Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...того, что
трансцендентальная философия или наука чистого умозрения
отождествляется с самопознанием. Выход по пути
наименьшей траты умственных сил известен: торная
дорожка психологизма. У конца ее одни присаживаются
в недоуменном раздумий на тему: как же так, пока
не уснут над одним из "таков", а другие тут-то и узревают
обетованную землю,- философия есть психология,
все цветочки - из одного корешка. Павлов от этой дорожки
уклонился, невзирая 'на то, что в первой его
статье у него замечается неясность в определении
"идеального", которому приписывается, с одной стороны,
ноуменальная деятельная сущность, а с другой стороны.
оно же понимается, как возможность (in potentia) *.
В статье "О взаимном отношении" он в "возможном"
находит более философский выход, философия, как чистое
* Но это - основная невозможность и Шеллинга,- трясина, в которую
он провалился и из которой выбраться можно только с божественной
помощью.
умозрение, и есть "решение вопросов о возможности
предметов нашего познания" * .
Таким образом, у Павлова получается отчетливое
разделение видов знания по предмету и по способу познания.
Усвоив, далее, хотя и в весьма упрощенном виде,
шеллинговское противопоставление науки и искусства,
он набрасывает в общем весьма остроумную и удачную
классификацию наук. Она отличается такою же простотою
построения, как и прозрачностью обоснования. То
основное противоположение, которое разделяет природу
и разумение, дает первую пару наук: науки физические,
о природе, и науки психические, о человеке, как существе
мыслящем, одаренном разумом и волею. Условное
и зависимое, к чему человек относит и себя, предполагает
высшее, Творца. Стремясь его постигнуть и
чувствуя свое бессилие, человек переходит от заблуждения
к заблуждению, пока над ним не загорится заря
Веры. Верование, приведенное в систему, составляет
предмет наук богословских. Этими тремя группами не
исчерпываются известные нам науки, следовательно,
должны существовать еще другие предметы познания.
Мы их найдем, когда всмотримся в деятельность самого
мыслящего духа. Павлов теперь кратко резюмирует
мысли, развитые им еще в 1828 г. в статье "Различие
между изящными науками и искусствами" *"° (Атеней,
V). Здесь ход его рассуждения таков. Для возможности
науки необходимы: предмет, или понимаемое,
разумение, или понимающее, т. е. объект и субъект, и* Павлов сам ссылается при этом на "Идеи по философии природы"
Шеллинга (1803, 1-е изд. 1797), но ссылка эта носит характер
случайный,- контекст у Шеллинга иной, чем у Павлова. Вероятно, он
просто вспоминал первоначальную канто-фихтевскую постановку вопроса
Шеллинга.
** Некоторые отступления, которые замечаются здесь, от его первой
статьи едва ли стоят обсуждения, раз автор вообще не выходит из
границ общих утверждений и не делает вывода из производимых им
разграничений.
Науки, следовательно, суть "списки" предметов, составляемые
из понятий и мыслей. Обратно этому, изящные
искусства выражают понятие или мысль. В мраморе
статуи, в красках картины, в звуках музыки, в словах
поэзии общая мысль приобретает особое (индивидуальное)
существование. В целом, это - особый мир понятий,
обращенных в предметы, "новая Природа", где
зиждитель-человек, отражение Зиждителя вселенной.
С точки зрения основания изящных искусств (мысль)
и цели (обращение мысли в предметы), искусства составляют
один ряд, но с точки зрения средств (звуки, образы,
слова), их три вида, как бы три царства новой
природы: музыка, искусства изобразительные и словесность.
Подобно природе Творческой, эта создаваемая
человеком природа становится предметом исследования,
как действительный мир.
Напомню, что до Павлова в общем, смутном
и неразвитом виде Давыдов высказал уже мысль:
"Обратно осуществите мир идеальный - вы получите
идею Словесности или искусства по преимуществу"
(Вступ. лекц... 1826, стр. 40). С точки
зрения Шеллинга, по его "Системе трансцендентального
идеализма", в этом нельзя не усмотреть
заметной симплификации. Схема Шеллинга такова:
представления по отношению к предметам суть или
копии (отношение теоретическое, необходимость),
или образцы (отношение практическое, свобода).
Чтобы объяснить гармонию между ними, нужно
допустить одну творческую деятельность: создающую
объекты, копирующую их и дающую образцы
им. В ней состоит тождество деятельности бессознательной
и сознательной, природы и интеллекта,
знания и хотения, вследствие чего она может
быть названа также слепым интеллектом и бессознательною
волею. Ее продукты в одно и то же время
- слепой механизм и целесообразность, т. е.
они целесообразно определяются, но целями не
объясняются. Телеология в субъективном интеллекте,
в сознании, и есть не что иное, как деятельность
эстетическая или художественная. Реальный мир
объектов природы и идеальный мир искусства -
продукты одной деятельности. По "Системе трансцендентальной
философии" теоретическая философия
познает мир, практическая приводит его в
порядок, а философия искусства творит его. Однако
и симплифицированная схема Павлова воспроизводит
Шеллинга не только по духу, но и по
букве, как можно видеть, напр., из следующего
заявления Шеллинга: "das Subjektive in ihm [dem
Klinstlerj tritt wieder zum Objektiven, wie im
Philosopher" stets das Objektive ins Subjective aufgenornmen
wird. Darum bleibt die Philosophic, der
inneren Identitat mit der Kunst ungeachtet, doch
immer und nothwendig Kunst, d.h. real" (Vorles.
lib. d. Methode des akadem. Studiums. 1803. 2.
Aufl. 1813.-WW. V. S. 349) ^
"Списки" новой природы суть науки словесные и
теория изящных искусств. Павлов воспроизводит это же
противопоставление в "Общем чертеже наук" и присоединяет
к первым трем четвертую группу наук - словесных.
Несколько немотивированно,- хотя приискать эти
мотивы вовсе нетрудно,- к этому присоединяется пятый
предмет - мир политический и соответственно - науки
политические. Наконец, не умея определить новую предметную
область, Павлов обращается к способам познания
и, связав познание богословское с откровением,
познание прочих четырех групп наук - с "опытностью",
он оставляет место для предмета, постигаемого умозрением.
Положительные * науки познают свой предмет в
действительности (как он является в пространстве и
времени), на долю же умозрения приходится возможность.
Что этим сам Павлов указывает не только "способ"
познания, но и специфический предмет, этого он
не чувствует. Тем не менее, шестую группу наук -
умозрительных или философских - он подразделяет
.опять-таки как если бы следовал сознательному противопоставлению
области умозрительных предметов. Это -
идеи, как начало явлений, с одной стороны, с наукою
идеологией, и формы, явления идей в пространстве и
времени, с другой стороны, с наукою математикою. Идео*
Под положительными науками следует разуметь, в противоположность
"предположительным" (теориям), те, которые ограничиваются
изучением явлений со стороны их свойств и действия, а не в их
сущности, не в том, что предмет есть сам по себе. При одних и тех
же фактах теории могут быть различны (ср. Физику, 1, 19). След.,
нельзя думать, что в классификации Павлова философия противопоставляется
первым пяти группам наук, как наук положительных; они
состоят из положительных "сведений" и теорий, философия есть чисто
умозрительная наука.
логия и математика составляют одно целое - философию,
как науку чисто умозрительную.
С точки зрения этого разделения, само собою
раскрывается слабое место Физики Павлова, где
он признает для физики лишь два способа исследования:
опытность (наблюдение и опыт) и
умозрение, считая пережитком вольфианский третий
способ познания-математический (1, 17 ел.). Непонятно,
почему рядом с .опытом и теорией математика
для физики есть только, хотя бы и "весьма
значительное", пособие, подобно, напр., логике?
Возможно, что Павловым здесь руководила боязнь
"механизма" и склонность к динамизму. - Ф. Менцов
в Ж.М.Н.П. (1840, II, "Обзор русских газет
и журналов", стр. 70-75) сделал несколько замечаний
по поводу статьи Павлова. Из них интересно
одно: указание на недостаточное различение
наук психических и философических. Если первые,-
возражает он,- изучают человека, а вторые
- все предметы, являющиеся в пространстве
и времени, но со стороны возможности, то человек
должен быть включен в разряд предметов
философских. Непонятно, почему автор того же не
сказал о науках физических. Но Павлов отчасти
виноват: "возможность" - не "сторона" предмета,
а особый sui generis '^ предмет, и, следовательно,
между психологией (эмпирической) и философией
- такая же разница, как между опытом и
умозрением вообще.
Таким образом, в литературной форме Павлов не
вывел философию за пределы общих определений и лишь
обещающих намеков. Такова же была, по отзывам его
слушателей, его преподавательская пропаганда *. Павлов
взвинчивал интерес и покидал заинтересованного.
Как не-философ, он, вероятно, и не мог дать большего;
вероятно, он и сам не мог бы сказать, куда дальше
идти и как войти внутрь философии. Впрочем, нужно
* Суждения слушателей о лекциях Павлова см. у Боброва, "Философия
в России", В. IV, стр. 20-35.
сказать, что это есть особенность самого шеллингизма.
Последний оставлял своего адепта перед множеством
дверей,- в любую ему предоставлялось войти с философским
сознанием, но где сама философия, никто, включая
Шеллинга, хорошенько не знал. И толкались в двери
теософии, натурфилософии, антропологии, философии
искусства, философии истории, всюду вносили новый дух,
вызывали в умах брожение и неудовлетворение. "Онтология"
была осмеяна, "критика ума" отвергнута, "наукоучение"
превзойдено. Шеллингом было объявлено, что
философия есть наука об абсолютном, и в то же время,
что все науки суть части единой философии, т. е. стремления
причаститься познанию (an dern Urwissen teilzunehmen).
Что задача философии не в том, чтобы вербовать
себе абсолютное, разъезжая по научным провинциям,
и что, может быть, суть философии не в нашей
погоне за абсолютным, а в том, что философия есть
то место, где абсолютное само приходит к знанию о
себе,- к этому пришла лишь следующая смена философии,
нашедшая себе пророка в лице Гегеля. Сам Шеллинг,
пока не бросился очертя голову в теософию, долго
раздумывал и должен был недоумевать, отчего его философия
только амальгамирует другие науки и не поддается
ковке, а, напротив, при малейшем его движении выскальзывает
из рук и разбрызгивается мелкими каплями.
Павлов насаждал шеллингианство на почве скудной
и некультивированной. А из сказанного видно, что шеллингианство
по существу таково, что его надо не насаждать,
а прищеплять - к ростку хотя бы дикому, но
живому. К чему же можно было у нас сделать такую
прищепу? Науки у нас еще не было, но возникала уже
литература. Павлов много сделал тем, что "привез из
заграницы" шеллингианство, выступил с ним в общелитературных
органах и сам учредил один из них. Павлов
воодушевил многих: и товарищей по работе и учеников.
Довершать им начатое должны были другие.
Ближайшим образом его учениками, заявившими
себя в ученой и литературной работе, называют И. А. Галахова
и М. А. Максимовича. Оба начали как натуралисты
и натурфилософы. Не случайно оба закончили
как словесники. Галахов в "Московском Вестнике" в
первый же (1827) год его существования поместил
статью "Четыре возраста естественной истории", где в
свойственной самому Павлову общей форме развивает
мысли своего учителя. Естественная история, в младенчестве
выражавшая лишь непосредственное удивление
человека перед природою, уже в руках Аристотеля и
Плиния, в свою юношескую пору, переходит к наблюдению.
На закате ее юношества появляется Линней,
силится подвести рассеянные наблюдения под общие
правила и представить природу в системе. Мужественный
образ науки должен довести до конца это предприятие.
Отрицать эмпирические сведения так же безрассудно,
как признавать их главными или единственными.
Эмпирический и аналитический способ исследования
не может открыть внутренней идеальной стороны
природы. Между тем полная и единая система должна
свести все явления, все существа и все действия природы
на идеи так, чтобы из одного высшего начала
можно было вывести все развитие природы, как неорудной,
так и органической. Здесь превосходство способа
умозрительного и синтетического - очевидно. Ни
тот способ, ни другой, сами по себе, не могут удовлетворить
требованиям ума, но соединение их, идентитизм,
доставят нам истинное знание предмета. Таковы результаты
новейших изысканий (№ 17, стр. 40-58, ст. не
подписана, в оглавлении: "№"...).
Статья Галахова типична по отсутствию в ней философии
с присущими философии анализом, критикою,
своим "умственным" предметом. В лучшем случае, это -
популяризация популяризованных Павловым методологических
упрощений. Но, в самом деле, куда
с этими предпосылками углубляться? Идти к
испытанию самой мысли, как такой, можно, когда
эта мысль не спит, а работает, и притом
над чем-нибудь определенным. Работы-то этой самой
и не было. Максимович пробует ее найти для
себя. Он погружается в само естествознание. Но тут -
фатум шеллингизма: он оплодотворяет науку и тем самым
теряет в ней свою самостоятельность. Зачинается
жизнь науки как такой. И чем добросовестнее служение
науке, тем меньше с ее ростом в ней следов
оплодотворившей ее философии. Специальная задача -
из развитой науки выкапывать вновь особую "научную"
философию есть затея позднейших эпох, когда налицо
развитая наука, за деревьями которой перестают видеть
уже философию. Деятельность Максимовича -
весьма показательна. Чем глубже он погружается в
естествознание, тем дальше он от Павлова *. Ему принадлежит
несколько десятков книг, статей, заметок и
рецензий по естественным наукам, где школа Павлова
время от времени сказывается, как слабое, бессильно
замирающее эхо. И, по-видимому, лишь однажды Максимович
попробовал говорить о самой философии -
в "Письме о философии" (Е.П. Ю-ой), помещенном в
"Телескопе" Надеждина (1833, ч. XV, № 12).
Вопрос ставится в общих "школе", бледных "методологических"
очертаниях, и тем не менее Письмо выдает
большую интеллектуальную тревогу. Максимович
дает почувствовать, что философия в их понимании попадает
в скептический тупик, и чтобы выбраться оттуда,
нужно перелезать через какие-то стены, сбросив с плеч
бремя самой философии. Философия, как любовь к мудрости,
не может быть построена на расчетах одного
"разума", нужно сердце,- (самая скорая, но неумная
"поправка" тех, кто, при недостатке философского понимания,
хочет сохранить вид, по крайней мере, мудрого).
"Разум кичит, любовь созидает. Истинная, живая мудрость
разума утверждается на любви\" Но вопрос, конечно,
не здесь,- Максимович видит ясно. "Кого люди
не называли философом? Про что не говорят они люблю?
Но что есть наука философия? Какой предмет ее?.."
И Максимович начинает качаться на скептических качелях.
Что философия может быть наукою, это доказывают
курсы философии. Но она не есть особая, отдельная
наука. И ее особливым взглядом является стремление
проникнуть во внутреннее значение и в единство пред*
Неудивительно, поэтому, что он, в конце концов, вступил в полемику
с самим Павловым. В "Московском Телеграфе" были помещены
его статьи: "О физике Атенея" (1828, ч. XX, 7 апр., подпис. М.) И
"Комментарий на возражения Атенея" (ib., XXI, № 10, май; подпис.:
М. М.) "°, в "Северной Пчеле" - "Разбор "Оснований Физики" Пае'
лова", ч. 1. (1833, №№ 192 и 207).-Статьи в "Телеграфе" не по.чешали
Максимовичу сотрудничать в "Атенее" Павлова, впрочем, по вопросам
литературной критики, а не натурфилософии или естествознания.
В 29-м году (ч. II, апр.) была помещена его статья "О поэме
Пушкина "Полтава" в историческом отношении".- [По поводу подписи
под статьею "О физике Атенея" проф. Сакулин спрашивает: "Не
Максимович ли?" В весьма полной (где пропущено, однако, разбираемое
в тексте "Письмо о философии") библиографии сочинений Максимовича,
составленной А. И. Соболевским и Иконниковым, засвидетельствована
принадлежность обеих статей в "М. Телеграфе" Максимовичу
(Биогр. словарь профессор. Универс. св. Владимира,
стр. 395)].
метов. Но тогда она может быть во всяком произведении
ума, может входить в поэзию, может простираться на
жизнь. Философ по преимуществу тот, кто сводит главнейшие
отрасли знания к общему началу и развивает
их в стройной системе. Но все найденные систематиками
общие начала всегда утверждались ими в их собственном
частном значении, все они, разлившис.ь и
освежив на время поле нашего знания, входят затем в
тесные берега и вливаются в море истории философских
систем. Кроме того, теперь от каждой науки требуют,
чтобы она была системою, и философия уже не введение
или заключение к науке, а вся наука должна быть
философическою. Предметом философии, поэтому, может
быть всякий предмет нашего познания, до малейших
своих подробностей. Оттого философия принимала на
себя разные науки: богословие, психологию, логику,
математику, метафизику, физику, "в наше же время
главнейшие вопросы ее связаны с наукою историей";
оттого философия бывала схоластицизмом, формализмом,
материализмом, критицизмом, мистицизмом и пр..
"и наконец она получает характер исторический-!". Изведав
столько идеалов, надежд, увлечений, философия
научилась дорожить действительностью, желает согласить
в себе разум и сердце, полюбила гармонию жизни
и старается одушевить ею все ей доступное.
Предчувствие новой, "исторической", философии достойно
внимания, но это - не то гегелевское умонаклонение,
сознание методологической и принципиальной
ценности которого мы встретили у Гогоцкого. Не есть
также это и тот "историзм", который переводил романтизм
в "реализм", пока не был вытеснен натурализмом.
Скорее, это - также форма скептицизма, позже поразившая
некоторые течения европейской мысли и выразившаяся
в признании за философией права только на
историю философии. Быть может, для Максимовича дело
обстояло еще проще: передним клубился кузеновский
туман. Он обращается к своему другу, издателю "Телескопа",
с "Запискою", в которой тот призывает снять
друга с качелей. Зная, что последний также считает
философию мировоззрением -"образом мыслей", поставляет
ее в "высшем эклектизме" и соглашается, что
прохождение ее должно более состоять в "истории
систем", чем в "догматике", и сознавая, что он сам
оставил вопрос о философии, как особой науке, нерешенным,
он перелагает свое затруднение на Надеждина.
Куда же, спрашивает он, после того как объявил, что
философия распределяется по наукам, девать вопросы
о добре и зле, назначении человека, о сущности знания,
наук и самой мудрости? И в чем их единство? А если
на эти вопросы должна отвечать не особая наука философия,
то к каким наукам их отнести? "Вот задача,-
заключает он,- разрешение коей я желал бы от твоего
систематизма".
Надеждин в ответ признается, что предмет сей издавна
был его любимым, задушевным предметом, и
обещает поставить для себя "приятнейшую обязанность
отвечать на оный". Но вместо ответа издателя печатается
новое "Письмо к издателю Телескопа о философии"
некоего В. Перцова (датировано: Чернигов, 1833.
Ноября 15),-любопытное тем, что автор, не чувствуя
себя связанным никакою академическою noblesse '",
ставит точки над всеми "и" Максимовича. Максимович
оттолкнулся от философии и не умел вновь к ней причалить;
его земляк и вовсе пустился в открытое море.
Письмо Перцова написано не без подъема,- к которому
вообще почему-то вдохновляет отрицание философии,-
в хорошем тоне, хотя и с заметным беспокойством. Его
цель - не ученого, известного трудами, а скромного любителя
мудрости, он хочет "принести и свою лепту на
алтарь общего служения науке, на коем - обращается
он к издателю - сожигаете вы ей от себя чистыя жертвы"
(Телеск., ч. XVI, 553-566).
Недоверие к философии, как науке, распространявшееся
у нас прежде, чем мы даже только поняли,
что такое философия как наука, по-видимому, не было
в 30-е и 40-е годы фактом редким. Но как учесть то,
что происходило на всем пространстве империи?
Поневоле приходится единичные известные факты
принимать типически. Интересны, конечно, не те
сомнения и отрицания, которые внушались официальным
богословием, а те, которые проистекали из
внутренних мотивов. Неинтересно, поэтому, и философское
скоморошничание - sit venia verba '^, невзирая
на изумление, которое вызывает литературный
талант, ученость и лингвистический гений Сенковского
- "Библиотеки для чтения". Интересны только
такие явления, как "Письмо" Перцова, интересны
и как факт, и по своему характеру - углублен34
Заказ № 182 529
ности, вдумчивости, просто некоторого знания. Для
подтверждения выставленного тезиса о "недоверии"
можно было бы сопоставить с "Письмом" некоторые
литературные явления, хотя и стоящие далеко его
ниже по вдумчивости и литературному выражению.
Напр., уже цитированное Введение к познанию философии
или вышедшую в Москве в 1839 году книгу
Феофила Гайдебурова, "Нынешний способ познания
и новый способ познания". В этой книге, лишенной
элементарных литературных достоинств, все же не
без остроумия вскрываются слабости и неясности
догматической традиционной логики. Жаль только,
что автор не ограничился одною критическою частью.
Все его открытие - в том, что "в природе все,
что ни есть, есть явление, и каждое явление имеет
свое основание, и каждое основание имеет свое
явление, и каждое явление есть особенное явление,
и каждое основание есть особенное основание" (107).
А потому, "оставив мышление, отвлечение и всякое
заключение", следует "познавать явления, познавая
их основания, и познавать основания, познавая их
явления" (119). Тут, если угодно, есть больше основания
говорить об русской антиципации '^ Милля,
чем по поводу Сидонского. К таким же примерам
разочарованного скептицизма, с переходом от
"разума" к "вере", нужно отнести и д-ра Ястребцева,
о котором речь ниже.
Автор Письма к издателю "Телескопа" сразу объявляет
свой козырь: философия, как наука ума, задача ложная.
Мы рождаемся с любовью к философии, зародыш ее с
летами прозябает, произрастает, приносит плоды и цветы,
но не плоды ума. Философия есть не наука, "а знание,
любовь к мудрости". Рассудок, ум ограничивает философию
знанием внешним, предмет ее лежит перед ним,
как мертвое тело, которое ждет своего воскрешения,
как бесцветная тень, которая ждет жизненного света.
Что же есть знание не внешнее? "Знание, знание - есть
альфа и омега всей проблемы философии.- Знание есть
живое присвоение истин, таящихся в природе, человеком,
снимающим покров с ее лица. Жизнь сия возбуждается
не умом, но чувством; а чувство находится в тесной
связи с жизнию - с духом". Философии мы научаемся не
из школьных выводов и раздробления условных форм
мышления, а раскрывая книгу природы, книгу человечества,
и читая письмена их с пламенным желанием
познать себя и угадать отношение свое к миру. "Теперь
философия представляется нам, как наука. Признав все,
что в ней есть святого, отвергнем унижающее ее название
науки, которое ей приписывали столь долгое
время, разрушая сим великое и стройное ее бытие в
человечестве". Род человеческий от первых попыток
познания природы до высоких сближений опыта с умозрением
трудился над решением великой задачи бытия.
Естествознание новейшего времени выпутало его из сетей
заблуждения, из крайностей обращения науки о жизни
в искусство, светлых представлений истины в темные
доводы разума. Автор вздыбается, охваченный алогическим
пафосом: "Теперь назовите философию наукой;
дайте ей в удел те жалкие формы, коими так безщадно
издевались над высокою природою ума; то лжеумствование,
которое находило удовольствие вооружаться орудием
сатиры и диалектики; ту бесцветную схоластику,
которая, как яркая заплата, блестит на жалкой порфире
философии, убранной многими веками! Чем вам представится
философия?.. Сухою коркою, которой едва ли
достанет для дневного пропитания ума, алчущего
знания!" Философия должна быть основана на знании
живом, чувственном природы и человека. Она должна
быть живым открытием, переводом тайн природы в ум
наш. Труд бесполезный объединить и обобщить в полную
и стройную систему всю великую массу знаний о природе
и человеке. Где науки, системы философии? Труды
мыслителей - живые доказательства бесплодных усилий
ума создать философскую систему. "Итак, нет системы
для философии! Скажем более, быть не может". Сооруженный
многими веками и верованиями храм ее - с первого
взгляда, бесформенное здание, но в частях его,
"носящих образ духа народного, где оные создались",
удивляющая стройность. Таковы все системы философские
древних, в Индии, Египте, Греции. Давать им
систему науки безрассудно. Наше время имеет свою задачу
знания о природе и человечестве. "Свиток первой развивает
пред глазами нашими естествознание: последний
- критика и история". С их помощью мы не заблудимся
в лабиринте умствований, коим скоро-скоро
дадут смешную форму тривиальности. "Тогда прощайте
критики чистого Разума, идеологии, метафизики, тщетные
словопрения ... Создайте, народы современные,
34* 531
триумф нашему поколению за искупление вас от нечистоты
греховной заблуждения. ... Преклоните колена
пред первым, положившим камень в основании храма
естествознания!" Сделаем любимым предметом наших
изысканий "наше естество". И это не будет смещением
поэзии и философии; мы только выводим их из одного
источника жизни и не называем их науками. В этом
автор и хочет видеть "ключ к таинствам нашего романтического
направления".
Нетрудно заметить кровное родство этого "романтизма"
с тем же шеллингианством. Максимович и Перцов
оторвались от одного места. Но Перцов смелее бросается
в волны отрицания и иррационализма,- в целом ряде
своих суждений он прямо как будто антиципирует
Фейербаха. Однако терминологическая неустойчивость
Перцова, как "скромного любителя" только мудрости,
не
...Поділитися у соцмережах
