Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...им
и тем же идеям пятьдесят миллионов умов, озаряет
своими лучами и оживляет своею жизнию все, что
подчинено закону его притяжения". Правда, признается
Фишер, есть среди иностранцев клеветники,
утверждающие, что наше образование "расчислено и употребляется
в пользу одним правительством, а народ
принимает его с отвращением", но наше правительство,
убежденное, что оно "имеет в виду единственно благо
своего народа", пренебрегает нелепыми клеветами. И Фишер
влагает в уста правительства ответ, достойный
подражания со стороны тех, кому отвечать нечего, где
"говорят дела", потому что "слово безмолвно": "придите
в Россию, взгляните и судите".
Начала, на которых Россия утверждает народное
просвещение,- Религия и Законодательство,- внутренне
связаны между собою и даже тождественны. Ничего
прочнее этого нельзя найти, но все же существенное
могущество их опирается на деятельную помощь силы
воспитания. "Заставить эту силу содействовать осуществлению
высоких намерений, основанных на Вере
и законах государственных, было всегда одною из
священнейших обязанностей русского правительства".
Таким образом, просвещение, вводимое в интересах
блага народного, на деле, оказывается, должно содействовать
осуществлению высоких видов государства и
правительства. Не замечая противоречия, в котором вязнет
сама задача оратора, он переходит к "неудобствам",
которые наследовали современные ему "Возродители Рос32
Заказ № 182
497
сии" от прежнего порядка. За неимением русских наставников
пришлось довериться иностранцам, а за неимением
"публичных заведений" приходилось довольствоваться
воспитанием домашним. Последнее, как известно, в царствование
Николая Павловича сделалось козлом отпущения.
Декабрьское восстание потому и послужило поводом
к повороту в национальную сторону, что причины
его хотели видеть не в собственных недостатках, а в тлетворном
влиянии европейского просвещения. Р.азоблачение
смешных сторон гувернерского воспитания, начатое
уже в XVIII веке, сочувственно было встречено закоренелыми
ретроградами, потому что они получили таким
образом возможность не скрывать своей ненависти
к европейскому образованию вообще. Священный интернациональный
союз, влияние политики Меттерниха, пропаганда
Библейского общества - все это смешивало
цвета. Трудно было придумать общее между Шишковым,
ставленником Фотия, и. Пушкиным. Оно нашлось. После
декабрьского восстания ретрограды трубили во все трубы;
другая сторона должна была смущенно молчать,
потому что всякое оправдание "европеизма" было бы
сочтено за оправдание декабристов. Гувернерское воспитание
стало в глазах одних очагом заразы, для
других - "отводом глаз", для всех - средством самооправдания,
хотя и в разных смыслах. Пушкин, очевидно,
не думал, что говорит "просвещенья плод - разврат и
некий дух мятежный", когда утверждал: "нечего колебаться
во что бы то ни стало подавить воспитание
частное". Пушкину все-таки "вымыли голову", именно
потому, что он не сказал первого. Уваров нашел выход
из затруднения: просвещение - дух мятежный, пока
оно не "приноровлено" к нашему духу, здравому, высокому,
смиренномудрому, и пр., и пр., и предложил
меру для такого духа в самый раз - национализировать
домашних наставников, т. е., как формулировал
этот акт Фишер: включить их "в категорию государственных
чиновников и подчинить их действия
надзору властей общественных". Понятна радость иностранца
Фишера, приехавшего в Россию в качестве
гувернера и, как он сам признается, изведавшего тяжести
этой должности и все неприятности ее и теперь узнающего
о такой попечительности правительства о домашних
наставниках: почетное место, "самая одежда, им
носимая", и, наконец, надежда увидеть беспомощную
старость з-ащищенною от бедности. Но как апологет
Уварова, он выдвигает на первый план самый принцип:
дух народный отвлечен от опасности утратить достоинство
под внушением правил, не согласующихся с религией
и политическими постановлениями Отечества.
Великая задача: "напитать народным духом это частное
воспитание"-разрешена. "Высокая мудрость Императора
Николая постигла всю важность великой задачи
водворения согласия между воспитанием частным и
публичным и вверила решение его государственным
дарованиям министра, коего уму и редким достоинствам
мы ныне удивляемся. Следствием этого был закои
беспримерный в летописях гражданского образования",-
зато, как мы знаем, служивший потом не раз
примером.
Тут единственная по ходу образования стра.на достигла
своей высшей точки. Правительство - единственный
источник, оно господствует над системою, которой
следует, и оратор надеется, что сила, умевшая создать
образование и управить ход, и впредь сохранит навсегда
это сокровище от ложной примеси и переда.ст его
грядущим поколениям, обогащенное приращениями,
"которые доставятся ему трудами нашими". Фишер -
не чета скромным профессорам домотканого семинарского
воспитания. Он ведет тонко: момент апогея выводится
из всей истории нашего просвещения. Это - не
простосердечное поддакивание лозунгам, выкинутым в
министерстве, это - тонкое понимание идеи и важности
идеи сохранения интеллигентной монополии за государством.
Что государство в данный момент воплощается
в самодержавии и что православие - его верный
исторический спутник, это он знает, говорит и еще будет
говорить, но нужен принцип, а не простое констатирование
исторического факта. Принцип - то, что до сих
пор направляло самое историю и что впредь должно
предохранить ее от "слепого случая, произвола, беспечности
и злонамеренности". Фишер апеллирует и к
"народному духу", но, подобно самому "Возродителю
России", не развлекается углублением в него, понимая,
что в его устах это - действительно случайный вопрос:
дух времени вызывал духа народного. Фишер проникает
в самый смысл правительственной заботы: во что бы
то ни стало удержать интеллект страны за собою. Как
ни твердо провозглашал это Уваров, сомнения у него
32* 499
должны были быть,- недаром он был так беспощаден
в цензурных гонениях. Фишер говорит тверже, он крепче
Уварова верит в правительственную Россию. Как и Уваров,
он ораторствовал на краю пропасти, но назад не
пятился, потому что не видел, где стоит, и не чувствовал
отчаяния своего патрона. Он, вероятно, вспомнил роль
западных университетов и воображал, что теми стенами,
в которых он говорил, твердо ограничено русское просвещение,
и что за их пределы выходит только то,
что нужно правительству, предносящему подданным "светильник
образования". Словом, он постиг принцип и его
провозгласил, а факты должны были подладиться под
него. Его чисто русские коллеги собирали факты и подлаживали
под принципы, присланные из столицы, не
весьма вдумываясь в самые принципы: они были готовы
к тому, чтобы назавтра приладить те же факты к другому
принципу. Речь Фишера поэтому яснее раскрывает
смысл уваровской эпохи русского просвещения, чем все
прочие комментарии - и поддакивавшие Уварову, и видевшие
то чисто карьерные легкомысленные мотивы
его деятельности, то адское намерение удержать "народ"
во тьме, в рабстве, в угнетении и прочих состояниях,
обыкновенно, для большего впечатления, характеризуемых
метафорически.
Как искренне "для блага народного" Фишер защищал
уже реакционную программу министерства, так же искренне
он был убежден, что само народное сознание,
определяемое государством, не может в России быть иным,
как правительственно-государственным. Иначе он не
разрешал бы так легко того противоречия, которое
заключается в самих словах: прикладная философия,
и иначе он не говорил бы того вздора, которым заканчивается
его речь, и который доказывает, что он на миг
забыл всю историю философии. Вопрос о том: чтб делать,
при развитых принципах, с философией, возникавшей
в других странах "самодеятельно"? Так как было бы
поистине чем-то беспримерным в летописях гражданского
образования, чтобы правительство насаждало вещь для
него совершенно бесполезную, но вред от которой возможен,
то нужно было "доказать, что в системе образования,
которому следует правительство, изучение философии
не составляет, как думают некоторые, занятия
пустого и бесплодного". Фишер, конечно, этого не
доказал, как мог он сам убедиться из бесед с ШиринскимШихматовым
* и из действий последнего. Но положение
профессора философии обязывало доказывать. Эта
часть речи не так тонка, как первая, и состоит из
несложных аргументов, желающих устрашить и привлечь.
Мощное притяжение правительства, уверяет он, может
оказать воздействие "даже на философские идеи", не
только препятствуя ходу ума, но, напротив, служа ему
щитом от "гибельных последствий лжеобразования -
этого чудовищного порождения нашего века, которое,
подобно нравственной язве, заражает и повреждает
более и более общественное тело дряхлеющей [NB!]
Европы". По логике вышеизложенного следует, что само
правительство, имеющее "все средства знать и высоту
успехов всемирного образования, и настоящие нужды
отечества", должно бы предписать соответствующую
философию. Фишер, чувствуя себя "достойным орудием
правительства", берет на себя начертать план такой
полезной философии.
К сожалению, Фишер не задался еще новой мыслию:
ввиду явной бесполезности самого плана найти ему особое
оправдание.
Итак, вопрос в том, полезна ли философия и при
каких условиях она совместна с системою образования,
принятого в России? Ответ получается из определения
философии и ее задач, с которыми мы уже знакомы.
Кроме общих мест о пользе света разума для веры,
о пользе философии для других наук, Фишер останавливается
специально на пользе психологии, которая уже
находит себе приложение и "к практике" - в воспитании,
в познании людей и уменьи действовать на их волю,
каковые два дарования необходимы "преимущественно
законодателю, государственному сановнику и всякому
находящемуся в высшей сфере общества",- наконец,
психология также ключ к истории. Все это пустяки,
тысячи раз повторявшиеся, и добрая половина этих
аргументов заведомо недобросовестна: никогда и никаких
сановников философия полезному для них не научила.
Фишер сам чувствует это, как и то, что если есть энтузиазм,
философией внушаемый, то о таких пустяках
говорить не стоит, ибо он прав, его "слабое мнение"
не могло ничего прибавить к похвалам и "высокой
* Суждение о том, что польза философии не доказана, а вред
от нее возможен, было высказано министром именно в разговоре с самим
Фишером (Никитенко, 1, 395).
цене" философии, даваемых "отличнейшими мыслителями".
Если же такого энтузиазма нет, то все эти рассуждения
- смешны, ибо при всей их очевидности, как
общих мест, философия остается "в презрении". А главное,
и доказать-то требовалось не это, а другое -
зачем философия нужна в России, при русской правительственной
системе просвещения. Тут против Фишера
вопиял им самим изображенный "ход образования
в Боссии". Без всякой философии "единственная" Россия
довела просвещение до такой беспримерной высоты,
когда каждый домашний наставник - чиновник государства,
тогда как во всей "истории веков минувших
или в настоящем бытии народов современных" всюду,
где есть философия, есть "бесстыдная суетность". Фишер
апеллирует, однако, к Петру, которого "гений, в высшей
степени практический", не почитал философии излишней.
Фишер с удовольствием вычитывает из первой страницы
напечатанной по повелению монарха газеты: "Повелением
Его Величества Московские школы умножились,
и 45 человек слушают, философию, а уже диалектику
окончили". Однако отчего же при таком благополучном
начало через 130 лет Сидонский открыл свое "Введение"
решительным заявлением: "Слабо изучение философии
в нашем Отечестве"? "По самой природе своей", рассуждает
Фишер, философия требует ума зрелого и может
быть изучаема лишь в университетах. Наше "частное
воспитание" торопится выпустить юношей на поприще
общественного служения, и до философии они не доходят.
Но вот Александр открыл пять новых университетов,
и "с этого времени изучение философии беспрерывно
преуспевает"... Про восьмидесятилетнее существование
Московского университета Фишер так же забыл, как не
заметил, что его "преуспевает" говорится всего через
один год после "слабо изучение" Сидонского. Но на
философии лежит еще вина в том, что она сделалась
соучастницею плачевных ужасов неверия и разрушения.
Торжественно провозглашая свою невинность, она всетаки
"вмешивается во все бунты, колеблющие Европу,
и даже делает себя их услужливою защитницею".
Но это - философия в руках злонамеренных. Наше
"мудрое правительство" приняло свои меры, и "кто
дерзнет упрекнуть наше правительство тем, что оно
смотрит за публичным преподаванием философии с
большею строгостью, чем другое?" Таким образом, вопрос
Фишера разрешается тем, что та философия будет полезна
и совместна с системою нашего образования, которая
будет одобрена правительством,- философия здравая.
Ее распространением правительство разоблачит и приведет
в смущение "отвратительное чудовище, псевдофилософию,
прежде, чем успеет она осквернить Россию
своим ядовитым дыханием и вонзить кровавые когти
свои в недра ее". После этого нельзя сомневаться,
что основания, на которых должна преподаваться у нас
философия, суть: "священное уважение к религии,
неколебимая верность монарху и безусловное повиновение
существующим законам".
Таким образом, в лице Фишера Уваров нашел для
правительства орудие преданное и истолкователя здравого.
Вопрос о народности был просто вопросом русской
государственности. Фишер знал, что иначе он неразрешим,
но что и решать его, собственно, иначе не
нужно. Вера и полезное государственное знание - философская
проблема; ее государственное решение -
православие и самодержавие. Уваров мог быть спокоен,
университеты стояли на правильном пути. Фишер не
видел только того, что все-таки не давало спокойно
спать Уварову * и что устранить ему гения не хватило.
Национализировав домашних наставников, Уваров, непонятно
почему, остановился перед национализацией
литературы. Его цензурные мероприятия не поспевали
за ее ходом. И тот самый вопрос, который Уваров задал
профессорам, стали решать и вне университетов,
почему и решался он не всегда в духе государственной
народности. Роковое запоздание Уварова сделало в
конце концов то, что им же самим возбужденный вопрос
о народности стал в руках ненационализированных
наставников рычагом, подводившимся под все просветительное
здание Уварова. Этот рычаг он и не мог удержать
в своих руках, он поздно схватился за него. Фишер
понимал, что "народность" - случайное слово в устах
Уварова, что "народность" стоит на месте "русская
государственность". И ему, как и Уварову, казалось,
* Никитенко передает со слов кн. Волконского, что Уваров сказал
ему, что хочет, чтобы, наконец, русская литература прекратилась,-
"тогда, по крайней мере, будет что-нибудь определенное, а главное,-
говорил он,-я буду спать спокойно" (1, 348). Конечно, не нужно
быть глупым и понимать это иначе, как Ьоп mot '"", но ведь до
этого bon mot надо дойти!
что "самодержавием" ответ исчерпывается. Фишер не
хотел и не смел видеть философской проблемы в самой
государственности *. Между тем, рычаг, выкованный не
руками правительства, был сделан из философской стали.
Накидывавшиеся на него цензурные сети он разрывал.
Допущение философии в университетах сделало
только то, что когда Ширинский-Шихматов убедился в
силе ее действия, он не поверил самому Фишеру и напал
именно на университетскую философию. Удар был сделан
мимо действительного врага. Правительство вместе
с Шихматовым набрасывалось на того, кто ближе всех
и с романтическою любовью принял к сердцу преподанную
Уваровым тему о народности и потому громче всех
рассуждал (на славянофилов). Это был новый промах
погибавшей правительственной интеллигенции. Свободная
философия, решавшая вопрос о народности не в смысле
правительственного понимания действительной русской
государственности и не в смысле романтической идеализации
возможной русской государственности, отошла
в сторону. Правительство победило. Но удержать за
собою руководства просвещением не могло." Не найдя
в нем покорного орудия, оно некоторое время еще отбивалось
от него, а потом стало заботиться лишь об одном,-
чтобы оно не мешало ему в остальных его делах. Выпавшее
из рук правительства кормило правления просвещением
страны было подхвачено взращенными им
же невеждами. Правительство было еще достаточно
сильно, чтобы бороться за свое существование, но справиться
с судорожными зигзагообразными порывами в
движении образованности оно не могло. То откровенно,
то лицемерно, то лишь скрыто признавая свои принципы
опороченными, оно не знало даже, что поддерживать
и чему противодействовать. Его порывы были по большей
части импульсивны: оно выступало нередко против друзей,
создавая себе из них врагов, и нередко поощряло
врагов, не приобретая друзей. Философия в особенности
испытала на себе все превратности хаотического
метания в движении русской культуры и образованности.
Когда порожденное общим невежеством и из этого невежества
развившееся озорство нового руководителя
* Любопытно отметить, что начатая им работа "Об естественном
праве" в целях философского оправдания нашей государственности
не пошла дальше начала, посвященного истории теорий.
просвещением, новой интеллигенции, в обращенном виде
возобновило преследование не желавшей от него зависеть
свободной философии, когда и оно потребовало от
нее полезности, правительство с беспокойным видом
прислушивалось к раздавшемуся свисту, но само оставалось
в стороне. Оскорбленное, оно принимало вид
третьего радующегося.
ПЕРВЫЕ УЧЕНИКИ
Светлым и чистым в русской умственной культуре
представляется перехват, образовавшийся между эпохою
кончавшегося руководительства правительственной интеллигенции
и новой эпохой, когда новая интеллигенция
еще не обнаружила своих далеко не аристократических,
как хотелось Пушкину, манер. С детским доверием
прислушивались к голосу мысли, с непорочною
радостью наслаждались творчеством художника. Образованность
хотела быть самою собою, ничему не служить
и только всем светить. Единственный, может быть,
момент в русской истории, где не было злобы, человеконенавистничества,
зависти, затаенного недоверия и
скептицизма! Люди этого момента пробовали идти своею,
никем и ничем не предписываемой дорогой. Они отрешались
от указки учителей и начинали верить в способность
к самостоятельному творчеству. Вчерашние
учителя их невзлюбили, не поощряли, наказывали; прошло
немного времени, и их колотили товарищи. Они были
прозваны "мечтателями" и "идеалистами", их творчество
было признано бесполезным. Сжимавшиеся уже под
ударами учителей, они быстро стали разбегаться. Одни
вернулись к правительственной указке, другие смешались
с озорниками, третьи просто отстали и отошли в
сторону, остальные сбились в кучку и, сосредоточенные
на своем, не понимаемые ни друзьями, ни врагами, оставались
мечтателями без реального дела и влияния.
Это - эпоха литературы с самого конца двадцатых
и до середины сороковых годов. Она совпадает с временем
самого сильного и интересного напряжения государственной
политики просвещения. Но блестящий Уваров
потому и меркнет, что его рассматривают как контраст
самостоятельному творчеству эпохи. Как будто, в
самом деле, против придворной аристократии возникала
аристократия "литературная"! Пушкин соединял в себе
оба типа аристократии, но, когда нужно было выбирать,
он не был вместе с Уваровым. Он не желал, не мог
подчинить свою "вольность" государственному регламенту.
Уваров затмевался и, зажигая свои государственные
огоньки, в то же время хотел погасить свободное распространение
света. Оттого-то его положение и двусмысленно.
Как было указано, все кончилось тем, что свет
погас с обеих сторон. Уваров опоздал и оказался реакционером.
До него уже пробудились новые силы, и он
также был поставлен перед выбором: с ними или против
них. Он выбрал последнее, не заметив, что он слабее
их, что он, не будучи романтиком, защищает и осуществляет
дело, безобразие которого могла бы сгладить
лишь романтическая фантазия. И он стал циником *.
А литературный "романтизм" наш остался единственным
настоящим днем для современников, классическим днем
для истории и предметом романтической грезы для потомков.
Н. П. Сильванский в статье "Материалисты
двадцатых годов" ("Былое", 1907, июль) высказывает
такое суждение: "В начале двадцатых годов,
незадолго до восстания 14 декабря, в Москве возник
кружок молодых философов, упивавшихся
"магическими струями" "небесной" философии Шеллинга...
Они, однако, мало замечательны сами по
себе и не они типичны для наших двадцатых годов".
Это звучит в полный диссонанс с фактами,
пока читатель подсказывает себе логически естественное
противопоставление: типичность какой-то
не-шеллинговой философии. Но автор имеет в виду
иное противопоставление: "Типичными представителями
двадцатых годов были не мечтательные
поклонники немецкой небесной [!] метафизики, а
политики [курс. мой] и материалисты, воспитанные
на французской литературе [курс. мой] века
Просвещения". В "политике", натурально, иная
типичность, чем в философии, тем не менее, автор
имеет непременное желание как-то связать обе
"типичности", что приводит его к суждениям, по
меньшей мере, легкомысленным. "...И. И. Давыдов
* Ср. выше примечания на стр. 425.
оставался,-утверждает он,- в десятых годах верным
господствовавшей [!] у нас французской философии...
он учился в России и усвоил из распространенных
[?] здесь книг и воззрений высокое
уважение к французскому эмпиризму [?] ". ""Мнемозина"
с ее "небесной" философией, отрешенной
от действительности, шла против общего течения
и успеха не имела: издатели вынуждены были прекратить
издание на 4-й книжке за недостатком
подписчиков". Обращаясь к "политикам", автор утверждает:
"В кружках декабристов всюду настольными
книгами были французские классики по политике
и философии (?) и те иностранные политические
сочинения, которые были усвоены французами".
Доказательства просты: в начале 20-х годов
в Тульчине образовался кружок молодых офицеров,
"усердно изучавших, наряду с французскими
политическими книгами, и французскую философию
Гольбаха и Кондильяка". Но тут же эти доказательства
и обрываются, потому что дальше в подробностях
излагается биография некоего Николая
Крюкова. Если бы, однако, такое "доказательство"
и показалось кому-либо убедительным, все же оно
доказывало бы не больше того, что у нас изучалась
французская литература. Но ведь под "типичными
представителями" науки и философии
принято разуметь не изучающих, а учащих...Впрочем,
и применительно к "изучающим" утверждения
Сильванского находятся в противоречии с фактами.
Их много, и они достаточно засвидетельствованы
историческими очевидцами. Приведу одно только
свидетельство, ценное тем, что оно исходит не из
среды "увлекающихся", а потому, может быть, и
пристрастных. Е. А. Боратынский писал из Москвы
Пушкину: "Надо тебе сказать, что московская
молодежь помешана на трансцендентальной философии".
Это было написано в средине января
1826 года, т. е. всего через месяц после декабрьского
восстания.
Большую роль в умственном развитии России этой
эпохи сыграли Москва и Московский университет. Но
последний играл эту роль не через свою философскую
кафедру, которой, как мы уже знаем, здесь фактически
и не было, и не потому также, что университет был
активным источником умственных исканий того времени,
а тем, главным образом, что в лице некоторых своих представителей
он сам примкнул к литературе, действительно
активному источнику новой умственной жизни, и тем еще,
что, войдя в литературу, он нашел способ распространять
философские идеи не через самое философию. Вследствие
этого и вышло, что в Московском университете университетские
учителя не столько направляли умственные
запросы московского общества, сколько удовлетворяли
их, отвечая на задаваемые вопросы. А поскольку московское
общество состояло из учеников своего университета,
выходило, что ученики "направляли" и "определяли"
своих учителей. В 30-х годах Московский университет
был более славен своими учениками, чем учителями.
Дело менялось лишь по мере того, как эти ученики,
в свою очередь, становились учителями,- характеристика,
данная Пушкиным: "ученость, деятельность
и ум чужды Московскому университету" - теряла свою
безусловную всеобщность.
Москва всегда жила своим особым укладом жизни
и своим внутренним духовным интересом. Московский
университет фактически должен был считаться с особыми
требованиями самой Москвы подчас больше даже,
чем с министерскими предписаниями, и, во всяком случае,
то, что выливалось за рамки этих предписаний, всегда
было в непосредственной связи с настроениями и запросами
московского образованного общества *. Если можно
говорить о какой-либо традиции, выработанной университетом
за семидесятипятилетнее его существование,
то это именно была связь его жизни с жизнью Москвы.
Московские профессора искали этой связи и то удачно,
то неудачно, но все-таки связывали науку с литературою.
И московские же профессора впервые в своих публичных
чтениях нашли себе аудиторию более широкую, чем
аудитория официально учащихся. Прочие университеты,
свежие создания петербургского правительства, напро*
Как запомнилось Гончарову о самом начале 30-х годов: "Наш
университет в Москве был святилищем не для одних нас, учащихся,
но и для их семейств, и для всего общества. Образование, вынесенное
из университета, ценилось выше всякого другого. Москва гордилась
своим университетом, любила студентов, как будущих самых полезных,
может быть, громких, блестящих деятелей общества. Студенты
гордились своим званием и дорожили занятиями, видя общую к себе
симпатию и уважение. ...Эта симпатия вливала много тепла и света
в жизнь университетского юношества".
тив, сами должны были играть роль источников интеллектуальных
интересов своей среды. Москва во
...Поділитися у соцмережах
