Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...истории русского законодательства" "^ Никитенко,
конечно, конденсировал "предписание", но ведь тут и
важна только идея, а не форма выражения.
Несомненно, такое разъяснение шло уже против воли
и истинных принципов самого Уварова, а в глазах
опекаемых им это его только компрометировало. Уварову
самому теперь пришлось испытать реальное значение
"начал" народного воспитания Николая Павловича:
исполнение служебного долга, усердие. Положение
Уварова делалось все более фальшивым. Он уже стал
в чужих руках орудием цензурных преследований, где
покрывал своею ответственностью явное и тайное
мракобесие, теперь он становился только орудием и в
делах высшего образования. С 48-го года на университеты
градом посыпались мероприятия, долженствовавшие
их стерилизовать и обезвредить в государственном
смысле. Уваров из руководителя все больше превращался
в орудие чужого действия. Запрещаются заграничные
отпуска и командировки, ограничивается число
своекоштных студентов,- кроме полезного медицинского
факультета,- признается полезным, чтобы дети властвующего
сословия искали преимущественно военной
службы, "для чего университетское образование не есть
необходимость". Количество студентов, возросшее с 36-го
по 48-й год почти в два с половиною раза *, к 50-му
году резко падает, а введенные нормы заставляют
выбирать предметы занятий не по склонности и желанию,
а по обстоятельствам случайным и по соображениям
сторонним.
Положение Уварова из фальшивого становилось глупым.
Он искренне хотел быть опорою самодержавия,
а был в его руках простою погремушкою. По принципам
* Не считая Дерптского университета: Виленский был закрыт перед
открытием Киевского. Общее количество студентов пяти русских
университетов: в 1836, 1848 и 1850 гг. последовательно 1466, 3412,
2464. Последовавшее затем некоторое увеличение этого числа объясняется
введением в университетское преподавание военных наук и увеличением
норм для медицинских факультетов ввиду их крайней необходимости
для нужд войны.
своим не мог он обратиться за поддержкою и к обществ).
Оно ушло из-под его опеки и едва ли не в нем видело
своего злейшего врага. Как увидим ниже, он попробовал
в критический момент обратиться к вскормленному им
профессорскому перу. Но результат этого обращения
обратился против него же, не говоря уже о том, что если
бы Уваров собрал теперь в свою защиту всех своих
Давыдовых, Погодиных и пр., в глазах "нового" общества
их выступление против мракобесия означало бы сдачу
позиций и вызвало бы не столько сочувствие, сколько
злорадное торжество. Их положение в русской культуре
было также фальшиво. Каково бы ни было, однако,
политическое положение Уварова, несвоевременность его
идейной позиции раскрывалась яснее с каждым днем
и обществу, и правительству. Между последними уже
прошел разделивший их поток, и уже нужно было находиться
на одном или на другом берегу. Этот поток пролился
с Запада. Никитенко сделал 2 дек. 1848 г. такое
наблюдение: "События на Западе вызвали страшный
переполох на Сандвичевых островах. Варварство торжествует
там свою дикую победу над умом человеческим,
который начинал мыслить, над образованием, которое
начинало оперяться.- Но образование это и мысль,
искавшая в нем опоры, оказались еще столь шаткими,
что не вынесли первого же дуновения на них варварства.
// те, которые уже склонялись к тому, чтобы считать
мысль в числе человеческих достоинств и потребностей,
теперь опять обратились к бессмыслию и к вере, что
одно только то хорошо, что приказано. ... на Сандвичевых
островах всякое поползновение мыслить, всякий
благородный порыв, как бы он ни был скромен, клеймятся
и обрекаются гонению и гибели. // готовность, с
какою они гибнут, ясно свидетельствует, что на Сандвичевых
островах и не было в этом роде ничего своего,
а все чужое, наносное. Поворот назад, таким образом,
сделался гораздо легче, чем ожидали и надеялись некоторые
мечтатели. ... Наука бледнеет и прячется. Невежество
возводится в систему. ... уже простодушные люди
со вздохом твердят: "видно, наука и впрямь дело немецкое,
а не наше" "°'.
Фатально. Наука - не наше восточное дело. Натиск
обскурантизма - и вот те, кто склонялся уже к мысли,
обращаются к бессмыслию и покорности приказу...
Трудно сказать, кого конкретно имел в виду Никитенко,
но само собою подсказывается пример, иллюстрирующий
его наблюдение. В июльской книге "прогрессивных"
"Отечественных Записок", органе "нового общества",
в том же 48-м г. появилась статья (без подписи) редактора
журнала Краевского под заглавием "Россия и западная
Европа в настоящую минуту" "^ Краевский, некогда
проповедывавший "философию" Ботена, затем бывший
пестуном Белинского, Герцена и др., подвергавшийся
преследованию за либеральные идеи, "в настоящую минуту"
заговорил языком ничем не прикрытого невежества
и воспитания искренне рабского *. Дело, конечно, не в
личности автора - вероятно, он был человеком "порядочным"
и общественнополезным,- а в его статье
как социально-психологическом явлении русской общественности.
"Отечественные Записки" возвещали: "Европа представляет
теперь зрелище беспримерное и чрезвычайно
поучительное. В одной половине ее - безначалие со всеми
своими ужасными последствиями; в другой - мир и спокойствие
со всеми своими благами". Это - западная Европа
и Россия. Отчего же это "изумительное явление"?
Оказывается, началом новых государств на Западе было
завоевание, у нас - "свободное призвание властителей".
Оттого с самого начала мы управляемся не на основах
феодализма, а на основах "патриархальной, отеческой,
самодержавной власти". "Церковь и Государь сделались
началами всех действий народа, и никакие события,
никакие несчастий и бедствия не разъединяли у нас
этих священных властей между собою; никогда и народ
не переставал видеть в них свое счастие при обыкновенном
течении дел и свое спасение в дни бедствий". Петр
водворил у нас науки и искусства, не пренебрег ни одного
вещественного улучшения в нашем быту, но ни он, ни его
преемники не коснулись основных начал силы и величия
России. И русские по-прежнему, если не больше, привязаны
к своим государям, к вере отцов, к своей национальной
самобытности. Петр заставил нас полюбить образованность,
и мы сделали шаги, подобных которым не
представит история: "в полтораста лет мы не только догнали,
но даже перегнали в некоторых отношениях самые
* Надеждин писал Погодину, что Краевский извещал его, Надеждика,
"с самодовольством, говоря, что он так напишет, что сам Булгарин
расчихается" (Барсуков, IX, 291).
образованные народы, а как государство Россия уже
давно заняла первое место в целом мире". В заключение
статьи говорилось: "Россия и в юности своей была
государством самобытным, отвергнувшим все покушения
Запада, а в крепости мужества своего она составляет
незыблемый колосс. Летописи мира не представляют
подобного величия и могущества, и счастье быть русским
есть уже диплом на благородство среди других европейских
народов. Как в древнем мире имя римлянина
означало человека по преимуществу, так значительно в
наши дня имя русского. ... Они [иностранцы] хотят
отделить нас от себя?.. Неразумные! Они не видят, что
мы уже отделены от них, отделены лучше, нежели
стенами,- отделены историческим своим развитием,
нравственными своими началами, образованием всех частей
нашего государственного устройства".
Статья все-таки вызвала в некоторых кругах негодование,
хотя меньше всего, кажется, своим невежеством,
а больше по мотивам морального порядка. Взволновался,
между прочим, даже Погодин, благородство
волнения которого, впрочем, смягчалось тем, что Погодин
увидел в статье "Отечественных Записок" пародию
на собственные воззрения. Шевырев уверял, что он
"от всей души смеялся" и что такая статья - орден
"Москвитянину". Зато Бутурлиным она была принята,
как он писал Уварову, за отличающуюся "верным
взглядом на описываемый предмет, беспристрастным,
чуждым какого-либо ласкательства и внушающим тем
более доверия изложением, особою теплотою религиознаго
чувства и патриотическим увлечением, достойным
всякой похвалы". Одурачить Бутурлина было, значит,
нетрудно. Сам царь одобрил статью - вместо того, чтобы
примерно наказать шута. Уваров мог только увидеть
себя одураченным совсем в другом смысле: его идеи
могли быть приняты правительством лишь в доведенном
до абсурда смысле. В порядке историко-психологическом
статья Краевского была симптомом, что романтизм
Уварова в исторически трезвых - хотя бы и цинических
- глазах смешон. Идея правительственной интеллигенции
потерпела крах. Отныне ее минимальное руководительство
развитием русской культуры в действительности
было только борьбою с реальным руководительством
новой, вне-правительственной интеллигенции.
Уваровцы, попавшие между двумя берегами, если не приставали
к одному из них, гибли в пучине бурного потока.
Обскурантизм брал верх и, в лице кн. Платона
Ширинского-Шихматова, опять завладел министерством
русского просвещения. В сентябре Уваров вышел в отставку,
а в октябре университеты лишились права избрания
ректора, который теперь мог быть назначен
и из лиц посторонних университету; избрание деканов
было ограничено, и они могли также назначаться; было
сделано распоряжение принимать в студенты почти исключительно
детей дворян, обладающих недвижимою
собственностью, ибо не имеющие таковой слишком много
мечтают о своих способностях и сведениях и "гораздо
чаще делаются людьми беспокойными и недовольными
настоящим порядком вещей, особливо, если не находят
пищи своему чрезмерно возбужденному честолюбию".
Далее, было ограничено право университетов и академии
наук получать книги из-за границы. Взялись и
за самое науку. С конца 49-го года было прекращено
преподавание государственного права европейских держав,
а с 1850 была уничтожена кафедра философии .
Оставалась, как некогда проектировал Карнеев, лишь
логика и психология, преподавание которых поручалось
профессорам богословия по программам, установленным
духовным ведомством и под его наблюдением.
Как докладывал Ширинский-Шихматов, цель уничтожения
философии - "ограждение от мудрований новейших
философских систем". Впрочем, философию исключили
не без колебания,- предполагалось первоначально оставить
и вести преподавание в обличительном духе.
Невозможность найти способных для этого преподавателей
побудила вовсе отменить кафедру *.
Ширинский-Шихматов, кроме благословений
Магницкого и Карнеева, вдохновлялся также добронравием
своего брата, в мире капитан-лейтенанта
Сергея, в иночестве Аникиты, который в Правлении
училищ, при обсуждении предложения Магницкого,
советовал из философских наук допустить преподавание
логики, "заключающей в себе весьма полезные
наставления, как правильно составлять предложения
и выводить из них справедливые доказа*
Рассказывают, что проф. Голубинскому было предложено опровергнуть
учение немецкого идеализма; он отвечал, что он-не в состоянии.
тельства", и психологии, ибо "рассматривание
свойств души, ее способностей и даже страстей
принадлежит к истинному просвещению". Что касается
собственно философии, то она способна совратить
умы на самый гибельный путь. Все философские
сочинения были источниками ересей и неверия.
Сам Баумейстер почти на каждой странице своего
учебника высказывал мысли, противные нравственности
и религии. Для преподавания философии
должен быть составлен особый учебник, где были бы
изложены "наставления из книг боговдохновенных
Ветхого и Нового Завета, удерживая, сколько
возможно, даже самые выражения Св. Писания",
как в знаменитого Боссюэта "Священной политике".
"К таковым из Св. Писания правилам истинного
благонравия надлежит еще, для доставления сему
важнейшему учению полного совершенства, присовокупить
из жития св. отцов поучительные и всякого
подражания достойные примеры, с правилами,
по опыту составленными, соединенные, как при
помощи благодати одолевать и искоренять в самом
себе самые сильные порочные страсти и достигать
самых высоких христианских добродетелей" (Феоктистов,
"Р. В.", 1864, VIII, 431-432).
Преподавание остальных наук было взято под усиленный
надзор-деканы следили за профессорами*,
ректор, не несший профессорских обязанностей,- за
деканами - и строго регламентировано. Преподаватели
перед началом курсов должны были представлять точные
программы с указанием сочинений, которыми они пользуются.
Приказано было следить, "чтобы в содержание
программы не укрылось ничего, несогласного с учением
православной церкви или с образом правления и духом
государственных учреждений". Диссертации допускались
лишь содержания благонамеренного, извлеченные из них
* Появлялись на лекциях и сторонние визитаторы. Ор. Новицкий
передает, что после событий 48-го года "в петербургских влиятельных
сферах были убеждены, что философия оказывает вредное влияние на
молодежь, вследствие чего преподавание ее в университетах подвергнуто
было негласному надзору. В Киеве на лекциях Новицкого являлся
постоянным его слушателем какой-то старичок - чиновник особых
поручений при генерал-губернаторе Бибикове; а затем этого посетителя
сменил адъютант Дмитрия Гавриловича, Лермонтов, который,
по его словам, когда-то в Берлине имел случай слышать публичную
лекцию Шеллинга". (Иконников, "Словарь", 511).
тезисы долженствовали иметь "надлежащую полноту,
определительность и ясность" и не должны были допускать
обсуждения в одобрительном смысле "начал, противных
нашему государственному устройству". И все-таки
это были только полумеры. Возникла, правда, мысль
об уничтожении университетов и о замене их специальными
школами, но до осуществления ее все-таки не дошли.
До последней радикальной меры - запрещения печатания
книг и в особенности печатания учебников - также
не дошли.
Назначением Ширинского-Шихматова, таким образом,
все старания Уварова вывести под руководством
правительства русское просвещение на положительный
путь развития оказались сразу уничтоженными. Противоречие
вскрылось. Уваров оказался в положении жалком
и почти смешном,- тем более жалком, что он понимал
свое положение, и тем более смешном, что он не
понимал ненужности своих прежних стараний. Назначение
Ширинского-Шихматова было уже победою полного
обскурантизма над политикою Уварова, и в то же время,-
с точки зрения конкретного целого русской культуры,-
смысл этого назначения был в победе идеи
оппозиционной интеллигенции над идеей Уварова.
Ширинский-Шихматов - смертельный удар для правительственной
интеллигенции. Фатальная для правительства
борьба против Уварова была начата раньше и
велась исподволь. Уваров сдался не сразу и, как во
времена Магницкого, снова выступал, хотя на этот
раз и чужим пером, в защиту науки. Волею истории
ему пришлось обратиться к тому средству, которое
он сам всячески старался ослабить,- к печати. В "Современнике"
(ред. Панаева и Некрасова, 1849, т. XIV,
март) появилась без подписи статья: "О назначении
русских, университетов и участии их в общественном
образовании". Статья была составлена проф. Давыдовым,
но проредактирована и исправлена самим Уваровым.
Статья защищает университеты от покушения темных
людей, публично еще не выступивших, но подготовлявших
парадные платья к своему выступлению. Идеология
статьи слепо воспроизводит прежние сакраментальные
лозунги тройственной формулы. Их противоречия между
собою и их противоречия истории Уваров все еще не
видит. Свое почти смешное положение Уваров сделал
окончательно смешным: редакция журнала за его статью
получает нагоняй. А сам Уваров, как и в прежние
времена, пожелавший честно взять на себя свою долю
ответственности, получил от царя напоминание: "Должно
повиноваться, а рассуждения свои держать про себя".
С недавнего времени, разъясняет статья повод своего
возникновения, в обществе стали обращаться мысли
о преобразовании университетов. Но затем авторы статьи
поворачиваются лицом к легкомыслию поверхностных
мечтателей, жаждущих преобразования будто из подражания
Западу и игнорирующих наши национальные
добродетели преданности, благоговения и пр. Для того,
чтобы этих мечтателей уличить, достаточно, считают
авторы, показать то, что стоит в заголовке их статьи.
Пробежав историю университетского образования от
Елизаветы и до своих дней, авторы приходят к выводам
оптимистическим и опять поворачиваются не к "мечтателям"
уже, а к своим реальным противникам. Несмотря
на осязательные результаты, говорят они, "люди легкомысленные
обвиняют университеты в образовании, будто
поверхностном и ничтожном. То, что за сто почти лет
считалось необходимым, что в продолжение почти века
произвело столь благодетельное влияние на всю Россию,
то ныне считают преждевременным!" Полагают, что у нас
могут быть только специальные училища. "Но кем дышат
и питаются все эти заведения? Профессорами и наставниками
университетов. Да иначе и быть не может ...
без универсального учения не может быть и специального".
Разобрав аргументы, выдвигаемые против университетов,-
революционный дух классического образования,
подражание немцам,- статья приходит к выводам:
"В благополучное нынешнее царствование, проникнутые
чувством народности, мы умеем заимствовать у немецких
и других ученых все полезное для науки, оставаясь
русскими. ... Уже не доверяем сказаниям иностранцев,
но с.ами исследуем свою природу, свое небо, исследуем
нравы и обычаи предков наших, законы, язык, искусство.
Университетам, имеющим дело с идеями, элементом,
непрерывно изменяющимся, предстоит непрестанная с
ними борьба. Для идей нет ни стен, ни таможен: при
всей бдительности оне, неудержимые и неуловимые,
переносятся через моря и горы; против них один оплот -
народное образование, основанное на благоговении к
православной Вере, преданности к православному Государю
и любви к православной России. Университеты
31 Заказ № 182 481
и их учебные заведения этими священными чувствованиями
глубоко проникнуты". "Разливать благотворный свет
современной науки, не меркнущий в веках и народах,
хранить во всей чистоте и богатить отечественный язык,
орган нашего православия и самодержавия, содействовать
развитию народной самобытной словесности, этого
самопознания нашего и цвета жизни, передавать юному
поколению сокровища мудрости, освященной любовью к
вере и престолу,- вот назначение русских университетов
и участие их в общественном образовании".
Заключение - в духе романтически-философском,
тогда как мы явно перешли уже к реализму. Уваров
запаздывал. Статья вызвала общее распоряжение:
"впредь не должно быть допускаемо ничего насчет
наших правительственных учреждений". А когда месяц
спустя по поводу посещения Уваровым Московского
университета Погодин написал ("Москвитянин". VII)
статью об этом посещении, то несколько слов этой
статьи: "становится необходимым стать за них [за
университеты] 60 имя просвещения", довели до "собственноручного"
на соответственном донесении начертания:
"Министру народного просвещения подтвердить,
что я решительно запрещаю все подобные статьи в
журналах за и против университетов", Уваров не выдержал.
В октябре 49-го он подвергся нервному удару и
вышел в отставку. Ширинский-Шихматов приступил к
реальному делу.
Посмеивались иногда над формулою ШиринскогоШихматова:
"польза философии не доказана, а вред
от нее возможен". Она - комична по своему резкому
контрасту с стараниями профессоров уваровского времени
доказать во что бы то ни стало пользу философии.
Сама же по себе она не должна вызывать улыбки,- во
всяком случае, у того, кто расценивает науки по их
полезности государству. Ширинский-Шихматов был
более прав, чем Уваров, и с точки зрения пользы государственной,
и с точки зрения самой философии. Если
философия допускается, она должна быть допущена как
свободная философия; если она в каком бы то виде не
допускается, ее нужно вовсе уничтожить. Уваров был
вдвойне непоследователен: он требовал от университетов,
как государственных учреждений, полезной государству
философии, и он допускал в литературе философию
более свободную. Он не виноват, потому что опоздал,
а срок полного запрещения все равно он не мог задержать.
Ширинский-Шихматов, правда, и на литературу
наложил более тяжелую руку, чем была рука Уварова,
но также слишком поздно: "противоречия" уже раскрылись.
Сделал Ширинский-Шихматов и прямой промах:
философия оставалась в духовной школе. Тут она казалась
ему безвредною. Действительность его обошла.
Если противоречия литературной философии, начавшие
распускать свои почки при Уварове, взывали к знанию,
хотя бы и бесполезному, то дозволенная "духовная"
философия, без знания и без труда, в силу вышеуказанного
закона ее имманентного развития, дала такие "противоречия",
от которых государству русскому не поздоровилось.
Смотрели на духовную школу и судили по
первым рядам ее, не замечая, что в задних рядах помещались
будущие герои русской "свистопляски", вышедшие
вскоре на поверхность нашей литературы в виде вывороченных
наизнанку Магницких и Карнеевых. Ибо точка
в точку, как последний, напр., обижался на то, что
в философии нет места чертям и колдунам, "свистуны"
уверяли, что философия кишит ими. Голицыны и Шихматовы
пугали философов черным крестом, их оборотни
отвлекали внимание от философии подвигами "реального
дела". Князья удушали философию ладаном, семинаристы
- уличною пылью и грязью.
Итак, Ширинский-Шихматов, запретив в 50-м году
преподавание философии в университетах, сделал государственное
дело. Профессора при Уварове были вполне
благонадежны, и правительство в лице нового министра
боролось не с ними. Благонадежнее Фишера трудно было
найти. Новицкий был назначен цензором, Михневич
сделался попечителем, Гогоцкий остался в университете
преподавать "полезную" педагогику и т. д. Это не была
борьба с лицами, а это было последовательное проведение
"принципа" людьми, отрешившимися от предрассудков
и видевшими вещи как они есть, иллюзий себе не строившими.
Министерствование Уварова - исключительно интересный
момент в ходе нашей образованности. Наш
общественный и государственный порядок всегда был
основан на невежестве. Создавалась традиция невеже31*
483
ства. Наша история есть организация природного, стихийного
русского невежества. Наше общество и государство
никогда не могли преодолеть внутреннего страха
перед образованностью. Отдельные лица кричали об
образовании, угрожали гибелью, рыдали, умоляли, но
общество в целом и государство пребывали в невежестве
и оставались равнодушны ко всем этим воплям. Страх
перед "неизвестностью" культуры делал их глухими и
непонимающими. Министерство Уварова впервые, преодолевая
свой страх, задается вопросом, нельзя ли приноровить
общее всемирное просвещение к нашему народному
быту, к нашему народному духу. Обладая
прекрасным образованием, сам Уваров видел его ценность,
но он преувеличивал свои силы и плохо понимал
ту "народность", к духу которой он хотел приноровить
всемирное просвещение. В самой постановке дела заключалась
внутренняя несообразность: Уваров хотел, чтобы
русская народность поставила о себе проблему по его
указке, как будто не народность правительству задает
задачи, а правительство народности. Зато, когда народность
сама, в своей литературе, а не в "правительственных
учреждениях" поставила перед собою ту же проблему
о себе самой, она в лице славянофильских оптимистов
подвергалась иногда еще большему гонению,
чем в лице "западнических" критиков. Уверяли, что не
верят в искренность их патриотизма, в чистоту их любви
к России. Когда что-нибудь серьезное прикрывается
глупостью, это серьезное есть боязнь за существование,-
глупость тут - верный инстинкт самосохранения. Правительство
чувствовало, что за ним остается какое-то
идейное право и оправдание, если за ним будет признана
привилегия на звание того, что такое народность, и
привилегия на самую сильную любовь к ему только
известной, как следует, народности. Но так как в действительности
Россию и русскую народность все-таки
не знали, то они оставались проблемами, решения которых
ждали от своих же государственных философовпрофессоров.
Сверх всего Уваров сразу же начал действовать недобросовестно.
Для себя он допускал полную свободу
образованности, для русского духа он ее, как и другие,
боялся. Во всяком случае, первый получивший не только
домашнее воспитание министр, он первый предложил
некоторую программу и указал некоторые руководящие
идеи русскому просвещению. Он знал, что такое образование,
но не знал, к чему он его прививает, и боялся.
До него не знали и того, что такое образование. Не
знали и после него - вплоть до другого замечательного
руководителя русским просвещением, гр. Д. А. Толстого,
который действовал добросовестно, но неприлично, и
потому окончательно скомпрометировал в глазах общества
- и себя, и истинное образование. Никитенко
приводит характеристики "министерствований" министерства
народного просвещения после Уварова: министерствование
Шихматова - помрачающее. Норова -
расслабляющее-, Ковалевского - засыпающее-, Путятина
- отупляющее, Головнина - развращающее, следующее
- Толстого - было компрометирующим. Министерство
Уварова было лишь запаздывавшим. Но его значение
исключительно и приобретает драматический
интерес, если представить его в том живом контрасте
с развивавшейся в то время новою интеллигенцией, в
каком Уварову пришлось осуществлять свои намерения.
Ограничимся пока чистыми результатами его положительного
влияния.
Верный инстинкт подсказал Николаю Павловичу обратиться
к Пушкину. Карамзин, Жуковский, Пушкин,
кн. Вяземский и всё пушкинское были единственною
возможностью для нас положительной, не нигилистической
культуры. "Литературная аристократия", говоря
термином Пушкина, была возможность новой интеллигенции.
Но положение Пушкина было для его эпохи
непонятно: он щелкал Полевого и свистел в уши Уварову.
Действительная история всей нашей духовной
культуры есть, однако, история, определяемая не отношениями
Пушкина, а отношением к Пуш
...Поділитися у соцмережах
