Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...ыми членами университета Рунич, Карнеев*,
Кавелин (директор Петерб. универс., сподвижник
Рунича), Попов (директ. департ. нар. проев., сотрудник
Голицына, ревностный последователь хлыстовской секты
Татариновой), и под.'"' Некоторые профессора стали
читать собственные предметы в обличительном смысле,
другие искали в них подтверждения истин Св. Писания.
Профессор математики находил выражение премудрости
Божией в прямоугольном трехугольнике, профессор
анатомии - в строении человеческого тела. Некоторые
науки, как, напр., геология, перестали преподаваться,
так как они во всех своих теориях противоречили
* 3. Я. Карпеев, попечитель Харьк. уч. округа. Когда Магницкий
представил в Гл. правд, училищ проект об уничтожении философии,
на том основании, что преподавание ее невозможно без пагубы религии
и престола, то бывший тогда же членом правления Карнеев в
своем "мнении" осуждал философию за то, что она ни во что не ставит
чорт.а и волшебников, тогда как чорт и колдуны много производят
бед на свете.
29* 451
св. Писанию. Один из профессоров так определял принципы
своего преподавания: "да будет началом моего
слова Всеблагий Бог; да будет началом моего слова
могущественный Александр, ... да приимет начало слово
мое от соизволения знаменитейшего нашего попечителя..,".
В Петербургском университете в актовой речи
(1823) проф. Дегуров (Dugour), приобретший еще
в Харькове - по делу Шада - опытность в доносах
и услужении, по мысли и указаниям из министерства,
возвещал о водворении новых начал и в столице.
Священный союз, по его толкованию, остановив
развитие нечестия и опасность, грозившую цивилизации,
побудил правительства удалить из преподавания
вредные учения. Университеты имели право
отвергнуть и преследовать ложные и пагубные начала
новейшей философии. Справедливо осуждено учение
о воображаемой древности вселенной, противоречащее
свидетельству св. Писания о сотворении
мира. Всеобщая история должна доказывать превосходство
монархического образа правления. И т. д.
Когда после шести лет своего управления (в 1825 г.)
Магницкий на экзамене студентов произнес речь, он мог
с полным сознанием услуги, оказанной правительству,
констатировать, что Казанский университет - "единственный
по своему достоинству. ... В то самое время,-
говорил он,- как лжеименная философия, отравляя все
науки и даже словесность и самые искусства тлетворным
своим ядом, беснует умы на Бога и царей, в университете
нашем самый яд сей претворяется в целительное средство
против буйной гордости разума. ... Вместо тех буйных
мечтаний некоторых германцев, кои возникли со
своевольством Лютеровой реформы и так лживо называются
ныне философией, ... принята у нас та здоровая,
истинная, беззатейная философия, которая прямит и
изощряет умы, с которою жили счастливо отцы, верные
Богу и царям, в которых воспитаны и образовались
отличнейшие мужи нашего отечества, светила нашей
церкви" *.
Магницкий толковал волю пославших его и задавал
тон. Рунич меньше рассуждал, достаточно кривлялся
* С наилучшею полнотою ревизия и время попечительства Магницкого
в Казани изложены у Н. П. Загоскина, "История И. Казанского
Университета за первые сто лет его существования". Т. III.
Каз. 1904. Ч. 3, 1819-1827; стр. 253-576.
и усердно исполнял. Карнеев в Харькове старался пахнуть
тем же запахом. Голицын, представляя в комитет
министров дело профессоров Петербургского университета,
заключал его выводом, которому придавал общее
значение: "Системы открытого отвержения истин ев,
Писания и христианства, соединяемые всегда с покушением
ниспровергать и законные власти,- сии ужасные
системы, заразившие головы новейших ученых, были
последствием отпадения от веры Христовой и причиною
всех народных мятежей и революционных бедствий,
которые потрясли многия государства, пролили потоки
крови и ныне еще не перестают нарушать спокойствие
Европы". Голицын, как и Магницкий, исходил из идеи,
выраженной в декларации Священного союза. Последний
мог не считаться с фактами, но те, кому надлежало
осуществлять его идеи, наталкивались на непреодолимый
факт "ужасных систем", и потому с их стороны было
безумием вступать с ними в борьбу путем частичных
поправок и переделок в русском просвещении. Как ни
широки были замыслы Магницкого, который хотел придать
своей инструкции силу, обязательную для всех
университетов, он был ничтожно смешон перед лицом
европейской науки. Потому-то и в своем отечестве он,
в конце концов, мог бороться лишь с лицами, а не с
идеями. Нужно было бы реформировать самую науку,
но это было бы не под силу даже и Меттерниху *.
Как реагировало на все это общество? Количество
студентов таяло во всех университетах, а в Казанском
университете на всех факультетах был всего 91 студент.
Пришлось прибегнуть к казенным стипендиям.
В остальном общество, как такое, никак не реагировало:
не протестовало, не поддерживало единичные голоса
возмущения **, считало, по-видимому, вместе с правительством,
что ему виднее, что просвещение - его дело и
* Довольствовавшемуся переводами теософических трактатов, но не
помышлявшему о полной "Реформе науки". Это могло быть задумано
и сделано лишь спустя сто лет, в наше смелое время и в нашем смелом
отечестве. (Меттерних перевел на нем. яз. Theologia mystica Пордеджа.)
** К таким единичным голосам относятся, напр., голоса Уварова,
Паррота. Но даже такие влиятельные и просвещенные люди, как,
напр., Карамзин, называвший министерство Голицына министерством
затмения, не считали нужным вмешиваться в дело. Наследник престола
Константин издевался, опасался "средних веков", но также предпочитал
оставаться в стороне.
больше ничье. Магницкий знал среду, в которой дей
ствовал, ибо действовал смело, и, пожалуй, его характеристика
русского общества правильна и дает достаточный
ответ на наш вопрос. "В характере шумных мнений
нашей публики,- заявлял он,- всегда приметить можно
два направления: первое - слухи, рассеваемые для впечатления
на мнение высшего правительства, дабы увлечь
его в свой смысл; и потом второе - не далее, как на
другой день после решительного его поступка, молчать
и думать согласно с ним..." Мы истолковали бы ошибочно
это заявление, если бы думали, что оно потеряло
свою правильность с концом эпохи Магницого и Голицына.
Магницкий кончил плохо,- князь тьмы сыграл с ним
свою шутку,- он написал донос на вел. князя Константина
Павловича, который принял под свое покровительство
одного из изгнанных профессоров, и, поблагодарив
Рунича за предоставленную профессору возможность
посвятить силы военным училищам, просил изгнать из
университета еще нескольких полезных ему людей. Донос
на великого князя попал на стол к императору Николаю.
В сопровождении квартального Магницкий был
выслан из Петербурга в Казань, и в университет была
назначена новая ревизия, осудившая систему Магницкого,
раскрывшая всякого рода злоупотребления, а среди
студентов - холодность в делах веры, нетрезвость, писание
предосудительных стихов и буйный характер. Сам
Магницкий, конечно, не рассчитывал на постигшую его
участь. Когда близкими к Аракчееву архимандритом
Фотием и митрополитом Серафимом была начата кампания
против Голицына, Магницкий примкнул к ней,
может быть, в расчете занять место Голицына. В действительности,
в результате сложной интриги, более
характерной для наших нравов *, чем интересной для
истории идей, на место кн. Голицына попал адмирал
* /7. Шебальский в ст. "А. С. Шишков, его союзники и противники"
("Рус. В.", 1870, ноябрь) приходит к заключению: "В каждой стране
могут быть люди, подобные Шишкову, Серафиму, Фотию, даже
Аракчееву, и везде могут они достигнуть известного значения, благодаря
заслугам, оказанным на известных поприщах и при известных,
случаях; но не везде влияние их может быть так зловредно, как оно
было у нас. Мы видели, в какой глубокой тайне, в каком таинственном
мраке разыгралась интрига, направленная против князя Голицына:
в этой тайне, в этом-то мраке и заключается ее ядовитость" (стр. 251),
Шишков* (1824-28). Обскурантизм, как и глупость,
имеет множество форм. Это была смена форм. .Наши
историки немало рассуждали о том, какая форма была
хуже, но идейная и психологическая сторона этих форм
еще недостаточно исследована. Можно судить только по
некоторому общему впечатлению и имея в виду черты
исключительно типические.
Одно обстоятельство бросается в глаза. В походе
на просвещение со стороны Голицына и компании наше
духовенство в целом и в своих видных представителях
не принимало участия **. Напротив того, Фотий и Серафим
в своем походе против Голицына, какую бы роль
тут ни играли личные мотивы, располагали, несомненно,
и мотивами идейными, и притом разделявшимися
в общем духовенством. И это понятно: атеизм, ереси,
сектантство - не такие враги всякой религии и реальной
церкви, как теософия. Из среды протестовавшего
духовенства вышли некоторые сочинения, направленные
против так называемой "мистики" *** Библейского об*
Шишков, образовавший вскоре по вступлении в управление
министерством Комитет, имевший одною из задач выработку проекта
общего устава для университетов и училищ, назначил в этот комитет
членов Гл. правления училищ: Муравьева-Апостола, Магницкого и Казадаева.
(Сб. Расп., 1, № 254, стлб. 533). Председателем был Муравьев,
но все дела вершил энергичный Магницкий (ср. "С.-Петербургский
университет в первое столетие его деятельности. Материалы по истории".
Т. 1. Под ред. С. В. Рождественского. Пгр., 1919, стр. LXXI).
** М. Филарет (тогда еще архимандрит) был членом Библейского
общества, рядом с католическим епископом (Сестренцевичем), лютеранскими
и англиканскими проповедниками, а также членом Гл. правления
училищ, но в последнем не разделял крайних мнений своих сочленов
и открыто восставал против них. Преследования и нападки,
которым он сам подвергся в министерстве Шишкова, вызваны были,
вероятно, в большей мере характером его личности, чем убеждений.
(Кроме Филарета, членами Библ. общества состояли митр. Михаил,
ректор Иннокентий).
*** У нас "мистикою" называют, что кому нравится,- или, чаще,
не нравится. В действительности, может быть, в кружке Голицына
и были один, два мистика (в чем я, впрочем, сомневаюсь),-но по
существу это был кружок и течение теософские. Теософ - вояжер
по всем религиям, наукам и "ведениям". Он катается во всяком экипаже
- религиозном, мистическом, естественнонаучном, философском,
магическом, оккультном, телепатическом. Существенной связи у него с
ними так же мало, как у любого седока с нанятым им экипажем. Теософию
можно было бы также сравнить с тряпкою, которая всасывает
в себя и воду, и вино, и грязь. Нужно иметь особый склад ума, чтобы
вследствие этого тряпку считать источником чистой воды или вина,-
что бы она ни всосала, она отдаст только грязь. Теософ-мистик, в
идее, то же, что кинжал из пробки,- обман возможен только, пока
пробка - в ножнах от настоящего стального клинка.
455
щества и покровительствуемых им изданий и переводов.
Из этой же среды направлялись соответствующие доносы
в высшие сферы. Наконец,- впрочем, когда Голицын
уже пал,- в 1825 г. по указу Синода при конференции
Петербургской духовной академии был учрежден
комитет для рассмотрения книг, "заключающих,
под видом истолкования Св. Писания, развратные и
возмутительные лжеучения, противные гражданскому
благоустройству, догматам и преданиям нашей Церкви,
и напечатанных в частных типографиях без разрешения
св. Синода". Сюда входили сочинения Бёме, Штиллинга,
Эккартгаузена, г-жи Гион, Дютуа и "Сионский
Вестник". Комитет был составлен из двенадцати "образованнейших
и довереннейших лиц здешнего (петербургского)
духовенства". В то же время было сделано
распоряжение об изъятии этих книг из употребления
и из библиотек учебных заведений. Сверх рассмотрения
книг, присланных из Синода, комитет должен
был открывать и доносить о других вредных для православия
и благонравия книгах. В виде генерального
отчета комитету было поручено составить обзор того,
как это вредное направление началось, развилось и какие
принесло плоды. Комитет, достаточно огражденный от
вторжения любопытства, меняясь в составе, работал
около двадцати лет. (Чистович, "Ист. Спб. Д. Ак." стр.
420-421; ср. Котович, "Дух. цензура", 424-431).
В чем же была разница между новою идеологией
и идеологией свергнутого министра? Шишков и его сторонники
упрекали Библейское общество и его литературу
- неопределенно в зловерии и ереси, а более определенно
- то в католицизме, то в протестантизме.
О влиянии то протестантизма, то католицизма говорят
и современные историки. Наконец, все говорят о мистицизме.
Между тем вся так называемая "мистическая"
литература, выходившая в царствование Александра и
раньше, мистического заключала в себе немного. Это
была литература по преимуществу теософско-назидательного
и масонско-моралистического содержания. В ней
больше признаков систематизирующего гностицизма и
морализирующего пиетизма, чем ни в какие правила
не укладывающегося, всегда свободно-опытного мистицизма.
Отличительным ее теософическим признаком является
как раз то, что она не конфессиональна и более
похожа на эклектическую смесь или гностическое отвлечение
из разных религиозных и церковных доктрин. Все
эти Бёме, Штиллинги, Эккартгаузены и им подобные
"мыслители" столь же мало могут быть названы католиками,
как и протестантами. И, в сущности, для Магницкого,
как и для других истолкователей декларации
Священного союза, эта литература была самой подходящей.
Стоило бы трем христианским монархам, первым
подписавшим договор, заговорить каждому на языке
своего христианства, чтобы вместо христианской
симфонии получилась полная диафония. Победа Фотия
и назначение Шишкова министром означали наступление
у нас внутреннего кризиса в самой идее интернациональной
реакции. Таким образом и произошла лишь смена
типа обскурантизма и его идеологии. От туманной теософии
возвращались к родному национальному православию
и церкви.
И действительно, Шишков, уже после восстания
14 декабря, приводя в связь с ним теософическую литературу,
утверждал, что из нее - "все лжемудрствова:;ия
о так называемой внутренней церкви (т. е. никакой) ",
и т. д. Напротив, Голицын, нападая на одно сочинение,
обличавшее теософическую литературу и бравшее под
защиту "греко-российскую церковь", видимо, с раздражением
писал: "Защищение наружной церкви против
внутренней наполняет всю книгу. Разделение, непонятное
в христианстве! Ибо наружная без внутренней церкви
есть тело без духа. Вообще понятие о церкви представлено
в превратном виде: ибо, где говорится о церкви,
везде видно, что одно духовенство принимается за
оную". Сам Фотий в Записке, врученной Александру,
о министерстве Голицына, доказывал, что Голицын намеренно
ввел министерство духовных дел и слил его с
министерством просвещения, чтобы духовенство ему не
мешало: "Все противное церкви вводилось, и духовенство
не смело ничего сказать. Для смешения всех
религий министерству подчинены все религии, даже жидовская
и магометанская". Требовалось вернуться к
православию. Шишков прямо говорил Александру о
своих предшественниках: "под видом распространения
христианства стремились поколебать Православную Веру".
И все библейские общества, по его словам, "имели
намерение составить из всего рода человеческого одну
какую-то общую республику и одну религию".
Яснее всего положительные идеи Шишкова выразились
в проекте манифеста, который Александром подписан,
однако, не был. "Истинное просвещение,- говорилось
здесь,- состоит в страхе Божием, который есть
начало премудрости, в утверждении себя в православной
нашей вере, ... и наконец в украшении ума своего
науками, отверзающими путь к обширнейшим познаниям,
к полезным искусствам и художествам. ... Истинное
любомудрие там водворяется, и свет оного там светит,
где люди руководствуются законами вышнего и правилами
веры. ... И хотя русский народ ... верен церкви,
престолу и отечеству - но мы повелеваем вам войти
в строгое наблюдение - не преподаются ли где в университетах,
гимназиях, народных училищах и пансионах,
под видом наук, какие-либо вредные учения, не разсеваются
ли где в светской словесности подобные же
мысли и рассуждения, не выдает ли кто себя за проповедника
и учителя подобных новизн".
В речи, обращенной к собранию членов главного
правления училищ, Шишков выразил свой взгляд на
задачи просвещения. Если, говорил он, обучаемое юношество,
между прочим, заразится "лжемудрыми" умствованиями,
ветротленными мечтаниями, пухлою гордостью
и пагубным самолюбием, ... то сколько в последствии
времени произойдет от того зла и в воинских ополчениях,
и в судебных заседаниях, и в исполнении всяких
должностей, и в семействах, и вообще в пользах общежития.
Науки, изощряющие ум, не составляют без веры
и без нравственности благоденствия народного. ... Сверх
сего, науки полезны только тогда, когда, как соль, употребляются
и преподаются в меру, смотря по состоянию
людей и по надобности, какую всякое в них имеет" *.
В связи с идеями нового министра понятен и его проект
об учреждении высшего цензурного комитета, который,
между прочим, должен был обратить внимание на "образ
учения, преподаваемый во всех университетах, гимназиях
и училищах".
Назначение Шишкова на место Голицына в некоторых,
по крайней мере, просвещенных кругах общества
вызвало все же несомненное сочувствие. Пушкин при*
Главное правление училищ изъявило готовность споспешествовать
намерениям министра и постановило его речь напечатать "насчет
сумм Департамента народного просвещения" и разослать по
учебным заведениям (Сб. Расп. 1. № 251).
ветствовал его в известном Послании цензору: "Министра
честного наш царь избрал", "печальные науки" изымались
из "пакостных рук". Но Шишков не оправдал
возможных ожиданий. Университеты были достаточно
разрушены и теперь предоставлялись самим себе, попрежнему
без прав, без средств и под угрозою не угодить
новой идеологии. Все свои старческие силы Шишков
отдал изысканию и преследованию "карбонарства",
порожденного, по его убеждению. Библейским обществом.
Он придумывал цензурный устав, из сетей которого
не ускользнул бы ни один его враг. Но так как к тому
же у Шишкова были свои литературные вкусы и были
старые счеты с некоторыми литературными направлениями,
то его цензурные сети раскидывались очень широко.
Свободная умственная культура по-прежнему не
могла найти поощрения и просачивалась лишь путями
непредусмотренными.
Отношение Шишкова к теософскому направлению
предшествовавшего министерства ясно видно
из докладной записки, читанной им государю, где
он подверг критике пресловутую "Божественную
философию" Дютуа (в переводе Е. Карнеева, племянника
3. Карнеева и его преемника на должности
харьковского попечителя). Шишков писал:
"Неизвестный переводчик о неизвестном сочинителе
сей философии говорит, ... что он два года
провел на кресте в ужасных мучениях, среди которых
писал сию книгу (как провел на кресте?
Неужели распят был, и вися на нем писал? Какия
чудеса! Нет, господин лгун, мучение на кресте,
какое претерпел Спаситель наш, не могло и несколько
часов продолжаться: стало быть, твое
двухлетнее, среди которого ты мог писать, было
не такое!), что он и 'умер на кресте, сказав своим
друзьям: я имел некоторое удовольствие пить шоколад,
зато я умру задохнувшись (стр. 10). Можно
ли, не насмехаясь над читателями, начинять
какую-нибудь книгу такою гилью: два года провел
на кресте в ужасных мучениях, пил шоколад, сочинял
и перед смертью сказал своим друзьям какой-то
глупый каламбур? И это - боговдохновенный
человек, избранный Богом возвещать его
премудрость! И это переводится на русский язык
и печатается в университетской типографии!.. После
сего помещен еще третий подобный же рассказ
о некоторой знатной особе из наших соотечественниц,
которая умерла в Лозанне, что тело ее,
прежде нежели земле было предано, вынесено
было в церковь... (Вот какую новость сказал. Да
кто ж не знает этого, что мертвых никогда после
предания земле не выносят в церковь?) Тут какойто
Дютуа (это сам автор) взглянул на ее мертвое
тело и возрыдал о том состоянии, в каком находилась
душа, от него отлучившаяся (стр. 12). Да
почему он узнал о состоянии ее души? Разве потому,
что покойница вместе с ним грешила? Но
посмотрим еще далее, чем это кончилось: он
взял на себя ее грехи'. Бог три дня его мучил
неизобразимым страданием и потом удостоверил его,
что душа покойницы вкусила райские сладости (там
же). Можно ли что-нибудь придумать богохульнее,
нелепее сего?" Засим автор от "безумия" переходит
к "неверию", где ему, православному, теософические
нелепицы, натурально, представляются
злочестивым богоотступничеством.
Вступление на престол Николая Павловича меняло
положение вещей и отношений. Оно перепутало все
карты, тем более что немногие ожидали видеть на престоле
именно его. Теософический кисель, которым наслаждался
его брат, Николаю Павловичу был не по вкусу.
Ему более подходили умы и характеры вроде митрополита
Филарета. Свое отношение к управлению Голицына
он достаточно выразил, когда принял под свое
покровительство изгнанного Руничем из университета
Арсеньева. Магницкий сам себя предал. Ко всему политические
интересы в Турции приводили нового царя к
разрыву с Австрией и политикою Меттерниха. Идеи
Священного союза, как такого, теряли свое актуальное
и всеопределяющее значение. Были ли у нового царя
какие-нибудь свои положительные идеи в политике народного
просвещения - трудно сказать. Шишков на первых
порах был оставлен на своем посту, и государь не
замедлил передать ему записку, представленную в свое
время Александру проф. Парротом и содержавшую
сдержанную, но весьма убедительную критику инструкций
Магницкого,- записку, оставленную Александром
без внимания.
Проф. Дерптского университета Паррот, выдающийся
натуралист и физик, бескорыстно преданный
Александру, написал ему, на правах связывавших
их некогда дружеских отношений, Записку: "Coup
d'oeil moral sur les principes actuels de l'instruction
publique" '°^. Паррот начинает с общего осуждения
нашей политики просвещения, не имеющей твердых
начал и постоянно меняющейся. Что касается инструкции
Магницкого, то при чтении ее мотивов,
писал Паррот, "содрогается сердце всякого честного
человека". Один из параграфов инструкции
предписывал излагать философские системы, доказывая
в то же время, что истины, основанные
на одном разуме, суть лишь эгоизм и скрытая гордыня.
Но если так, спрашивает Паррот, к чему
вообще знакомить с ними юношество? А если излагать,
то зачем изображать их в презренном виде.
Паррот думает, что христианская мораль не нуждается
в фальшивых уловках для обнаружения
своего превосходства над языческой моралью.
Заставлять профессора астрономии и физики во
все продолжение курса удивляться премудрости
Божией и ограниченности наших средств познания
значило, по словам Паррота, только вредить собственной
цели. Пустые разглагольствования и частое
повторение заказанной мысли лишь возбудят
насмешки, и эффект утратится. В инструкции ректору
Паррот не видит ничего, "кроме бесконечной
фразеологии, где невежество облекается мантией
эрудиции и знаний". В таком же тоне и его разбор
инструкции директору о наблюдении за нравственностью
студентов - водить молодого человека от
18 до 25 лет на помочах значит делать из него
негодяя или автомата, существо без воли, без характера,
неспособное ни к какой самостоятельной
деятельности.
Затем, по мотивам далеко не ясным, Николай Павлович
через Бенкендорфа обратился к Пушкину с предложением
заняться "предметами о воспитании юношества".
Пушкин отнесся к делу с серьезностью недостаточною.
Лишь после второго письма Бенкендорфа он наскоро набросал
Записку, содержания чрезвычайно общего и неопределенного.
Мотив царя как будто раскрывается в словах
письма Бенкендорфа: "И предмет сей должен представить
вам тем обширнейший круг, что вы на опыте видели
совершенно все пагубные последствия ложной системы
воспитания". Пушкин говорил, что он знает, чего
от него хотели (Майков, "Пушкин". Спб., 1899. "Дневн.
Вульфа", стр. 177-178), и, может быть, потому и начинает
с того, что ему должно было быть известно "на опыте":
"Последние происшествия обнаружили много печальных
истин". Причины "происшествий" он не хочет видеть
в одном только влиянии "чужеземного идеологизма";
корень всякого зла - "воспитание, или, лучше сказать,
отсутствие воспитания". И он тотчас апеллирует к высочайшему
манифесту (от 13 июля 1826 г.), где было сказано:
"Не просвещению, но праздности ума, ...недостатку
твердых познаний должно приписать сие своевольство
мыслей", и т. д. Все это Пушкин заключает: "Скажем
более: одно просвещение в состоянии удержать новые
безумства, новые общественные бедствия". Но ведь весь
вопрос для правительства, желавшего держать в своих
руках все водительство просвещением, в том и состоял,
чтобы найти идеи, которыми можно было оправдать и направить
руководительство. На этот вопрос ответа нет. Ибо
предложение Пушкина сделать воспитание всецело государственным
и "представить чины целию и достоянием
просвещения" не может считаться ответом. Чины, как
цель просвещения, были в духе русского общества,-
это сам Пушкин подчеркивает: "Чины сделались страстию
русского народа",- но это - психологическая характеристика,
а не обосновывающая возможную политику
идея. Воспитание же всецело государственное и подавление
во что бы то ни стало воспитания частного есть
нечто столь дикое, столь несостоятельное внутренне, что
перед ним бледнеет обскурантизм Магницкого и Шишкова.
Казалось бы, такая мысль все же по духу самому Николаю
Павловичу. Однако он поставил около этой фразы знак
вопроса. Не потому ли, что он сознавал, что столь дикую
мысль осуществлять во что бы то ни стало нельзя,
а нужно было найти, во имя чего ее можно было оправдать.
Этого-то Пушкин и не мог указать. У него выходило,
что оправданием этого может быть
...Поділитися у соцмережах
