Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...все-таки само просвещение,
которое и оставалось конечною целью, отчего
государственное воспитание, как средство, единственное
и лучшее, невольно и само собою наводило на сомнения.
Судя по ответу государя, выраженному в резолюции и в
письме Бенкендорфа, именно "просвещение", как последний
аргумент, его и не удовлетворяло. Было приказано
ответить Пушкину, что выставленный им принцип,
будто просвещение и гений есть все (que l'instruction
et ie genie est tout), есть принцип ложный для всех
правительств, и что добрая нравственность, исполнение
служебного долга, усердие (la morale, les services, ie
zeie) должны быть предпочтены просвещению... (Сухомлинов,
"Исследования" и пр. Т. II, стр. 238-246) '°^. Из
этого видно, что никакой положительной идеи в этом деле
у Николая Павловича не было, ибо о "доброй нравственности",
казалось бы, Шишков все сказал. Для правительства,
желавшего сохранить за собою интеллигентное
руководительство, это было фатально. Срок наступил
крайний, бил час последний... Не прошло и года со времени
переписки Бенкендорфа с Пушкиным, как юный Киреевский
уже мечтал в письме к другу (А. И. Кошелеву):
"Не думай, однакоже, чтобы я забыл, что я русский,
и не считал себя обязанным действовать для блага своего
отечества... Но мне кажется, что вне службы я могу быть
ему полезнее, нежели употребляя все время на службу.
Я могу быть литератором, а содействовать к просвещению
народа не есть ли величайшее благодеяние, которое
можно ему сделать? ... Все те, которые совпадают со
мной в образе мыслей, будут моими сообщниками. ...Все
они будут литераторами, и у всех будет отражаться один
дух. Куда бы нас судьба ни завела ц как бы обстоятельства
ни разрознили, у нас все будет общая цель: благо
отечества, и общее средство: литература".
То, чего не признал бы, может быть, и Пушкин, и чего
он не хотел выговорить, было безусловно чуждо Николаю
Павловичу, как, может быть, и вообще русскому человеку:
свобода просвещения, обучения, образования. Николай
Павлович искал твердости, но - это есть верный признак
ограниченности ума - думал, что твердость предполагает
единообразие. Он дал соответственное приказание
учрежденному им Комитету для устройства учебных заведений,
но все же это указание могло быть "формальным"
принципом, а идейной души Комитету недоставало. В Комитет
вошли кн. К. А. Ливен, еще в качестве члена
Главного правления училищ боровшийся с Магницким,
и выступавший, между прочим, в защиту философии Уваров,
также боровшийся открыто с Магницким, но они,
помимо прочего, в такой же мере не были сторонниками
и Шишкова. Комитет рассуждал о "единообразии" -
уставов, программ, курсов, учебников, университетского
правления, осуждал фаворитов Голицына, реабилитировал
некоторые его жертвы, но также мешал и Шишкову,
смягчая, напр., его мстительное цензурное вдохновение.
В 28-м году Шишков, наконец, ушел. Николаю Павловичу
в поисках людей, за недостатком обладателя полным
комплектом нужных ему совершенств, приходилось ограничиваться
хотя бы одним - усердием. Кн. Ливен, по-видимому,
в точности удовлетворял этому требованию. Он был
человек честный, благородный, исполнительный по службе,
усердный. И что же? Вышло, что этих качеств - мало,
а может быть, и вообще не они нужны - простые аксессуары
чего-то более существенного. Ничего не сделав,
он ушел в 33-м году, и его сменил бывший уже с 32-го
года его помощником С. С. Уваров.
Государь лично недолюбливал Уварова, но назначил
его, потому что Уваров полнее других удовлетворял его
требованиям, да к тому же был просвещеннейшим человеком,
одним из самых просвещенных тогда в России. Но он
призван был уже после того как пробил час, и на его долю
пришелся жалкий жребий быть смешным Дон-Кихотом
отживавшей правительственной интеллигенции. Во всех
его действиях и словах, против искренних побуждений
и добрых намерений, ему - как, может быть, и самому Николаю
Павловичу - приходилось быть реакционером.
Таков, кажется, и вообще удел реакции - приходить,
когда она уже не нужна, как удел революции - вторгаться,
когда ее не ждут. Одна слишком запаздывает,
другая торопится.
Уварову, в бытность его попечителем, был больше
всего обязан своим возникновением Петербургский университет.
Будучи товарищем министра, Уваров в Петербургском
университете провел, ликвидируя порядки Рунича,
"систему очищения". Теперь он, наперекор университетской
разрухе, учреждает университет св. Владимира.
Он действует, как будто твердо знает, что нужно делать.
Он работал при Голицыне, при Шишкове, при Ливене -
и потому, во всяком случае, знал, чего нельзя делать. Но
подлинно ли он знал, что нужно делать,-это вопрос. Когда
он в Главном правлении училищ возражал против предложения
Магницкого закрыть Казанский университет, в нем
говорили просто чувства просвещенного человека. На этой
же почве он столкнулся и с Руничем. Когда его проект
устава Петербургского университета был отвергнут, он вышел
в отставку. Назначенный на его место Рунич представил
доклад о состоянии университета с известными
обвинениями профессоров в неверии и разрушении государственного
порядка . Уваров был также задет этим.
Он написал обширное письмо Александру,- но и здесь говорят
чувства просвещенного и воспитанного человека,
а положительных идеалов не видно. Когда он берет на
себя, и даже требует для себя, часть ответственности по
делу университета, в нем говорит честный человек, возмущенный
наглостью оскорбляющего его проходимца. Он
сам аттестует своих врагов, как la poignee d'hommes
sans aveu ,- но - и только. Забыв, кому пишет, он дает
истолкователям воли Голицына и самого Александра такие
характеристики, в которых последний, при всем своем
"смирении", не мог не узнать себя. Называя их врагами
всякого положительного порядка и друзьями тьмы (amis
des tenebres), он прямо перечисляет роли, в которых они
выступают: fanatiques de sangfroid qui toura tour exercistes,
illumines, quakers, masons, lancastriens, methodistes
^,- все, что угодно, только не люди и не граждане.
Но как он себе рисовал именно положительный порядок?
Во всеподданнейшем отчете о десятилетнем управлении
министерством Уваров правильно определял свою
задачу: "укрепить отечество на твердых основаниях,
на коих зиждется благоденствие, сила и жизнь народов;
найти начала, составляющие отличительный характер России
и ей исключительно принадлежащие". Правильно
также рассуждал он, когда думал, что нашедши "главные
начала", их "надлежало включить в систему общественного
образования". Но решал он свою задачу, по-видимому,
не с достаточною основательностью. "Русский,-
рассуждал он,- преданный отечеству, столь же мало согласится
на утрату одного из догматов нашего православия,
сколь и на похищение одного перла из венца
Мономахова. Самодержавие составляет главное условие
политического существования России... Наряду с сими
двумя национальными началами находится и третье, не менее
важное, не менее сильное: народность". Наименее
ясным представляется начало народности, как "национальное
начало". Если это не простая тавтология,- то
какой положительный смысл вкладывал Уваров в поня30
Заказ № 182 465
тие народности *? Из сопоставления его с двумя другими
нельзя установить даже отрицательных его признаков,
не говоря уж о том, что строго логический анализ был
бы здесь не безопасен, так как он требовал бы исключения
из понятия нашей народности двух других начал.
Разъяснения, какие мы встречаем у самого Уварова,
не идут дальше общих мест. Не вдаваясь в ведущие к сомнениям
подробности содержания и генезиса этой идеи,
можно только видеть в ней отражение или восприятие
западноевропейского романтизма вообще или, напр.,
исторической школы права. Но все-таки перенесенная
к нам она могла быть принята, как задача. Ее можно
было задать русскому просвещению, но не ставить принципом.
Это вытекает из собственных рассуждений Уварова.
"Относительно к народности,- пишет он (10-летие, 3),-
все затруднение заключалось в соглашении древних и новых
понятий; но народность не заставляет идти назад
или останавливаться; она не требует неподвижности
в идеях". Уваров переписал задачу из западноевропейских
тетрадок - но понимал ли он, что идея национального
возрождения, охватившая Европу и знаменовавшая собою
выступление новой (четвертой) смены интеллигенции, прямо
противоречила тому, что делалось у нас? Там национальное
возрождение было народным, и правительства
могли присоединиться или не присоединиться к истинным
репрезентантам народности. У нас народности просто-напросто
не было, потому что не было соответствующей
репрезентации, и правительство само хотело взять на себя
эту роль. Вместо того, чтобы обеспечить условия, без которых
задача не могла быть решена, опирались на дан*
("Десятилетие М. Н. Пр." 1833-1843. Спб., 1864, стр. 2-4,
ср. 106-108). Этот вопрос до сих пор не разъяснен в достаточной
мере нашими историками. Кажется, у одного Пыпина было на этот
счет вполне определенное мнение: "слово "народность" был эвфемизм,
обозначавший собственно крепостное право..." ("Ист. рус. этнографии".
Т. 1, стр. 388). К сожалению, это суждение Пыпина никак не доказывается.
Его пространные суждения об "официальной народности" в
"Характеристиках литерат. мнений" только закрывают от читателей
факты, на которые Пыпин мог бы опираться. Но и факты указываются
нередко ошибочно. Мы располагаем теперь большим количеством
лучших источников и исследований, чем какие были в распоряжении
Пыпина. Ненормально только, что в новом издании ошибки Пыпина
не исправлены, хотя издание снабжено дополнительными примечаниями.
нов ч предписывали его, как решение. Вместо "народности"
осуществлялся национализм самодержавного государства.
"Народность" Уварова не была уже l'esprit general
d'une nation Монтескье, и не было еще
Volksgeist ^ Гегеля. Поэтому ее и нужно сопоставлять
с идеями романтиков, а как государственную
идею - с т. наз. исторической школой в праве. Вопрос
о генезисе идей Уварова остается открытым,-
почему-то он наших историков не интересовал. Между
тем несомненно, что государственная мудрость наших
правителей не была всецело оригинальною. Вероятно,
во времена Магницкого нам не оставались вовсе
неизвестны какие-нибудь Галлеры или Мюллеры, вероятно,
и Уваров имел своих "оправдателей". Разрешение
вопроса о генезисе его общего и политического
мировоззрения могло бы быть предметом интересного
историко-культурного исследования. Уваров
был учеником немецких неогуманистов, был воспитан
в идеологии, возглавляемой Фр. Авг. Вольфом и видевшей
путь к немецкой народности через эллинизм;
он был лично знаком с Гёте (которому посвятил
одно из своих филологических исследований) , состоял
с ним в деятельной переписке (ср. его речь о Гёте
1833 г.,- "Etudes de Philologie et de Critique par
M. Ouvaroff". S.-Petersbourg, 1843. Appendice) '"",
он был лично знаком с Шлегелями и другими руководителями
немецкой культуры; состоял в целом ряде
иностранных академий и ученых обществ, с членами
которых находился в личных сношениях; - все это
не могло остаться без влияния на его понимание
задач русского просвещения.
Не считая себя компетентным для решения указанного
вопроса, не могу не отметить - не настаивая,
впрочем, на генетической связи - некоторого сходства
идей Уварова с государственным учением в свое
время небезызвестного историка Лудена (Н. Luden.
Handbuch der Staatsweisheit oder der Politik. Jena,
1811) "°. Совокупность индивидов, определяет он, в
которых культура получает некоторую своеобразную
форму, называется народом, а сама эта особая культурная
форма - народностью (Volksthumlichkeit,
§ 7,- Луден отмечает, что заимствовал этот термин,
как и термины Volksthum, volksthumlich"', у Яна,
30* 467
надо думать, у известного Turnvater'a "^ Фр. Л. Яна,
которого, между прочим, сочинение под заглавием
"Deutsches Volksthum" вышло в 1810 г.). Правитель
государства должен стремиться к тому, чтобы единая
человеческая культура возникла в государстве как
своеобразная народная культура (§ 83). Правитель
должен связать задачи государства с своеобразием
народной культуры, но это не значит, что последняя
должна явиться по приказу или принуждению
(§ 84). "Культура народа в настоящем всегда есть
результат жизни народа в прошлом" (§ 84 Anrn. S.
213) . Науки по своей природе общи и выходят за пределы
государства, но так как не может быть культуры
без народности, и государство есть условие всякой
культуры, то государство не может быть равнодушно к
научным стремлениям и должно направлять ход науки
и на познание самой народности, и на возбуждение
любви к отечеству (§ 144). Приказаниями и предписаниями
здесь ничего достигнуть нельзя, свободному
духу должно быть предоставлено свободное
движение, но если исследование направляется на
предметы, которые могут быть опасны для религии,
добрых нравов, отечества и народности, тогда правительство
обязано выступить против нарушения порядка
и публичного благополучия. Напротив, оно обязано
содействовать тем, кто действует в науке на славу
и пользу отечества, и кто содействует развитию духа
в направлении особенностей своего народа. У всякой
науки есть такая сторона, но в особенности
внимания правительства заслуживает отечественная
история, жизнь и деяния предков (§ 145). Этоедва
ли не главный пункт программы министерства
Уварова. Как частность, отмечу совпадение этой
программы с взглядами Лудена по вопросу о "частном
воспитании". Луден является его решительным
противником, в особенности в руках "иностранного,
ветреного гувернера" (§ 175 Anrn.).
Если позволительно идти дальше и сопоставлять
с общими принципами Уварова те требования, которые
он прямо предъявлял к политике просвещения, то можно
заметить, что они выливаются в директивы для этого
как будто достаточные. Уваров хотел, "при оживлении
всех государственных сил, охранять их течение в границах
безопасного благоустройства", хотел "изгладить противоборство
так называемого европейского образования с потребностями
нашими: исцелить новейшее поколение от
слепого, необдуманного пристрастия к поверхностному
и иноземному, распространяя в юных ушах [умах?] радушное
уважение к отечественному и полное убеждение,
что только приноровление общего, всемирного просвещения
к нашему народному быту, к нашему народному
духу может принести истинные плоды всем и каждому"
(ср. выше взгляды Лудена). Но кто должен и будет решать,
в чем состоит названное приноровление? Сам
просвещенный Уваров не мог бы ответить на вопрос ясно
и определенно, между тем, каждому предоставлялось
по собственному разумению разгадывать тот Х - "дух
народный", "дух русский". Простейший выход был тот,
что дух народный только и определялся теми двумя
предикатами, которые в качестве принципов выставил Уваров
рядом с народностью. Исторически отношение вещей
упрощалось еще больше. Православное духовенство уже
давно исчерпало свои интеллигентные силы, и его руководственная
роль в светском образовании кончилась.
XVIII век шел под эгидою отвлеченного "разума" с его
"естественными правами". Теократическая,- Христос -
"Самодержец народа христианского",- реакция Александровской
эпохи ставила на место разума неразумие,
но обходилась без православного духовенства. Теперь
она называлась врагом всякого положительного порядка,
и следовательно на последнем и нужно было сосредоточить
все усердие. В цитированном выше Отчете Уваров писал,
что его тройственная формула восстановила против
министерства не только представителей либеральных идей,
но и "мистических, потому, что выражение - православие
довольно ясно обнаружило стремление министерства ко
всему положительному в отношении к предметам христианского
верования и удаление от всех мечтательных
призраков, слишком часто помрачавших чистоту священных
преданий церкви" (107). В виде реакции против реакции
неразумия выдвигалась положительная историческая
религия. Но разве, серьезно говоря, ей теперь
позволили бы и позволяли играть руководящую роль?
Православие давно было слугою государства *. Если бы
* Конечно, православие не было в формуле Уварова только эвфемизмом,
но в центре или на периферии - оно было вполне по обстоятельствам.
Никитёнко передает (1, 334) поучительный эпизод. Дело
идет о назначении профессоров католической академии, куда был опретеперь
у духовенства даже хватило смелости и сил заявить
свои претензии на руководительство, такая дерзость была
бы мгновенно укрощена. Это не значит, что православие
не было реальною силою. Оно было ею. Именно потому
оно и нужно было государству - для санкции,
в глазах верующих, его правительственного поведения
и соответственно для цензуры всего антиправительственного,
как если бы оно было антирелигиозным. Открыто
существовать духовенство могло только, поскольку оно
было покорно государству, ибо .независимое духовенство,
как фактор антигосударственный, в государстве несвободном
обречено на подполье. Положительный порядок,
в противопоставление порядку естественному ("естественное
право", "естественная религия") и порядку
сверхъестественному ("божественному"), понимается теперь
как исторический государственный порядок. Этим
порядком было одно чистое, национальное и неограниченное
самодержавие. В этом идея эпохи ': национализм
против Священного интернационала. Отождествление государственности
и самодержавия не было здоровым. Как
бы исторически, в связи с общеевропейскими делами
и событиями, ни объяснялся этот период нашей истории,
психологически он был чувством смертельной болезни
и предчувствием неизбежного конца. Отсюда мнительность,
неуверенность и импульсивность, при видимом
самообладании и напускной твердости.
При таких условиях, искренно или неискренно, но
правительство не могло иначе относиться к просвещению,
как в полной уверенности в своем нераздельном праве
на руководство им. Идеологию предоставлялось придумывать,-
но с другой стороны и только тем, кто мог
понимать создавшееся положение и честно - "нравственно,
в исполнении служебного долга, усердно" - отдавал
свои способности и силы самодержавному государству.
делен и сам автор этой записи: "На философию никого не находят.
Да где же у нас не только философы, но и сама философия? Я советовал
обратиться к Карпову, ... Галича не хотят ... Фишер, наш университетский
профессор, не люб, потому что сам католик". Но этот
католик был допущен к преподаванию в православной духовной академии
и преподавал там 10 лет, из них последние три года устраненный
из университета вследствие уничтожения кафедры в 50-м году.
* А не в мнимом "продолжении" осуществления идей Священного
союза, как изображал тот же Пыпин. Его изображение неточно и
идеологически и фактически.
Поэтому настоящая программа Уварова не в его "тройственном
понятии",- оно только случайная постановка
вопроса в духе времени,- а в его убеждении, что правительство
есть единственный интеллектуальный руководитель
страны. Как он сам это ясно формулировал: "Если
выход из грубой тьмы невежества и беспрерывное
дальнейшее движение к свету необходимы для человека,
то попечительное в этом деле участие правительств
необходимо для народов. Только правительство имеет
все средства знать и высоту успехов всемирного образования,
и настоящие нужды отечества". Что же тогда делает
наука и ее реальные носители, ученые? Для
государства, как такие, они не нужны; государству могут
быть нужны только приложения науки, и следовательно,
нужны техники в широком смысле. Но может ли быть
приложение науки без науки? Нет, конечно. Под государственными
мундирами и вицмундирами можно до поры до
времени скрывать проказу невежества, но ее лечение таким
образом только запускается. Уваров думал, что он сохраняет
науку и спасает государство, "блюдет истинные
выгоды народа" - было ли правительство, которое не говорило
этого? - и предохраняет его от "нравственно
политических язв", - какое правительство и этого не говорило?
Во имя этого спасения, соблюдения и предохранения,
он, обращаясь к университетам, предписывал:
"каждый из профессоров должен употребить все силы,
дабы сделаться достойным орудием, правительства".
Уваров думал, что правительство может все знать -
и успехи всемирного просвещения и нужды отечества.
Однако было нечто, чего он не знал. Он не знал, что
философия для государства ни на что не пригодна, что
применения ей нет и "служить людям" она не может. Он
воображал, что может быть такая философия, которая
будет отстаивать само государство, или, выражаясь более
поздним стилем, которая будет "обосновывать" заданные
ей политические темы, и которую, выражаясь таким же
стилем, государство "использует" в своих целях. Он плохо
слушал то, что громко говорилось его собственными современниками
на языке его собственных научных руководителей.
Может быть, и слышал, но не понимал того, что
философия живет и движется противоречием, и если он
оставляет хотя бы гран ее, казавшийся ему полезным,
из него вырвется вихрь для него вредный. Чем резче
очертить пределы полезной, нужной государству философии,
тем скорее, напряженнее, стремительнее она раскроет
беспредельное им противоречие. И чем прочнее свяжет
себя государство с полезною ему философией, тем легче
бесполезная философия разоблачит противоречие, которое
существует между правами ее разумного духа и жалким
неразумием государственных претензий ограничить эти
права. Когда до самодержавного российского государства
донесся отдаленный свист европейской бури 48-го
года, наше правительство расслышало наконец в нем,
как переходит полезная государству философия в свое
противоречие. Тут только убедились в последовательности
Магницкого и решили отменить философию в нашем
государстве. Уваров ушел в сентябре 1849 года, и выполнение
этого подвига выпало на счастье кн. Пл. А. Ширинского-Шихматова.
Когда Уваров в своем Отчете в светлых тонах
изображал движение в России науки и высшего образования,
он во многом был прав. За отчитываемое десятилетие,
действительно, университеты наши стали на
ноги. Иностранцы были уже не нужны, появился целый
ряд своих ученых, преподавание по многим кафедрам
стояло на европейской высоте. Конечно, не все предметы
были у нас на такой высоте, как русская история,
напр., но везде замечалось стремление к научности
у преподавателей и интерес к научности у студентов.
Уваров неправ был лишь в убеждении, что все это достигнуто
мерами министерства. Идеи и психология их восприятия
имеют свои имманентные, от воли руководителей
не зависящие законы. Раз зародившаяся научность
развивается независимо от того, полезно или бесполезно
это развитие государству, поддерживает оно его или не
поддерживает. Ум, воспламенившийся идеею, не успокоится
на пассивном приятии ее дозволенной полезной
части и найдет источники, которые увлекут его к запретному
целому. Политика Уварова возбуждала интеллектуальную
страсть, но не давала средства удовлетворения
ее. Положительному порядку это не могло благоприятствовать.
Люди без научного вкуса Уварова и без его
научной совести беспристрастнее видели создавшееся в государстве
противоречие и были более правы, чем он.
С середины 40-х годов, отчасти помимо Уварова, отчасти
с вовлечением и его, создается целый ряд институтов
и предпринимается ряд отдельных мер для пресечения
и предупреждения вредных самодержавному государству
идей. Европейский 48-й год окончательно осудил "^
Уварова, и энергия обскурантов взвинтилась. Ясно было,
что половинчатость Уварова - враг в собственном доме,
предательство. И вот, можно сказать, накануне крушения
всей колоссальной машины николаевского самодержавия
обскурантизм с судорожным отчаянием принимается за
уничтожение своего смертельного врага.
Мы видели, с какою неопределенностью вводилось
в программу Уварова понятие народности. Каждому было
предоставлено его толковать по-своему. И действительно,
вся русская мысль 30-х и 40-х годов предалась разгадке
тайны этого сфинкса. Но не вся она развилась под опекою
государства, и не вся она решала этот вопрос
в исключительных интересах государственной пользы. Наконец,
и официозная наука стала заражаться вольностью
некоторых толкований, крепко, впрочем, убежденная,
что ею в точности выполняется задание министра.
Казалось, люди, государству вполне преданные, толковали
"народность" вполне государственно, и тем не менее
в их толкованиях было явное отклонение от пользы
современного им государства. Одни слишком откидывались
назад в поисках за разгадкою народного духа,
другие слишком решительно рвались вперед, усиливаясь
проникнуть взором за черту современного горизонта и там
найти успокоивающую совесть разгадку. Правительство
теперь только убедилось в необходимости дать свое
однозначное толкование. Уваров все опаздывал. Лишь
через четырнадцать лет его управления, "по высочайшей
воле", было сделано нужное - или вернее уже ненужное,
как запоздавшее- разъяснение, 1-го июня 1847 г. проф.
Никитенко записывал в своем Дневнике: "Вчера, т. е.
31 мая, состоялось чрезвычайное заседание совета в
университете под председательством попечителя... Читали
предписание министра, составленное по высочайшей
воле, где объясняется, как надо понимать нам нашу
народность и что такое славянство по отношению к
России. Народность наша состоит в беспредельной преданности
и повиновении самодержавию, а славянство
западное не должно возбуждать в нас никакого сочувствия.
Оно само по себе, а мы сами по себе. ... Оно
и не заслуживает нашего участия, потому что мы без
него устроили свое государство, без него страдали и
возвеличились, а оно всегда пребывало в зависимости
от других, не умело ничего создать и теперь окончило
свое историческое существование.- На основании всего
этого министр желает, чтобьГ профессора с кафедры
развивали нашу народность не иначе, как по этой
программе и по повелению правительства. Это особенно
касается профессоров: славянских наречий, русской истории
и
...Поділитися у соцмережах
