Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
... Ведь постоянно
приходится слышать, что у нас все еще нет своей философии,
и что мы еще надолго осуждены ученически
усваивать и повторять чужие воззрения, нисколько не
участвуя в их дальнейшей разработке и даже не применяя
их к развитию нашей культуры. Этого мало: правда,
теперь уже не слишком часто, и чем далее, тем реже,
но в 70-х годах сплошь да рядом приходилось встречаться
и с таким мнением, будто бы философия даже
и не пристала нам; будто бы русский ум не способен
или, по крайней мере, не расположен к философским
мудрованиям; будто бы он от природы слишком трезво
и прямо смотрит на вещи, чтобы пускаться в философские
отвлеченности. Если же, прибавляли тогда, у нас
все-таки существует кое-какая философская литература,
то это как бы тепличное растение. Это - результат искусственного
воспитания здравого русского ума в несвойственном
духе, в направлении, противоречащем его природным
наклонностям.
Но оглянемся назад. Вспомним, каковы были до сих
пор судьбы философии в России. И мы убедимся, что
философия у нас существует не вследствие искусственного
насаждения, а вследствие глубокой потребности,
удовлетворяемой вопреки всевозможным препятствиям, и
что если только позволительно судить о будущем на основании
прошлого, то, по всей вероятности, довольно
скоро философия и у нас непременно достигнет такой
же высоты развития и такой же силы влияния, как и в
наиболее культурных странах, разумеется, если не встретятся
какие-нибудь непреодолимые препятствия чисто
внешнего характера.
Конечно, наша философия, как и вся наша образованность,
заимствованная. Но так оно и должно быть: большее
или меньшее заимствование и подчинение чужим влияниям
- это общий закон развития философии любого
европейского народа. Даже сама греческая философия,
если и обошлась без прямых заимствований, о чем трудно
судить, во всяком случае была подготовлена и пробуждена
перенесением с Востока разнообразных научных сведений.
Путем же усвоения греческой философии, возобновившегося
в эпоху Возрождения, постепенно, лишь в
продолжение двух столетий, выработалась самостоятельная
новая философия. Подчинение же чужим влияниям
продолжалось и после ее возникновения и всегда давало
наилучшие результаты: Локк и Лейбниц находились под
влиянием Декарта, Кант - под влиянием Юма и Руссо
и т. д. Чуткость к чужим учениям - наилучший залог
успешного развития философии. Без всяких заимствований
и влияний извне возможна только неподвижная,
бесплодная, замыкающаяся в узкие рамки схоластика,
как это и было в средневековых школах, когда им пришлось
усваивать древнюю философию лишь в самых
скудных размерах. Чтобы правильно судить о будущем
нашей философии, надо обращать внимание не на то,
что она заимствованная, а на то, как давно произошло
это заимствование, при каких условиях оно совершалось
и распространялось и что именно успела сделать у нас
философия при этих условиях. Вспомним же все это.
Первый период - подготовительный
Западные страны прежде, чем создать свою самобытную
философию, были подготовлены к этому возрождением
знания древней философии и целым рядом построенных
по образцу ее попыток самостоятельного мышления.
Нам же приходилось начать прямо с усвоения
уже готовой западноевропейской философии. Поэтому
вполне естественно, что первый, продолжавшийся ровно
50 лет, период существования философии в России прошел
почти бесследно: он только возбудил интерес к философии,
расшевелил наш ум и подготовил нас к ее дальнейшему,
более глубокому, усвоению. Временем появления
философии в России можно считать 1755 г., т. е.
год открытия Московского университета. В самом деле,
не говоря уже о том, что в существовавших до той поры
духовных академиях Москвы и Киева под именем философии
преподавалась лишь безжизненная схоластика, не
надо забывать, что эти учреждения не были устроены
по типу высших учебных заведений и оказывали самое
ничтожное влияние на развитие нашей образованности,
так что они не могли дать России даже и формальнологическую
подготовку к философскому мышлению, какую
давала схоластика на Западе *. Как ничтожно было
образовательное значение старинных духовных академий,
лучше всего видно из отзывов комитета 1808 г.,
учрежденного для улучшения духовного образования. По
его словам, академии даже и того времени мало разнились
от семинарий, влияния же на семинарии не имели
никакого. Тем менее могли они иметь влияния вне семинарий,
да еще до 1755 г. Поэтому странно было бы говорить
о распространении философии в русском обществе
до открытия Московского университета.
В последнем же долгое время (даже еще Брянцевым,
занимавшим кафедру до 1821 г.) философия преподавалась
по учебникам и в духе вольфианской школы.
Явление вполне естественное: первые профессора были
приглашены из Германии, а там во всех университетах
почти до самого конца XVIII века царствовала вольфи*
Эти академии представляли собой соединение школ всех разрядов,
начиная с самого низшего; и их низшие части не давали развиться
высшим, так что на деле они были ничем иным, как бурсами.
анская философия. Самое же преподавание велось не
только иностранцами, но даже и первым русским профессором
Аничковым, занимавшим кафедру до 1788 г.,
на латинском языке '. Уже по одному этому вольфианская
философия не могла успешно распространиться в
нашем обществе, хотя и нельзя сказать, чтобы она оставалась
в нем совершенно неизвестной: под ее влиянием
появлялись кое-какие книги, составленные даже лицами,
не принадлежащими к университету. Например, через
13 лет после основания Московского университета один
из учителей артиллерийского корпуса Козельский " напечатал
небольшую книжку "Философические предложения",
где просто и ясно излагалась как теоретическая,
так и практическая философия; и в теоретической части
автор, даже по его собственным словам, следовал вольфианцу
Баумейстеру, хотя в практической уже и он опирался
на Монтескье, Гельвеция и Руссо. Но вместе с
этим гораздо успешней шло подчинение влиянию французской
философии, которая при Екатерине II широко
распространилась как при дворе, так и во всем грамотном
обществе, и сделалась, наконец, единственным господствующим
в нем направлением. О степени ее распространения
лучше всего свидетельствует масса появившихся
тогда переводов сочинений французских мыслителей,
именно: Вольтера, Монтескье, Кондильяка, Бонне, Гельвеция,
Д'Аламбера, Руссо.
Конечно, французская философия встречала и оппозицию,
например, со стороны духовных писателей; но последняя
нисколько не помешала ее распространению.
Да и трудно было бороться с ней. Не говоря уже о том,
что далеко опередившая нас Германия в то время тоже
довольно сильно подчинялась французскому влиянию,
философия энциклопедистов и сама по себе, своим стремлением
к освобождению человечества от всех предрассудков
и старых традиций и своими поисками новых начал
жизни, должна была привлекать наше общество,
только что порвавшее связи с своей стариной. Но само
собою разумеется, что ему, как и всякому еще невежественному
обществу, в котором только что взяло верх
стремление к новизне, пришлись по плечу и по вкусу
чисто отрицательные стороны французской философии,
именно то, что у наших предков получило название
"вольтерианства", сущность чего, сообразно с их собственным
пониманием этого термина, может быть охарак29
теризована как материализм и этический сенсуализм.
Но если невежество русского общества XVIII в. содействовало
распространению среди него только отрицательных
сторон французской философии, то оно же обусловило
собой и то, что это распространение было чисто
поверхностным, не пустило никаких корней. Во времена
Екатерины для огромного большинства сочинения
французских философов были лишь занимательным чтением
- глубокомысленным или остроумным; но и в том,
и в другом случае оно принималось поверхностно, как
бы анекдотически. По меткому выражению А. Н. Пыпина,
среди русских читателей распространялось не столько понимание,
сколько слава французских писателей *. При
таких условиях понятно, что влияние энциклопедической
философии на русскую мысль должно было довольно
скоро ослабеть и даже исчезнуть. Тем более, что материализм
и этический сенсуализм, которые так привлекали
к французам наше общество, только что познакомившееся
с философией, никогда не отличаются живучестью:
они подкупают ум лишь на первых порах своей
кажущеюся простотою, которая в действительности составляет
не что иное, как односторонность. Недаром
наряду с философией энциклопедистов у нас распространялся
и мистицизм.
Ввиду всего этого неудивительно, что господство французской
философии в начале нашего века у нас исчезло,
и как будто бы без всякого следа. Но, конечно, оно
не могло не пробудить стремлений к философскому мышлению:
оно подготовило нас к более глубокому усвоению
западной философии. Ведь, как бы ни было поверхностно
наше вольтерианство, оно во всяком случае будило
мысль, освобождало умы наших предков от рутинного
склада воззрений, заставляло их задумываться над тем,
что прежде, в силу своей привычности, казалось им само
собой понятным, не требующим никаких объяснений.
Таким образом, весь первый 50-летний период существования
философии в России имеет только подготовительное
значение. Такой оценке его не противоречит даже
и появление украинского мудреца Григория Саввича Сковороды,
умершего за два года до смерти Екатерины,
так что его деятельность относится как раз к ее царствованию.
Конечно, вполне справедливо считать Сковоро*
"Вести. Евр.", 1895, 5, стр. 327 ^
30
ду первым русским философом, справедливо и высоко
ценить не только его оригинальность и глубину мысли,
а также и услуги, оказанные им для просвещения слободской
Украины, подготовившие почву для возникновения
Харьковского университета; но для развития русской
философии Сковорода прошел без следа. Он не
напечатал ни одного из своих сочинений \ так что его
влияние имело чисто местный характер и в общем нисколько
не нарушало господства философии энциклопедистов.
Последняя же только пробуждала нашу мысль,
вроде того, как это делала на Западе древняя философия
в эпоху Возрождения, но с тою разницею, что в
XV в., знакомясь с древними системами и возбуждая
ими свою собственную мысль, вместе с тем находили
в них и готовые образцы для попыток выработать новые
самостоятельные системы. Мы же вследствие хотя бы и
не понятой ясно, но уже почувствованной нами односторонности
французской философии, еще должны были
узнать и усвоить образцы более широкого и систематического
мышления. А где в начале XIX в. было найти
их, как не в немецком идеализме, тем более, что по закону
контраста, почувствовав себя неудовлетворенными материализмом
и сенсуализмом, мы и вообще должны были
склоняться в обратную сторону, т. е. к идеализму?
Вот внутренние и, следовательно, самые главные причины,
по которым поверхностное, хотя и широкое, увлечение
французской философией заменилось в начале нашего
века едва ли не столь же ш-ироким, а уж во всяком
случае более глубоким влиянием немецкого идеализма.
Нельзя объяснять его одними лишь внешними причинами,
одним лишь соседством с Германией. Ведь это соседство
не помешало ни знакомству с английской литературой,
ни тому, что даже среди распространителей немецкой
философии попадались люди, которые сперва находились
под 'влиянием английской философии, именно
- профессор Московского университета Давыдов ^
Таким образом, истинное, а не одно лишь поверхностное,
анекдотическое, усвоение западной философии
продолжается у нас менее столетия - срок значительно
меньший сравнительно с тем, какой был истрачен на Западе
на попытки перейти от возрождения древней философии
к самостоятельной новой, возникшей впервые в
лице Декарта и Бэкона. Разве одно это обстоятельство
уже не было бы достаточной причиной для объяснения
сравнительно невысокого развития современной русской
философии?
Ill
Второй период - господство германского идеализма
Но вспомним теперь, как и при каких условиях происходило
это основательное усвоение западной философии.
Начало царствования Александра 1 обещало нашей
философии широкое и спокойное развитие. Наряду с отменой
реакционных распоряжений его предшественника
был еще предпринят ряд самых энергичных и в то же
время вполне целесообразных мер для подъема и распространения
как духовного, так и светского образования:
учреждались новые университеты и гимназии; устраивались
духовные академии по типу школ высшего образования
и улучшались семинарии. Преподавание же
философии было широко поставлено не только в университетах
и духовных академиях, но даже в семинариях
и гимназиях. В гимназиях было введено обязательное
преподавание логики, психологии, философии права (под
именем естественного права), эстетики и нравственной
философии, причем не скупились на время и уделили
на все эти предметы 18 недельных уроков. В семинариях
преподавалась логика, метафизика и нравственная
философия, а с L813 г.- и история философии. Таким
образом, кроме уже существовавшей светской философии,
с 1809 г., т. е. с открытия С.-Петербургской духовной
академии, у нас появилась еще и духовная философия
*. Но о духовной философии второго периода не
будем много говорить - не потому, чтобы она не нашла
видных представителей, и не потому, чтобы в ее истории
не было ничего поучительного; напротив, она развивалась
при крайне неблагоприятных условиях, только иного
характера, чем светская философия, а тем не менее еще
задолго до 1869 г., когда духовные академии были пре*
Комитет 1808 г. решил учредить сперва высшую богословскую
школу в Петербурге, а вслед за тем при помощи ее учеников преобразовать
по ее типу старинные академии в Москве и в Киеве и после
того открыть еще новую академию в Казани. Этот план и был исполнен
в действительности, с тою только переменой, что открытие Казанской
академии замедлилось до 1842 г.
образованы по плану, во многом напоминающему университетский
устав 1863 г., что, конечно, высоко подняло
их,- даже и до этой, наиболее благоприятной поры,
наша духовная философия приобрела таких представителей,
как Голубинский и Кудрявцев ^ Но если не считать
подготовки некоторых университетских профессоров
(Новицкого, Гогоцкого) ^ силы которых достигали своего
расцвета уже в университетской атмосфере, духовная
философия во второй период развивалась без всякого
влияния на светскую и даже почти не имела значения
для общего хода нашего умственного развития. Погодин,
познакомившись с Голубинским, справедливо восклицал
с горечью: "О, если бы наше духовенство при-.
ладилось к мирянам, научилось сообщаться с ними, то
просвещение наше вдруг увеличилось бы втрое!" Поэтому
мы наши воспоминания о втором периоде сосредоточим
главным образом на светской философии, а относительно
духовной ограничимся лишь следующими замечаниями.
Сперва отметим, что существование у нас особой,
самостоятельной разработки философии в духовных академиях
наряду с университетской оказалось очень важным
обстоятельством и для судеб последней: когда в
1850 г. произошел на 13 лет перерыв в преподавании
философии в университетах, то при его возобновлении
мы могли обойтись и без помощи иностранцев. Конечно,
нет нужды разъяснять, что в .философии крайне
важно, и гораздо важней, чем в любой другой науке,
с самого начала вести преподавание на родном языке.
В начале же 60-х годов, при восстановлении философии
в университетах, духовные академии для Московского
университета доставили такого преподавателя (Юркевича)
*, который уже сразу, без всякой дальнейшей подготовки,
мог занять университетскую кафедру, а для других
университетов они выставили лиц уже настолько сведущих
в основных частях философии, что им можно было
поручить кафедру после двух-трехлетней заграничной командировки
(таковы, например, Троицкий и Владиславлев)
°.
Далее: хотя преподавание философии в духовных академиях,
со времени их организации в виде высших учебных
заведений, т. е. с 1809 г. ни разу не прерывалось,
тем не менее до 1869 г. оно происходило при крайне
неблагоприятных условиях; и если духовная философия
3 Заказ № 182 33
все-таки выработала за это время таких ученых-мыслителей,
как Голубинский, Кудрявцев и др., то в этом надо
видеть одно из нагляднейших доказательств несомненной
способности и наклонности русского ума к философии.
Условия, не благоприятствовавшие развитию духовной
философии до 1869 г., коренились в общей организации
нашего духовенства и обусловленном ею строе жизни
духовных академий. Черное духовенство неограниченно
главенствовало над белым; все высшие и влиятельные
должности как в академии (ректора, инспектора),
так и за ее пределами обязательно занимали
монахи, причем фактически судьбой всех служащих в
. академии самовластно распоряжался ректор, так что академии
до 1869 г. отличаются на деле ректорским автократизмом.
Далее, во всем отдавалось предпочтение
лицам, согласным принять монашество. Доходило до
того, что признанный недостойным магистерской степени
тотчас же становился достойным ее, как только принимал
монашество. Этот же шаг открывал дорогу к достижению
-и высшего служебного положения за пределами
академии, так что очень часто монашество принимали
только ради карьеры. Академическое начальство иногда
даже прямо соблазняло ею, увещевая кого-либо из студентов
принять монашество. Богословские науки должны
были читаться не иначе, как монахами. Что же касается
до преподавателей из числа мирян, то они были в самом
незавидном положении, а на священников смотрели
крайне неблагосклонно, мотивируя это тем, будто бы
пресвитерские обязанности должны мешать преподавательским;
в действительности же это вызывалось ревнивым
охранением со стороны черного духовенства своего
господствующего положения; и принявших священство
зачастую удаляли из академической службы под какимнибудь
пустым предлогом. Не искать же священства,
как источника прибавочных доходов, было почти невозможно,
ввиду крайне скудного содержания. Ординарных
профессоров до 1869 г. были всего лишь третья часть
всех преподавателей, так что очень не скоро можно было
дослужиться до ординатуры. А получали они, например,
в 40-х годах по 715 руб. в год; экстраординарные же
и бакалавры по 358 руб. в год. Уже и эти условия,
вместе взятые, вызывали очень частое бегство с академической
службы. Продолжительность службы академических
преподавателей Петербургской академии за первое
пятидесятилетие ее существования достигает средним числом
не более четырех лет на каждого. Это бегство усиливалось
еще и другими причинами: холостые преподаватели
с течением времени, взамен увеличения содержания,
получали казенные квартиры, но женатым, для избежания
соблазна, который могли бы внести в академическую
среду женщины их семейств, квартир не давали,
а в лучшем случае, но не всегда, заменяли их ничтожным
денежным вознаграждением. Оттого женившиеся
преподаватели продолжали свою службу в академии
крайне редко.
Но как же академический строй отзывался на ее научной
деятельности и особенно на философии? Факт налицо:
отсутствие до 1869 г. влияния духовной философии
на развитие светской. Духовная философия рассматривалась
начальством как служанка богословия. А последнее
было обязательно в руках монахов, многие из
которых, принимая монашество из-за мирских соображений,
рассматривали свою преподавательскую деятельность
как всего лишь переходную ступень. Поэтому они
далеко не всегда обладали хорошими сведениями даже и
в богословии, а между тем имели огромное влияние
на всю жизнь академии. Какое же влияние должны
они были оказывать на служанку их собственной науки?
Прибавим сюда, что назначение на открывающиеся преподавательские
должности производилось чисто формальным
образом: из только что окончивших курс выбирался
первый по своим общим успехам, без всякого внимания
не только к его наклонностям, но даже и к приобретенным
им специальным знаниям. А когда он привыкал
несколько к своему предмету, то его очень часто
переводили на другой, не имеющий с ним никакой связи
(с языков-на математику, физику и т. п.), ввиду
различных служебных, а не учебных соображений. Оттого
бывали даже и такие случаи, как назначение
(в 1839 г. в Пет. акад.) в преподаватели немецкого
языка такого лица, которое уже во время преподавания
должно еще было научиться этому языку, начиная
с алфавита. Или в Казанской академии назначили на
кафедру философии Ильминского, человека, не расположенного
к отвлеченным знаниям, но очень даровитого
и долго с большим успехом подготовлявшегося к преподаванию
восточных языков и литературы (которые
преподавались в Казанской академии на ее миссионерз*
ском отделении); и в результате вышло то, что Ильминский
скоро совсем бросил академическую службу. Наконец,
не забудем, что профессор, назначаемый и сменяемый
независимо от преподавательского совета, никогда
не чувствовал себя огражденным от произвола не
только своего прямого начальства, но даже и своих
равных сослуживцев, принявших монашество. А когда
последнее принимали из-за служебных расчетов, то оно,
конечно, не ограждало от тщеславия, раздутого самолюбия,
зависти и т. п., а, напротив, еще усиливало их.
Поэтому талантливые профессора иногда подвергались
преследованиям именно за свой талант, за умение приобрести
влияние на студентов. Так было с Фесслером,
первым насадителем нашей духовной философии '°. Доходило
до того, что один профессор философии боялся
хорошо читать (хотя на деле доказал свое умение) и
умышленно читал прямо по книге, без всяких пояснений
к ней, монотонным голосом, делая перерывы даже
на средине слова, а не только фразы. Известный Ф. Ф. Сидонский,
которого впоследствии в 1864 г. С.-Петербургский
университет возвел в почетные доктора философии,
был после перевода с кафедры философии на французский
язык совсем вытеснен из академии только потому,
что он не считал образцовым слог Филарета Дроздова.
А как отзывались все эти неблагоприятные условия
на учащихся в духовных академиях? Трудно поверить,
что академические студенты были доведены до того, что
предпочитали профессоров, которые не ясно излагают
свой предмет. "Что это за наставник! - говорили они,-
у него все так ясно, не на чем и головы поломать. То
ли дело Карпов (переводчик Платона): у него в классе
ничего не поймешь, да и потом думаешь, думаешь, и
все-таки часто не поймешь. Вот это так профессор!"
Естественное стремление молодежи к умственной самодеятельности
приходилось удовлетворять исключительно
путем разгадывания туманных выражений профессора!
Только с 1869 г. сильно изменилась жизнь духовных
академий. Профессорский совет приобрел значительную
автономию. Стали 'принимать меры для специальной
подготовки к кафедрам. Значительно улучшено материальное
положение преподавателей. Гнет черного духовенства
ослабел до такой степени, что даже должность
ректора иной раз занимали представители белого духовенства,
а преподавание богословских наук стало доступным
не только белому духовенству, но и мирянам.
И хотя академический устав 1884 г. значительно ослабил
дух устава 1869 г., но далеко не вполне уничтожил
его: между академическими уставами 1869 г. и 1884 г.
гораздо больше сходства, чем между университетскими
уставами 1863 г. и 1884 г. *
Вернемся теперь к обзору судеб светской философии
в России. Просветительные меры Александра 1, по-видимому,
обещали беспрепятственное развитие. И сначала
она было начала быстро распространяться у нас и, как
следовало ожидать, в виде германского идеализма. Если
мы позволим себе ошибку на год, на два, то мы можем
сказать, что одновременно, именно начиная с 1805 г.,
началась пропаганда учений Канта, Фихте и Шеллинга,
так что этот год мы вправе считать началом второго
периода истории русской философии,- периода, отличающегося
подчинением немецкому идеализму и продолжающегося
тоже 50 лет, до вступления на престол Александра
II.
Из этих трех учений наименьшим успехом пользовалась
философия Фихте. Единственным его пропагандистом
был первый харьковский профессор Шад. Кантом
же заинтересовались у нас несколько больше, особенно
же в Казани, где из-за него велись споры даже в виде
актовых речей: в одной из них Лубкин нападал на Канта,
а Срезневский после того защищал его ". Канта и переводили
больше, чем Фихте, и немало писали о нем, правда
больше опровергая его, чем соглашаясь с ним. Главным
же образом, распространилось у нас учение Шеллинга;
только в конце 30-х годов он уступил свое место
Гегелю. Факт легко объясняемый. Я имею в виду не
мистицизм и увлечение романтической поэзией, на что нередко
указывают, как на причины сильного распространения
влияния Шеллинга. Эти два фактора могли до
* Чтобы проверить указанную характеристику условий развития
нашей духовной философии, стоит лишь просмотреть "Историю Казанской
духовной академии" Знаменского и "Воспоминания о С.-Петербургской
духовной академии" ее бывшего студента и профессора
Ростиславова. История Знаменского отличается от всех других историй
академий, написанных сухо, в официальном и даже панегиристическом
духе: при крайне живом литературном изложении она представляет
собой беспристрастный строго научный труд, за который Московский
университет признал автора доктором русской истории, а Казанский
университет - своим почетным членом. А каковы воспоминания Ростиславова,
об этом свидетельствует то, что они были напечатаны
в "Вестнике Европы" (за 1872 г. и 1883 г.).
некоторой степени лишь содействовать предпочтению
Шеллинга пред Кантом и Фихте, но не объясняют его
сполна: ведь еще нужно доказать, что сами-то пропагандисты
Шеллинга увлеклись его философией ради ее
сходства с мистицизмом и поэзией, а не потому, чтобы
приписывали ей научное превосходство пред Кантом и
Фихте. Нет, здесь действовали еще и более глубокие
причины. Отречение от всякой метафизики, проповедуемое
Кантом, не было выдержано и им самим. Для его
же современников оно и подавно было с
...Поділитися у соцмережах
