Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...лишком преждевременным
и непосильным. А метафизические элементы,
находящиеся у Канта, как известно, почти с логической
необходимостью вели к тому, что его философия прежде
всего перерождалась в учение Фихте, а через его посредство
- в системы Шеллинга и Гегеля. Если же ходом
истории нам было суждено заимствовать именно
немецкий идеализм и если в предшествующий период
мы уже были хоть сколько-нибудь подготовлены к его
обдуманному, а не случайному, анекдотическому, усвоению,
то естественно, что он усваивался, главным образом,
в такой форме, которая при метафизическом настроении
того времени казалась наиболее высокой, т. е.
в шеллинговской и гегелевской. Но Гегель сам напечатал
очень мало из своих сочинений, и если успел уже
при своей жизни приобрести горячих и многочисленных
последователей, то достиг этого своим преподаванием,
а не печатными трудами. Оттого в России он еще не
мог приобрести влияние до 30-х годов, когда его ученики
начали печатать полное собрание его лекций и сочинений.
По всему этому до конца 30-х годов у нас главным
образом должна была распространяться философия
Шеллинга, а потом должен был господствовать Гегель.
Но мы еще должны вспомнить, как и при каких условиях
шло это движение.
Первый, кто стал распространять у нас натурфилософию
Шеллинга, был профессор анатомии и физиологии
С.-Петербургской медико-хирургической академии Велланский.
Ознакомившись с ней из первых рук во время
своей заграничной командировки для подготовления к кафедре,
он стал распространять ее и в своих лекциях,
которые начал читать в 1805 г., и в своих сочинениях ".
Первые из его сочинений прошли незамеченными. Зато
его блестящие лекции, по словам современника, "слушали
с таким вниманием, что если бы он внезапно умолк,
то в тишине стало бы слышно даже движение паутины".
Иногда о Велланском думают, будто бы его слушатели
мало понимали, а может быть даже и совсем не понимали
его философствования, но, обязанные посещать
его лекции, увлекались лишь горячностью и формой его
изложения. Но как же тогда объяснить и успех его сочинений
"О животном магнетизме" ^ и "Биологическое исследование",
разошедшихся тотчас же после их появления,
и успех его публичных лекций, которые он читал
около 30 г.? А последние пользовались такой популярностью,
что московские любители философии приглашали
его приехать на два месяца в Москву, чтобы прочесть
там 20 лекций, предлагая ему в вознаграждение
сумму, очень значительную даже и для настоящего времени
- 20 000 р. асе., хотя в это время были в Москве
и свои талантливые профессора, тоже последователи
Шеллинга.
Кроме Велланского, в Петербурге распространял шеллингизм
еще Галич, профессор Педагогического Института,
преобразованного в 1819 г. в университет. Одновременно
с этим преобразованием Галич напечатал свою
"Историю философских систем", в которой сначала он
не хотел излагать систему Шеллинга, находя, что для
нее, как для настоящего, еще не наступила история, но,
по "требованию многих читателей-", как говорится в его
предисловии ко II тому, он присоединил ее очерк в
виде особого приложения. И таким путем он дал возможность
множеству лиц в небольшом и ясном изложении
узнать эту систему во всем ее объеме, а не только
с тех сторон, которые были интересны для натуралиста.
Кроме того, когда Галич был вынужден покинуть кафедру
в 1821 г., он по просьбе кружка молодежи, желавшей
изучить при его посредстве философию Шеллинга,
читал о ней частные лекции у себя на дому. И эти
лекции, которые ему многие советовали, да он и сам хотел
сделать публичными, но не получил на это разрешения,
и вытребованное читателями прибавление к "Истории
философских систем" - все это ясно показывает,
насколько с 1805 г. по 1821 г. успел уже распространиться
в Петербурге интерес к философии Шеллинга.
Но не долго продолжалось у нас беспрепятственное
распространение новых философских идей. Известно, какая
перемена произошла после наполеоновских войн в
характере Александра 1, как им овладел пиетизм; известно
и то, как воспользовались этим русские воспитанники
иезуитов, а вместе с ними и масса других лиц,
большинство которых служили своим личным и чисто
земным интересам и лишь прикрывались маской благочестия
и преданности престолу, который, конечно, своими
деяниями они лишь расшатывали. Завладев министерством
народного просвещения и добившись его соединения
в одном лице с министерством духовных дел, они
сильнее всего проявляли свой обскурантизм именно на
философии, постоянно выставляя ее крайне опасной и в
религиозном, и в политическом отношении. По вине-то
этих обскурантов прежнее обстоятельное преподавание
философии в гимназиях было ограничено в 1819 г. лишь
логикой в самых элементарных размерах. Это, конечно,
еще не слишком большая беда. Но эти обскуранты не
оставили в покое и университетов. Уже то обстоятельство,
что последние были организованы по образцу германских,
должно было вооружить против них наших воспитанников
иезуитов. И обскуранты открыто стремились
устроить наши учебные заведения, не исключая и университетов,
по образцу католических школ Австрии и Франции
(как они существовали в последней до революции
и были восстановлены при реставрации). Обскуранты
постоянно восхваляли клерикальный режим этих школ,
педантическое соблюдение в них различных ханжеских
правил, вроде того, например, что студенты, входя попарно
в аудиторию, читают псалом: "Помилуй мя. Боже",
а каждый профессор перед началом лекции, становясь
на колени, призывал духа премудрости на себя и на аудиторию;
прославляли не только затворничество студентов,
но даже безбрачие профессоров. К науке же и ее преподаванию
они вообще так относились, что предлагали
даже совсем упразднить преподавание истории, дабы
пресечь всякую возможность при ее изложении вредно
влиять на слушателей, а взамен этого читать (вроде
того, как это делается в монастырях) во время студенческой
трапезы сочинения избранных, наиболее благочестивых,
историков.
Не всего удалось достичь этим обскурантам; но философия
подверглась с их стороны беспощадному гонению
и сильно пострадала. Первое нападение на нее было
сделано в Харьковском университете. По доносу попечителя
Карнеева, фихтеанец Шад был признан в министерстве
виновным в том, что он явно держится системы
Шеллинга (sic!). Его дальнейшее пребывание в России
было признано невозможным, и в 1816 г. он был выслан
из России. Одновременно с этим в Харькове был лишен
кафедры и талантливый математик Осиповский, который
с точки зрения эмпиризма опровергал кантовскую теорию
пространства и времени, а этим самым распространял
знакомство с Кантом '*. С удалением Шада прекратилась
у нас и пропаганда философии Фихте. Впоследствии,
во второй период, лишь Новицкий, первый
профессор философии Киевского университета (учрежденного
лишь в 1834 г.), находился под влиянием Фихте;
но Новицкий - воспитанник Киевской духовной академии.
Единственным же плодом деятельности Шада в
России в русской печати было появление в Харькове
в 1813 г. перевода сочинения Фихте: "Яснейшее изложение,
в чем состоит существенная сила новейшей философии.
Опыт принудить читателей к разумению".
Но самому сильному погрому подверглись Казанский
и С.-Петербургский университеты. В Казани подвизался
знаменитый по своей темной памяти Магницкий, который
ввел там не только во внешних порядках, но
даже и в преподавании самое наглое ханжество, граничащее
с кощунством. Конечно, крайне трудно судить
о религиозном настроении кого бы то ни было, но Магницкий,
публично выставлявший себя столпом святыни, в
тесном кругу друзей не боялся показаться безбожником
и позволял себе самые кощунственные выходки.
Он начал с того, что несколько лучших профессоров
Казанского университета были им удалены, а другие
разбежались сами. В числе удаленных был профессор
естественного права Солнцев, обвиненный Магницким в
том, что его система носит явные следы философии Канта,
вследствие чего он, Солнцев, смешал божественное
учение с мнениями человеческими, проистекающими из
поврежденного разума, и проповедует, будто бы разум
учит о правах и обязанностях, между тем как разум,
пояснял Магницкий, не может быть руководителем нашей
жизни, но сам обязан благоговейно внимать и со страхом
повиноваться верховному законодателю. За такое преступление
Солнцев был лишен права преподавания даже
в частных учебных заведениях.
Преподавание философии в Казани было сведено при
Магницком лишь к логике и к истории философии, изложение
которой должно было иметь обязательно обличительный
характер, доказывать полную несостоятельность
философии и неизбежность самых пагубных заблуждений
разума, коль скоро он пользуется свободой исследования.
Профессорам же всех других кафедр было вменено
в обязанность постоянно указывать при изложении своего
предмета на проявление в нем божественной премудрости
и на бессилие разума, а недостатки прежних писателей
объяснять тем, что они жили во время хищнического
владычества философии. И до какого кощунственного
ханжества был доведен Казанский университет Магницким,
видно хотя бы из того, что при нем университетский
совет свои важнейшие бумаги помечал двумя датами:
от Рождества Христова и от Обновления университета,
под которым подразумевался произведенный Магницким
разгром. Деяния Магницкого сопоставлялись с
появлением Христа на земле! Дальше уже некуда было
идти. А вот пример, как велось преподавание в духе
обскурантов, именно преподавание математики, предмета,
который, по-видимому, не имеет никакого отношения
ни к религиозным, ни к политическим разногласиям.
Но это только так кажется: при особой преданности
вере и престолу даже и здесь можно найти и кое-что сомнительное,
и кое-что такое, чем можно воспользоваться
для развития благочестия и благонамеренности. По крайней
мере, профессор Никольский на своих лекциях беспрерывно
пускался в рассуждения о полнейшем согласии
(sic) математики с христианским учением и оправдывал
ее от подозрений, будто бы она своими строгими
доказательствами приучает ум к недоверчивости и пытливости
(sic), и постоянно указывал, что в математике
мы на каждом шагу встречаем превосходные подобия
божественных истин. Например: как число не может быть
без единицы, так ни вселенная, ни государство не могут
быть без единого владыки; или - гипотенуза, соединяя
два катета, напоминает нам о Спасителе, соединившем
горнее с дольным, земное с небесным и т. д. С разгромом
Казанского университета прекратилось и распространение
философии Канта: после 1820 г. не появилось
ни одного сочинения о ней.
Подобный же разгром постиг в 1821 г. и только что
открытый (в 1819 г.) С.-Петербургский университет.
Здесь главным виновником был попечитель Рунич. Он -
друг и протеже Магницкого. Одним этим уже сказано
много. По его вине, в один год университет лишился
12 профессоров. Большая часть их были уволены, другие
же сами удалились. В числе уволенных были и два философа,
Куницын и Галич (оба любимые учителя Пушкина).
Профессор естественного права Куницын был обвинен
в том, что его книга "О естественном праве" (которая
раньше была одобрена Главным правлением училищ)
явно противоречит истинам христианства и направлена
к ниспровержению всех связей, семейных и государственных.
Галич же был признан виновным в том, что в
своей "Истории философских систем" (за которую Галичу
раньше была объявлена Высочайшая благодарность)
проводит начала, противные вере и властям, установленным
от Бога, и отдает явное предпочтение философии
Шеллинга, излагает противные учению веры понятия индийской
философии, а наряду с философскими учениями
приводит учения древних евреев и христиан, обращая
их таким путем из божественного откровения в
человеческий вымысел. И Галичу около десяти лет не позволяли
читать даже и частные лекции в его собственной
квартире *.
Не спаслась философия от гонений и в старейшем
русском университете, хотя реакция сказалась там неизмеримо
легче, чем в других университетах. Вообще всякая
реакция в Москве почему-то всегда обнаруживалась
легче всего - не только в университете, но даже
и в духовном ведомстве. Так, когда в 30-х годах петер*
Мы плохо знаем историю своего просвещения и нередко готовы
хвататься за такие воспитательные и образовательные меры, которые
уже были испытаны и брошены. Поэтому поучительно вспомнить, к
каким последствиям привело насильственное внедрение благочестия в
студентах, вроде общих молитв; и вмешательство во всю их жизнь
и т. п. Ответом служат слова Шишкова, которого уже никто не заподозрит
в недостатке ни благочестия, ни преданности престолу и который
настолько сумел убедить Александра 1, что был назначен в
1824 г. управлять министерством народного просвещения. "Нравственный
разврат,- говорит Шишков,- рос и усиливался; ослепление, под
священнейшими именами благочестия и человеколюбия, умело вползать
в сердца и поражать их ядом; под видом распространения христианства
стремились поколебать православную веру". Это похоже на то, как
в Петербургской духовной академии при гр. Протасове хотели поднять
нравственность студентов введением ежедневных утренних и вечерних
общих молитв в церкви (взамен прежних отдельных молитв в каком
угодно месте) и отметками в ведомостях -об усердии к молитве. Ростиславов,
который сам был в это время студентом, а впоследствии и
профессором той же академии, ясно описал и объяснил в своих воспоминаниях
об академии (Вести. Евр., 1883 г.), что эта мера вызвала
полный упадок религиозного духа в академическом студенчестве,
бургские, да и вообще все духовные училища стонали
от так называемого среди духовенства нашествия Протасова
(обер-прокурора Св. Синода), то в Москве .его почти
не чувствовали *. Не будем рассуждать, от чего зависел
этот факт наименьшего страдания Москвы при всех
реакциях; но сам по себе он очень важен в истории русской
философии. Благодаря ему Московский университет
играл наибольшую роль в ходе нашего умственного
развития. Благодаря ему же и духовная философия,
хотя своим возникновением обязана С.-Петербургской
духовной академии, до 70-х годов процветала только
в Москве (Голубинский и Кудрявцев). И если даже современная,
развившаяся после академической реформы
1869 г., духовная философия сильно гордится, и вполне
справедливо, одним из профессоров С.-Петербургской
духовной академии, то не надо забывать, что он тоже
воспитанник Московской духовной академии, так что в
его лице последняя, получив философию от первой, уплатила
ей свой философский долг **.
* Протасов хотел было совсем изгнать философию из семинарии,
но, встретив сильное противодействие в Синоде, все-таки добился ее
сильного сокращения, посвятив оставшиеся от нее часы на преподавание
медицины и сельского хозяйства. Для будущих попов, большая
часть которых будет сельскими священниками, говорил он, это гораздо
нужней, чем философия.
** Общая схема развития духовной философии до 1869 г. очень
проста. Первым сеятелем несхоластической философии в С.-Петербургской
духовной академии был Фесслер, приглашенный из Берлина для
преподавания еврейского языка, но назначенный на кафедру философии
как наиболее способный для этого дела профессор (взамен иеромонаха
Евгения Казанцева, которому было сначала поручили ее). Но
Фесслер преподавал только один год первому курсу. Он был удален
по настоянию архиепископа Феофилакта за то, что учил о врожденных
идеях, а главным образом за то, что своим влиянием на студентов
подрывал авторитет Феофилакта, который и сам был преподавателем
словесности в академии. Это тот самый Феофилакт, однокашник и
друг Сперанского, которого называли русским Бриеном (епископ, перешедший
на сторону третьего сословия во французском национальном
собрании 1789 г.) и который утверждал, что "цель Кантовой
философии есть двоякая: ниспровержение христианства и замена его
не деизмом, а совершенным безбожием". Но первый курс был в значительной
части составлен из преподавателей семинарий; и Фесслер
уже в один год успел в нем пробудить любовь к философии. А заменен
он был человеком знающим и уже опытным в университетском
преподавании, профессором богословия в Дерптском университете Горном,
который продержался в Петербургской академии четыре года и
сумел поддержать в ней философское движение, начатое Фесслером '^
Ученик же Фесслера, Кутневич, перенес философию в Московскую
духовную академию, в которой он был первым профессором этого
Но, как бы то ни было, философия-то, по крайней
мере, в 20-х годах, подверглась преследованию даже
и в Московском университете. В записке, представленной
Государю в 1823 г., Магницкий, предлагавший в это время
уже совсем упразднить в университетах преподавание
философии, доносил, между прочим, что "Логика",
напечатанная перед этим московским профессором философии
Давыдовым, от начала до конца пропитана богопротивным
учением Шеллинга, основу которого, пояснял
Магницкий, составляют вольнодумство и разврат. Правда,
эта записка не имела никаких последствий для изданного
Давыдовым сочинения; но сам он еще перед ее
подачей Государю почему-то поторопился перейти на кафедру
римской словесности *. Мало того: когда, уже по
воцарении Николая Павловича, Давыдову (в 1826 г.)
было снова поручено читать философию, его лекции были
прекращены после двух-трех; и, как сообщает Гончаров,
это оттого, что флигель-адъютант, который почему-то посетил
их, донес Государю о вольнодумстве профессора.
И после того Давыдов преподавал все, что угодно -
и русскую словесность, и римскую словесность, даже и
математику, только не философию '^.
Таким образом одновременно и повсюду подверглись
преследованию все три распространявшиеся у нас системы
нового идеализма. Но недаром сказано:
Над вольной мыслью Богу неугодны
Насилие и гнет:
Она, в душе рожденная свободно,
В оковах не умрет! (Алексей Толстой) ".
И не умерла у нас, несмотря ни на какие преследования,
идеалистическая философия. Она ускользнула изпредмета.
И известный Голубинский, вероятно, был еще его учеником.
Ученик же Горна Скворцов, магистр второго, т. е. ближайшего к
Фесслеру, выпуска Петербургской академии, перенес философию в Киевскую
академию и насадил там философскую школу, из которой
вышли Новицкий (в Киевский университет), Гогоцкий (туда же), Михневич
(в Одесский Ришельевский лицей), Авсенев (которому студенты
Киевской академии после Скворцова больше всех были обязаны своим
философским развитием). Казанская же академия получила своих первых
профессоров философии из Москвы-учеников Голубинского. Таким
образом, русская духовная философия пошла из Петербурга, подобно
тому как и философия Шеллинга впервые стала распространяться
тоже из Петербурга.
* Преподавание же философии отстояли против происков Магницкого
член ученого комитета гр. Лаваль и главным образом рижский
попечитель кн. Ливен.
под рук своих гонителей, и ускользнула такими путями,
какие они едва ли могли предвидеть. Давыдов, который,
конечно, так же, как и Галич, еще не может
быть назван шеллингианцем в строгом смысле, но который,
по его словам, Шеллинга предпочитал всем другим,
еще до поступления на университетскую кафедру,
уже в 1815 г. был назначен инспектором Университетского
пансиона; и он тотчас же воспользовался своим
положением не только для того, чтобы вообще оживить
умственную жизнь своих питомцев, но и для того, чтобы
пропагандировать среди них шеллингизм. Под его руководством
каждые две недели они устраивали собрания,
на которых читались речи, рассуждения, разборы писателей
и т. п. и происходили ученые прения. Кроме того,
он постоянно снабжал их книгами, толковал с ними о
новой системе и имел сильное влияние на все поколение,
прошедшее через его руки в этом учреждении, возбуждая
в нем, а через него и во всем московском студенчестве,
стремление и любовь к философии. Привыкнув
же под влиянием Давыдова к обмену мыслей и к общественному
характеру занятий литературой и наукой, его
питомцы впоследствии в 1823 г. образовали частное литературное
общество, так называемое общество "Раича",
часть членов которого, недовольных его чисто литературным
характером, выделилась из него и образовала философский
кружок и даже присвоила ему название "Общества
любомудрия". Этот кружок, который выработал свой
устав, вел протоколы заседаний и выбрал себе председателя,
довольно скоро, именно после декабрьских событий
1825 г., ради осторожности прекратил свое существование
(т. е. уничтожил свой устав, протоколы и отказался
от своего названия). Но входящие в состав его
лица продолжали поддерживать между собой дружеские
сношения и совместные занятия философией. В состав
Общества любомудрия вошли, между прочим, и будущие
славянофилы: братья Киреевские, Кошелев и др.
В самом же университете, где Давыдов стал читать
философию с 1817 г., он еще до доноса Магницкого
нашел неожиданную помощь в лице вернувшегося из-за
границы в 1820 г. Павлова, профессора минералогии и
сельского хозяйства, который впоследствии читал еще
и физику. Его лекции, по отзывам всех его слушателей,
отличались не только логичностью, последовательностью,
поражавшей даже первокурсников, но ясностью и художественною
цельностью. А в то же время, по словам
Герцена, взамен физики и сельского хозяйства, Павлов
в связи с ними, на самом деле, излагал главным образом
философию Шеллинга и Окена. И его лекции так
увлекали молодежь, что его аудиторию всегда переполняли
студенты всех факультетов.
Участие натуралистов в распространении новой философии
вряд ли было предусмотрено со стороны ее преследователей.
Во всяком случае, это было очень важное
обстоятельство. Ведь наши обскуранты, Магницкий и др.,
совсем не знали философии и на каждом шагу обнаруживали
полнейшее непонимание ее. Например, фихтеанца
Шада министерство обвинило в том, что он следует
Шеллингу. Про логику Давыдова, в которой очень мало
шеллинговского (одно лишь предисловие), а господствуют
идеи Локка, Магницкий утверждал в своем доносе,
будто бы она от начала до конца пропитана учением
Шеллинга. Да к чему эти примеры? Кто другой, а учредители-то
Философского Общества и все, кто сочувствует
ему, наверное, без спора согласятся, что если бы
наши обскуранты знали философию, то они не могли бы
быть обскурантами. А известно, что, если философия
выступает открыто, то судить о ней охотно берется всякий
неуч. В России даже, чем невежественнее человек,
тем с большей уверенностью судит он и о философии
вообще, и о любом философском учении. На это сильно
жаловался еще Герцен, указавший на то, что у нас для
суждения о сапогах и сапожном товаре считают нужным
приобрести специальные знания, но, чтобы судить о философии,
считают излишним учиться философии. Иное
дело, когда философия проводится в виде естествознания.
Надо обладать довольно большими и в то же время
специально философскими знаниями, чтобы разобраться,
где в таком случае кончается философия и выступает
действительное естествознание. И вот, в то время, когда
преследовали профессоров философии за пропаганду новой
философии, ее свободно распространяли натуралисты.
Ведь при разгроме Петербургского университета
хотели было напасть и на Велланского. От его учеников
отобрали тетради, чтобы уличить его в распространении
богопротивного учения, но не сумели в них разобраться.
И когда Галичу не позволяли читать даже и
частные лекции, Велланский замолчал только на время
из осторожности, а потом снова принялся за свою пропаганду.
Сходное же явление повторилось и в Москве.
В 1826 г. Давыдову были запрещены лекции философии.
Но в том же самом году, наряду с Павловым, начал
читать общий курс естественной истории подпавший под
влияние Павлова, а через него и Шеллинга, профессор
ботаники Максимович, известный собиратель малороссийских
песен, лектор, по достоинствам своим ни в
чем не уступавший ни Давыдову, ни Павлову. А по
его собственным словам, "в естествознании его неотлучной
спутницей и верной помощницей была философия".
И Максимович беспрепятственно вел свою пропаганду
в Москве и в печати, и с кафедры до 1834 г., когда
тоска по родине потянула его в Украину, и он перевелся
в Киев в новооткрытый университет на кафедру русской
словесности. Павлов же тоже беспрепятственно подвизался
в Москве до самой своей смерти (в 1840 г.); и
начиная с 1828 г., в продолжение трех лет, он еще издавал
журнал "Атеней", где поместил целый ряд своих
статей.
Таким-то путем, неожиданным для обскурантов, поддерживалось
у нас в учащейся молодежи философское
движение. С 1830 же г., когда философию стали уже
меньше преследовать, в Москве выступил на кафедре теории
изящных искусств Надеждин, занимавший эту кафедру
пять лет и применявший новые философские принципы
к эстетике . А Надеждин, по словам Константина
Аксакова, производил сильное впечатление своими лекциями.
Станкевич даже говорил, что если когда-нибудь
он будет в раю, то обязан этим Надеждину: так много
пробудил он в нем *.
Но в Москве в 30-х и 40-х годах идеалистическая
философия распространялась еще другим путем, который
обскуранты никак не могли предусмотреть, а уже во
всяком случае никоим образом не могли загородить его
перед ней. Это - посредством литературных кружков,
возникших в Москве под влиянием оживления универ*
И здесь поучительно еще то обстоятельство, что когда обсуждалась
диссертация Надеждина, представленная им pro venia Legendi '°,
то Ивашковский и Снегирев подали о ней отдельное мнение, в котором
говорили: "Хотя сам сочинитель не упоминает, какому учению
предпочтительно следовал, но весьм.'1 очевидно, что оно принадлежит
Шеллингу, и потому желательно прежде всего знать, может ли сие
учение быть допущено в нашем университете" ^. А между тем "сие
учение" проповедывалось уже в это самое время в Московском университете
и Павловым, и Максимовичем.
ситетской жизни, наступившего в 20-х годах вследствие
появления там целого ряда талантливых преподавателей.
Следить за происхождением и дальнейшими судьбами
этих кружков, с которыми связан целый ряд славных
и общеизвестных имен: Вл. Одоевский, Веневитин
...Поділитися у соцмережах
