufl. Lpz., 1908, S. 212; также прекрасную книгу Ed. Spranger,
W, v.-Humboldt u. die Humanitatsidee. Bri. 1909^', S. 461 ff.,
477 ff. Сжатый и содержательный очерк эволюции идеи античности
не реакционер ложно-классик и не декадент-романтик.
Он правильно указывал, с чего нам следовало бы начать
- хотя бы из подражания тем же немцам, начавшим
свой второй Ренессанс. Кронеберг взывал к культурной
пустыне, и предчувствие горя не обмануло его.
Он и здесь остался Кассандрою, невзирая на любовь
к Аполлону. Не заимствованный романтизм, а собственный
домотканый лжереализм, опрокинув романтизм,
и истинный и ложный, с яростью Калибана вцепился
в горло подлинной классичности. И сей чад не прошел.
Всякий язык - продолжает Кронеберг - развивается
сообразно своему небу и своей почве. Язык сообразуется
с правами и образом мыслей народа; литература
должна слиться с языком народа. "Литература
растет в языке, язык в литературе, язык и литература
неразрывны". Другая форма, в которой выражается
ум и творческий дух человека,- искусство. Его
творения также идеи и созерцания поэзии. Поэзия
изображает идеи или реальным образом, или в свободных
творениях духа "непосредственно" через слово. Она относится
к искусству, как внутренняя жизнь к внешней,
как идея к образу. "Наука искусства (эстетика)
принадлежит к области поэзии, но проходит через философию,
как Венера через солнце". Философия в организме
наук уподобляется уму, наука искусства-душа
их, поэзия в искусстве - жизненный огонь, развивающий
формы изящного. "Искусство есть совершенное
соединение реальнаго и идеальнаго, но содержится к
философии, как реальное к идеальному; а посему и
возможно только философии вникнуть в душу искусства,
и философ видит сущность искусства яснее, нежели
сам художник. Ибо как идеальное есть высший рефлекс
реального, так в философе необходимо есть высший
рефлекс того, что в художестве реально". Дух человеческий,
проявляющийся внешне в словесности, проявляется
в истории и посредством истории. История, как
полное изложение внешней жизни народов, есть отпечаток
внутренней, обусловленной внешними обстоятельствами,
жизни. Историю можно рассматривать эмпирически,
тогда она имеет дело с буквою, и это - история
у Фр. Шлегеля (гл. обр. по письмам) дает статья проф. Ф. А. Брауна
Немецкий романтизм (Ист. зап. литературы под ред. проф. Ф. Д. Батюшкова,
Т. 1, особ. стр. 212 ел.).
бытоописательная и прагматическая, или идеально, и
тогда она понимается или философски или религиозно.
Философски мы понимаем историю в ее целости, как
откровение Божества, религиозно - как творение Провидения.
История основывается на синтезе идеального
и действительного, но не через философию, поскольку
последняя уничтожает действительное, а через искусство.
Оно представляет реальные события в таком совершенстве,
что они делаются выражением высших идей. История,
как знание, благодаря этому переселяется в высшую
область идеального чрез искусство и поэзию.
С философией, историей и поэзией в тесной связи
находится мифология, ибо она - древнейшая поэзия,
относящаяся к древнейшей истории, заключающая начатки
религии и философии, облекавшая идеи древности
в народное предание. Она есть связь философии
с историей. Религия, государство, знание, искусство,
история, коротко сказать, все человеческое в ней образует
одно непрерывное целое.
Обозревая все сказанное, можно заключить: "Философия
втекает во все части, как общий дух, все оживляющий,
как ^v/n хосгцои '^ и связует материальную
часть Словесности с формальною. В жизни, искусстве,
науке дух все связывающий есть синтеза,
поглощающая тезу и антитезу".
Как замечательна эта, может быть, впервые русскими
литерами напечатанная триада,- аминь, заключающее
положительное философствование Шеллинга,- так замечательна
и вся статья. Философия Шеллинга, в ее
чистом,- (не в натурфилософском или антропологическом
приложении),-в ее идейном содержании, постигнута
и применена к тому, что должно было быть для
нас понятно и доступно. Кронеберг взывал в пустыне
и, быть может, для культурно-национального самолюбия
нашего было бы менее обидно, если бы его ровно никто
не услышал. Но нашлось чуткое ухо. преждевременно
отдавшего жизнь русской пустыне прекрасного юноши
Веневитинова, откликнувшегося на страсть Кронеберга
*,- Веневитинова, нашего русского Китса:
"Beauty is truth, truth beauty",- that is all
* В ст. о Мерзлякове Веневитинов уже отмечает "Амалтею" Кронеберга:
"она заслуживает особенного внимания", "п ней заключаются
ясные понятия о поэзии".
36 Заказ № 182 561
Ye know on earth, and all ye need to know "".
"Поэзия неразлучна с философией",- вторил Веневитинов.
Однако, that is not all ,- по крайней мере, не
все, что нужно было знать нам. Веневитинов же писал:
"Мы отбросили французские правила не оттого, чтобы
мы могли их опровергнуть какою-либо положительною
системою, но потому только, что не могли применить
их к некоторым произведениям новейших писателей, которыми
невольно наслаждаемся" '^. Этого применения,
этой спецификации не дает и Кронеберг. Не дает, быть
может, потому, что не хотел быть эмпиричным, а для
философского удовлетворения этого требования сам
Шеллинг, строго говоря, оснований не давал. Нужно
было еще услышать, что говорил Гегель. Между тем
света философской рефлексии на нас мы жаждали остро,
потому что в нем видели условие ответа и на вопрос
о новейших писателях, которыми невольно наслаждаемся.
Литературе все-таки самой предоставлялось искать
и ответа и света.
Из официальных представителей науки такого ответа
можно было бы потребовать от Давыдова. Он возбуждал
запросы, от него можно было требовать и ответа
или хотя бы разъяснения. Но Давыдов был профессор,
а не мыслитель. По-видимому, к "нашему" вопросу
он сам пришел лишь тогда, когда все вокруг жило и волновалось
только этим вопросом. Он дождался, наконец,
официального, министерского закрепления вопроса. Но
это закрепление, как мы видели, предрешало ответ,
и литература, которая пришла к своему вопросу не под
руководительством и опекою правительства, хотела уже
не официального ответа, который необходимо и по существу
был эмпиричен. Литература не искала чего-нибудь
идущего против эмпирии, она только хотела света, который
пролился бы на самое эту эмпирию. Она даже
твердо уверена была, что свет разольется над роскошным,
пламенеющим цветами, лугом. После только обнаружилось,
что освещенная эмпирия выглядела хуже эмпирии,
покрытой туманом и скрытой темнотою, где она
могла только подозреваться, и, следовательно, быть
источником одинаково и страха и надежды. Давыдов
был эмпиричен и официален, т. е. был также убежден,
что занимавшаяся заря вожжена самим начальством и
продлится, сколько нужно ему, чтобы привести нашу
эмпирию в состояние, достойное света открытого солнца.
Наоборот, самозагоравшийся свет, свет определявшегося
самосознания, он считал лишь искусственно зажигаемыми
огоньками.
Когда Давыдов (в 31 г.) заместил Мерзлякова на
кафедре российской словесности, он был поставлен в
самые благоприятные условия для завершения того,
что он начал, как воспитатель счастливого Веневитинова
и неудачного кн. Одоевского. От него могли требовать
ответа ясного и всестороннего. Говоря языком Кронеберга,
ядро кометы он указал, он должен был указать
и хвост. Если он этого не сделает, никто не поверит
ему дальше. Так и случилось. Сам он видел комету на
небе, а хвост ее на земле. Он не видел единого небесного
явления, не видел неразлучности, на которую всем указывал
- следовательно, и ему - Веневитинов, и он хотел
сшить официальными нитками нематериальные предметы.
Когда он думал, что своими "Чтениями о словесности"
(1837-38) он разрешил, наконец, эту полуумную задачу,
было поздно. Давыдов был никому не нужен. Когда-то
потом, в другом где-то месте, и на другой "должности",
он умер, и это тоже никому нужно не было '^.
Давыдов сам так характеризовал свои "Чтения":
"Чтения его о словесности" отличаются от всех других
сочинений по сей части философским воззрением"
(Биогр. слов. 1, 283). И это-правда, вместе с словечком
"всех" - правда, даже когда было писано, хотя
писано было в середине 50-х годов,- потому что это -
правда и по сей день. И все-таки это было никому не
нужно, ибо его "Чтения" - странное строение: на эмпирическом
песчаном дне высохшего потока - блеровский
фасад с крышей ему посторонней философической архитектуры.
Действительное содержание книги - традиционная
школьная "поэтика" и "риторика", не проникнутые
никаким единым духом, не одушевленные никакою
идеею, тогда как новая поэтика требовала бы на место
этих формалистических определений и эмпиристических
разделений умозрительного анализа самой идеи "словесности"
и конструкции или "развития" содержания
этой идеи *. Лишь в "Предисловии" к книге и двух
главах, открывающих как бы в форме введения вто*
Сказанное не относится к Курсу IV ("Поэзия драматическая"),
самому ценному и интересному, так как он в значительной своей части
есть воспроизведение Лекций Шлегеля.
36* 563
рои и третий томы сочинения, автор намечает некоторые
свои общие точки зрения. Во "Введении" ко всему
курсу он противопоставляет историю словесности, как
действительное в мире словесного искусства, философии
словесности, как изложению возможности творческих словесных
произведений, при известных условиях изящного.
Согласно этому, цель философии словесности - открыть
законы мысли в слове и через это застигнуть дух в
самом творчестве. Это есть определение, основанное на
противопоставлении постижения и творчества, науки и
искусства,- противопоставлении, которое мы уже встречали
у того же Давыдова и у Павлова, и хотя оно
изложено теперь многословнее, но не глубже и не шире.
Кое-где можно было бы также отметить отражение мыслей,
заявленных в русской литературе - Галича, Кронеберга.
Встречающиеся в книге ссылки на немецкие
авторитеты, в том числе, напр., на Золгера и Гегеля,
не убеждают в том, что Давыдов изучал их и пользовался
ими *. Самое его старание соединить всех в одно
доказывает, что он плохо понимал современное ему эстетическое
развитие, вся жизнь которого состояла именно
в борьбе. Слабее всего он в попытке определить "идею
изящного" (Чт. 16, Курс II). Здесь он начинает как
будто с Шеллинга и передает его точнее, чем в упомянутом
противопоставлении, потому что теперь он противопоставляет
"мысль" и "действие", а "изящное" выступает,
как третье их высшее противопоставление. Но сейчас
же следующее рассуждение о "вкусе" и "гении" подозрительно
напоминает Ватте и лишь дальше становится
ясно, что оно - от Канта **. "Бескорыстное удовольствие"
прямо указывает на Канта, а еще дальше
* Некоторый весьма упрощенный отголосок Золгера я еще готов
признать, но, все-таки, сомневаюсь, чтобы Давыдов Золгера изучал. При
всей своей одаренности и разносторонности он не мог бы понять ни
Золгера, ни Гегеля. И от обратного: если бы он затратил столько
времени, сколько нужно было для одоления их, он не преминул бы
кричать и писать об этом. Вернее, он знал о них только по немецким
рецензиям и рефератам. Один из таковых он перевел в "В. Е." еще
в 1822 г. (июль). Наиболее специфические мысли "Эрвина" - о фантазии,
значении религии, роли иронии, универсального значения "поэзии",
и т. п.- вовсе не замечены и не оценены Давыдовым.
** Вп-рочем, несомненно, сам Кант тут пользовался Ватте, которого
Les beaux arts reduits a unmeme principe '" (1746) были переведены
(Адольфом Шлегелем) на немецкий язык уже в 1752 г. и затем выдержали
несколько изданий.
следующее утверждение о превосходстве изящного в искусстве
над изящным в вещественной природе может
быть отнесено, если угодно, и к Золгеру и к Гегелю.
Наоборот, противопоставление классической и романтической
поэзии в III Курсе уклоняется от обоих и как
будто идет в сторону Аста и Бахмана, а может быть,
и Шлегелей. Изящное, как выражение беспредельного
духа в конечной форме, возвращает нас к Шеллингу, но
также воспроизводит и Аста, тем более, что следующее затем
различение высокого, прекрасного и прелестного, как
гармонии элементов прекрасного, идеи и формы, или как
преобладания одного из них, уже прямо из Аста *. В целом,
таким образом, к характеристике Давыдова следует
прибавить еще одну черту, объясняющую несвоевременность
его Чтений', он соединял и лишал определенности
взгляды, которые высказывались, как взгляды
партийные. Эпохи партийности в литературе суть эпохи
цвета или разложения. В первом случае всякий синтетизм
и синкретизм преждевременны, во втором - они
запаздывают, ибо распад потому и наступает, что синтез
уже не удался. Поэтому-то синкретизм никогда и не бывает
своевремен. Это только - миг: как будто тело
какое-то большое переворачивается с одного бока на
другой, на мгновение замирает в неустойчивом равновесии
на линии переворота, и валится на другой бок,-
эта линия и есть линия синтетизма и синкретизма. В эпоху
выхода "Чтений" Давыдова масса культуры уже
заняла новое положение, резец, обделывавший ее, был
в руке, водившейся вдохновением нового стиля. Давыдов
был только профессор и ничего этого не понимал.
Подводя на последних страницах своих Курсов общий
итог, он в явном противоречии с действительностью говорит
чуждым ей успокоенным тоном о самом тогда
жизненном вопросе, как о вопросе академическом. Он
переносит себя воображением в старую борьбу опыта
и умозрения и удовлетворенно констатирует мирную
картину: они "рука об руку идут в святилище истины".
Отвлеченным от жизни умозрением умы утомились и
возвращаются к ней умудренные опытом, "всех" убедив*
(§19) У Аста: Ei-habenes, Schones, Antmuth u. Reiz "'°.- Разным
отношением формы и идеи определяли род и направление искусства
Шиллер, Ансильон, Авг. Шлегель, Пикте.
шим, что "общее благоденствие зиждется единственно
святою покорностью общественному порядку" (IV, 290).
Такое спокойствие его академический взор видит в результате
и новой борьбы: "Классицизм не почитается
враждебным романтизму; словесность отличает красоты
мировые от народных, согласует изящную форму древней
поэзии с глубокою идеей новой. Отсюда господствующая
мысль о словесности народной, созидаемой
из отечественных элементов". Автор не видит или не
хочет знать о том, что это народное как раз теперь
упрямая загадка, что оно, вопреки профессорскому и
министерскому синтезу, делается, уже сделалось, новым
боевым лозунгом, не к миру зовущим, а к войне, что
если сказанное примирение и состоялось, то состоялось
перед лицом нового общего противника. Но если бы
автор не был убаюкан своим спокойствием, он заметил
бы, что его собственные слова таят загадку там, где
он видел основание для мира. У него против классицизма
стоит романтизм, против "мирового" - "народное". Но
в его апелляциях к "новейшим", как и у других его
официальных коллег, мы не видим обоснования предполагаемого
здесь тождества между "романтическим",
"новым" и "народным". Может быть "народное" вытекает
из "романтизма", порождается им,- это официально,
однако, не разъяснено. Между тем "порождение"
не всегда бывает "мирно" и безопасно. История самих
богов
...Поділитися у соцмережах
