Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...го, что иногда было по одному студенту
на факультет; лекции не посещались, и иногда в течение
года занятия осуществлялись не более 30 дней.
Профессор философии на философском факультете
должен был обучать логике, метафизике и нравоучению.
Первым профессором был назначен бывший воспитанник
Московской академии, а затем Академии наук и непосредственно
самого Ломоносова, приобретший известность
переводом (с франц. перевода) "Опыта о человеке"
Попа, Ник. Никит. Поповский. В Академических
сочинениях (авг. 1755, ч. 2, стр. 177-186) напечатана
"Речь, говоренная в начатии Философических лекций при
Московском Университете * Гимназии Ректором Николаем
Поповским". В этой речи молодой профессор так
изображает свой предмет: "Представьте в мысленных Ваших
очах такой храм, в котором вмещена вся вселенная,
где самыя сокровеннейший от простого понятия вещи
в ясном виде показываются; где самыя отдаленнейшия
от очес наших действия натуры во всей своей подробности
усматриваются; где все, что ни есть в земле, на
земле и под землею так, как будто на высоком театре
изображается, где солнце, луна, земля, звезды и планеты
в самом точном порядке, каждая в своем круге, в своих
друг от друга разстояниях со своими определенными
скоростями обращаются, где и самое непостижное божество,
будто сквозь тонкую завесу, хотя не с довольною
ясностию всего непостижимаго своего существа, однако
некоторым возбуждающим к благоговению понятием себя
нам открывает; где совершеннейшее наше благополучие,
котораго от начала света ищем, но сыскать не можем
и по сие время, благополучие всех наших действий
внешних и внутренних единственная причина в самом подлинном
виде лице свое показывает. Одним словом, где все
то, чего только жадность любопытнаго человеческаго
разума насыщаться желает, все то, не только пред очи
* Перепечатана в книге: "Речи, произнесенные в торжественных
собраниях И. Моск. Университета русскими профессорами
онаго; с краткими их жизнеописаниями. Изданы Обществом
Любителей Российской Словесности". Ч. 1. М 1819
Стр. 9-17.
представляется, но почти в руки для нашей пользы и употребления
предается. Сего толь чуднаго и толь великолепнаго
храма, который я вам в неточном, но только
в простом и грубом начертании описал, изображение
самое точнейшее есть Философия. Нет ничего в натуре
толь великаго и пространнаго, до чего бы она своими проницательными
разсуждениями не касалась. Все, что ни
есть под солнцем, ея суду и разсмотрению подвержено,
все внешние и нижние, явные и сокровенные созданий
роды лежат перед глазами. От нея зависят все познания;
она мать всех наук и художеств. Кратко сказать,
кто посредственное старание приложит к познанию Философии,
тот довольное понятие по крайней мере довольную
способность приобрящет и к протчим наукам
и художествам" (178-179).
В заключении речи профессор ратует за философию
на русском языке, более "изобильном", .чем язык латинский:
"Нет такой мысли, кою бы по-российски изъяснить
было невозможно" (184) *. Но каковы собственные философские
взгляды оратора, какова его философская
подготовка, какие задачи должно преследовать философское
преподавание - об этом красноречивый профессор
не считает нужным сообщить, а увидеть это читателю
самому за блеском элоквенции ^ нет никакой возможности.
Прославившийся переводами и оригинальными
одами. Поповский через год (в мае 1756) был назначен
профессором красноречия, что, видимо, и соответствовало
его способностям и научной подготовке.
Другой профессор университета, Барсов, на торжестве
открытия университета определял задачи философии в
духе своего времени. Философия, убеждал он, служит
"без сомнения для того, чтобы узнать, что может причиною
быть нашего благополучия и от чего оное как действие
последовать может? Притом Философия приобучает разум
к твердому познанию истины, чтоб оный напоследок знать
мог, в чем наше истинное благополучие заключается; испытует
неиспытанное естество Божие, разсматривает силы
и свойства наших душ и из того определяет наши
должности в разсуждении Творца нашего, в разсужде*
За русский язык, и в частности против злоупотребления
иностранными словами в русской речи, высказывался уже
Татищев ("Разговор", Вопр. 20), хотя пользование иностранной
терминологией он вполне допускает.
нии населяющих с нами землю человеков, в разсуждении
вышших, нижших, равных, своих, чужих, кровных, знаемых,
приятелей, неприятелей" *.
В 56-м году прибыли из Германии приглашенные для
чтения, между прочим, философии профессора Фроман
и Шаден - оба философского уровня ниже среднего. Один
читал "по" Винклеру, другой - "по" Баумейстеру логику
и метафизику, а практическую философию по Винклеру,
Федеру, Якобу, Шаден, впрочем, предпочитал "практическую"
философию и, во всяком случае, хорошо уловил
дух тех, кому он обязался служить. Он живо усвоил
и прелесть обычая русских предков, начинавших всякое
дело молитвою, и легкий способ у нас решения философских
вопросов с помощью той же молитвы. "Православная
Вера,- так решал он вопрос об отношении души
и тела,- да отверзет вам завесу, скрывшую эту тайну:
власть ее всемогуща, премудра и недостатки все отъять
готова".
В 60-х годах философию в университете начинают
преподавать и русские профессора. Аничков, Сырейщиков,
Синьковский и Брянцев ведут ее преподавание до
конца века, последний из них и долго спустя (до 1821 г.).
Преобладает по-прежнему вольфианство с Баумейстером
в качестве глашатая. Из них Аничков разве, совмещавший
преподавание философии с преподаванием математики,
обнаружил некоторую творческую литературную
деятельность. Но несмотря на всю скромность ее, она
не ускользнула от бдительности кого следует, и ему долго
пришлось расхлебывать историю, возникшую из "доношения"
в синод, гласившего, что Аничков "явно восстает
противу всего христианства, опровергает священное Писание,
богознамения и чудеса, рай, ад и дьяволов,
сравнивая их с натуральными и небывалыми вещами,
а Моисея, Сампсона и Давида с языческими богами;
в утверждение того приводит безбожного Эпикура, Люкреция,
да всескверного Петрония". Преемник Аничкова
по кафедре философии, ученик его и Шадена (из студентов
Академии перешедший в университет), Брянцев,
если придавать значение тому, что он стал пользоваться
в преподавании маленьким кантианцем Снелем, может
* См. указанные "Речи", стр. 47-48. "Речь о пользе учреждения
И. М. У., говоренная при начале Университетских Гимназий,
26 апреля 1755" (стр. 42-49).
быть, и выходил за пределы вольфианства и "популярной
философии", но, по-видимому, этот прогресс относится
уже к XIX веку и ко времени после введения
нового устава (1804 г.).
В целом, таким образом, и университетские профессора
в XVIII веке лишь "забавлялись около философии". Философия
не нашла для себя даровитого представителя.
Опека начальства не могла поощрить к свободному
творчеству. Но и ближайшая среда, сотоварищи профессоров
философии не поощряли к тому, пребывая в состоянии
софофобии ^, как то видно из громов медицинских
профессоров Зыбелина и Скиадана, временно занимавшего
место Шадена по его смерти. У одного из этих громы
направлены против "злоупотреблений ума нынешних
мнимых философов", а у другого, убежденного, что на
любви к Богу основываются все человеческие и гражданские
обязанности, против философии Канта, которую он
оценивал с своей фармацевтической точки зрения, как
подогретые ши (crambe biscoctum). Не так смотрели на
Канта, однако, другие профессора, и по почину митрополита
Платона двое из них, Шаден и профессор истории,
нравоучения и красноречия Чеботарев, внесли в рассмотрение
и "духовную" точку зрения. Когда обнаружилось,
что приехавший из Гёттингена с рекомендациями Гейне
филолог Мельман разделяет философские взгляды Канта,
они подняли историю, кончившуюся тем, что весьма достойно
во все время сыска и допросов себя державший
иностранец взмолился: "Просьба моя, чтобы не шутили и
не уничижали человеческой природы и нашего века..."
Мельман до конца чувствовал себя иностранцем и принимал
русскую действительность за дурную шутку... В результате
процесса генерал-прокурор гр. Самойлов докладывал
императрице: "Профессор Мельман признан неспособным
к своему званию и оказавшимся поврежденным
в уме".
Таким образом, в деле насаждения философии в России
правительственная интеллигенция на первых же порах
испытала ту же неудачу, что и интеллигенция духовная.
Между тем со второй половины века жизнь начинала
уже переливать через плотину правительственных запрещений.
Как ни низок был общий уровень культурного
сознания нашего общества того времени, но некоторые
запросы свободного духа проникали в него отчасти с Запада
и отчасти под влиянием первых же, хотя слабых,
потребностей зарождавшейся науки и литературы. Естественно,
что, когда свободное русло загромождено щебнем
и сором, чистый поток капризными извивами огибает
их или просачивается сквозь них, теряя в своей чистоте
и ясности. Запрещение философии и свободного философствования
искажает ее, а ее искаженное творчество
принимает формы уродливые и эстетически отталкивающие.
Любовь к "мудрости" как к свободному мастерству
мысли вырождается в псевдофилософское умствование
косной морали здравого смысла. Это - почва, благоприятная
для расцвета настроений в вульгарном понимании
"мистических", а точнее говоря, теософских и эзотерических,
услаждающихся аллегорическими побасенками
и многозначительным недоговариванием о восхождениях
морального совершенствования, таинствах посвящения,
магическом постижении непостижимого и т. п. Все это
осеняется ореолом таинственности и посвятительного "испытания".
Философская ценность таких теософических
конструкций с их аллегорикой, кабалистикой и символикой
та же, что научная ценность эликсиров жизни,
perpetuuin mobile и т. п. Запрещение свободной философии
есть плод не только невежества, но и глупости,
и оно порождает глупость и суеверие. Табу, наложенное
на философию, обвевает ее вихрем призраков,
самая неуловимость которых делает их в глазах суеверного
невежества высшей реальностью, верховною силою,
мистерическим источником, соприкосновение с которым
должно вызвать духовное обновление и перерождение
невежественного глупца. Но неизреченная истина и невыразимая
благодать, самой своей неизреченностью и невыразимостью
обнаруживающие свою природу глупости,
могут утешить одну только глупость. Как далека философия
от глупости, так далека она от тех теософических
и quasi-мистических настроений, которые распространялись
в России в конце XVIII и в первой половине
XIX века среди масонствующих и немасонствующих представителей
полуобразованного дворянства того времени.
Эти настроения рождались не в порядке движения идей,
а составляли скорее явление порядка социально-психологического,
и в истории философии для них не может быть
места.
281
О них, однако, следовало упомянуть по их связи с тем
общим движением образованности, которое если не прямо,
то все же отражается и на судьбах философии. Со второй
половины века правительственное просветительство -
скучное в школах и игривое вокруг трона - уже изживало
себя и явно не могло удовлетворять потребностей
общества, вступившего в среду культурных влияний
и выходившего из стадии варварского быта. Сквозь
гниющую почву просветительного абсолютизма пробивались
свежие ростки будущей оппозиционной партийной
интеллигенции. Они вырастали и жили без определенной
цели и без сознательного плана жизни, но в их чисто импульсивных
реакциях на среду, в свете последующей
истории, мы можем заметить некоторую целесообразность.
Один из таких ростков можно видеть в лице и деятельности
Н. И. Новикова, маленького человека с малым
умом и образованием, но - в исключение из нашего национального
правила - человека трудолюбивого, усердного
в своем скромном деле и ставшего "героем" в
истории русского общества - уже в полную силу нашего
национального правила - не по своим положительным заслугам,
а по тому, что он был гоним, был, по нашему
провербиальному выражению, "жертвою ненормального
строя". Начав с издания сатирических тетрадок весьма
среднего достоинства и по плечу читателю, он все больше
увлекается идеей положительного нравоучительства и на
этой почве сходится с масонством, в частности с добродетельным,
но не глубоким профессором московского
университета Шварцем. Ту среднюю мораль "любви к
ближнему", которая легко успокаивает совесть среднего
человека, отвергающегося официального христианства, но
ужасающегося перед свободомыслием критического разума,
масонство давало Новикову и само по себе. Но,
может быть, внутренняя пустота масонства не скрылась
бы от "чувствительности" Новикова, если бы Шварц,
"сей возвышенный и редкий чувств и оным надлежащаго
испытатель", не смягчил для него аллегорики масонства
более сердечным и простодушным пиетизмом в истолковании
увлекавшей его "науки нравоучения". Что же касается
того теософического гудения, которое раздалось
в "Вечерней Заре", то оно могло гипнотизировать и чаровать,
поскольку в нем можно было выделить какую-то
раздельность мотива, но зато слов, за которыми виднелся
бы философский смысл, разобрать не было возможности.
Сам Шварц со своими учениками ходил даже не около
философии, а лишь около метафорических излияний
страстного ко Христу Бёме. Характерно, что для своего
"нравоучительного" издательства Новиков не нашел достойной
книги по философии *.
Новейшее исследование В. Боголюбова ^ хочет
освободить Новикова от упрека в обскурантизме,
к которому влекло его масонство. Автор исследования
ограничивает: "Новиков отрицал не всю науку, а только
те ея выводы, которые он не мог примирить
с положениями св. Писания" (265). Пусть это называется
не "обскурантизмом", но меняется ли изложенный
здесь факт от прикрытия его другим наименованием?
Имя не стирает факта, иначе... всю нашу историю
пришлось бы излагать иначе. От похвальбы
старца, что он "с мудрыми философы в беседе не
бывал", от отрицанья науки, потому что ее не могут
примирить со св. Писанием, и до отрицания философии,
потому что ее не могут примирить с чьими-нибудь
ботаническими, зоологическими или политикоэкономическими
писаниями, все одна социально-психологическая
черта русской "нравоучительной" интеллигенции,
и ее не стереть названием "необскурантизма".
Спустя триста лет после изречения старца Новиков
воспроизвел его самохарактеристику, и ее же
должны повторять и некоторые наши современники,
также не могущие "примирить": "Не забывайте,
что с вами говорит идиот, не знающий никаких
языков, не читавший никаких школьных философов,
и они никогда не лезли в мою голову; это странность,
однако, истинно было так" (Богол. 37). Применительно
к себе самому в слове "идиот" Новиков ввел
некоторый эвфемизм. Это слово нужно заменить словом
"невежда", и тогда всякая странность указанного
положения вещей исчезнет.
Так проявила себя одна из тенденций в сторону
новой, будущей "свободной" интеллигенции. В ее добронравии
философия задохнулась. Другая тенденция сказалась
в барственном морализировании кн. М. М. Щер*
Если не считать некоторых отделов стоявшего ниже даже
уровня тогдашней учебной литературы "Учителя" ("Учитель, или
Всеобщая система воспитания". Пер. с 3-го нем. изд. М., 1789,
в Универс. Типографии у Н. Новикова).
батова, историка, автора памфлета "О повреждении нравов
в России", члена Комиссии для составления нового
уложения, талантливо отстаивавшего в ней права и привилегии
своего сословия. В противоположность Новикову
он обладал недурным образованием. И в то время, как
Новиков суетливо хлопочет об исправлении нравов, кн.
Щербатов лишь скорбит об их повреждении. Новиков
без плана и системы забрасывает читателя книгами,
а он пишет изящные планы "О способах преподавания
разныя науки" и поощрительные рассуждения
"О пользе науки", но - лишь для собственного семейного
архива. Новиков на досуге услаждает себя беседою
с умными людьми о предметах возвышенных, выгоды
не доставляющих, а кн. Щербатов заполняет свой досуг
утопическими мечтами о роли своего сословия ("Путешествие
в землю Офирскую") и меланхолическими размышлениями
о жизни, бессмертии, "о самстве", и "о выгодах
недостатка". Один склонен к настроениям пиетизма
и к признанию божественного откровения, другой - к
отвлеченному деизму и преклонению перед естественным
разумом. Наконец, Новиков видит пошлость "вольтерьянства",
но побаивается его показного свободомыслия,
а кн. Щербатов имеет достаточно вкуса, чтобы отвлечь
мысли от дешевой фронды вольтеровского вольномыслия.
Кн. Щербатов не удовлетворен состоянием образования
в России. Стремление к нему есть, но нет средств
удовлетворить этому стремлению. В частности, "университет
наш Московский является не довольно снабжен
искусными учителями, и не довольно они тщания прилагают
для такого научения" (438). И Щербатов составляет
обширную, показывающую его широкое образование, программу
"О способах преподавания разныя науки". Он
ценит науку не столько даже за ее техническую полезность,
сколько за "нравоучительность". Источник ее,
побуждение к ней и ее последняя задача - познание
человеком самого себя - "колико в нем величества и подлости!"
(603). Взгляд на историю философской мысли
от Фалеса и до Декарта и Ньютона открывает ему,
сколько поучительности и пользы принесла человеку любовь
к науке (605 ел.). Философия же преимущественно
может служить исправлению наших нравов: философические
науки "располагают разум наш прямыя делать
заключении, оне дают нам познание о разных чудесных
свойствах природы, возвышают великим и малым нас к познанию
Всевышняго Естества, толь мудро устроившаго
все: а потому не токмо служат для украшения нашего
разума, для помощи нам во многих случающихся делах,
но и к поправлению самых наших нравов" (569).
Наиболее интересное из околофилософских произведений
кн. Щербатова - "Разговор о безсмертии души"
(1778). Тема, как и диалогическая форма его, прямо
навеяны чтением платоновского Федона *. Замысел не
лишен дерзости: дать христианского Федона. Но если
судить не в соответствии с замыслом, то автор справился
с темою, хотя и без какой-либо глубины и оригинальности,
но не без изящества. Стараясь оправдать знакомство
с вольномысленными сочинениями, "суесловия" которых
исчезают перед мыслью "яко дым или яко прах"
(351), он косвенно оправдывает и свои симпатии к деизму.
Герой его "Разговора" никогда ни Вышняго Естества,
ни безсмертия души не отвергал, но разсуждал общественно,
чему мы можем и чему трудно верить"
(315). В семи аргументах он обычными деистическими
соображениями доказывает бессмертие души. Едва ли
здесь есть какое-нибудь специальное влияние. Знакомый
в общем с историей философии, как она тогда изображалась,
вообще начитанный в популярной в то время
литературе, кн. Щербатов в неопределенной форме отражает
самого платоновского Федона, может быть, как-нибудь
опосредствованно Лейбница (или Реймаруса), но
главным образом рационалистический деизм вообще **.
За ту же тему берется Радищев в трактате "О чело*
С самим Платоном русский читатель 80-х годов XVIII в.
мог познакомиться по переложениям некоторых диалогов (в том
числе Федона) в "Утреннем Свете" Новикова (1777-8) (ср.
А. Ященко, "Русская библиография по истории древней философии".
Юрьев, 1915. Стр. 60), но в особенности по переводу
Сидоровского и Пахомова: "Творений велемудраго Платона
Часть первая", Спб., 1780. Части вторыя первая половина -
1783, Вторыя части вторая половина ("Платонова гражданства
или о праведном десять книг" - пер. Пахомова) - 1783, Часть
третья, ("Законы или о законоположении тринадцать книг" - пер.
Сидоровского)-1785, переложенный с греческаго яз. на российский
свящ. Ю. Сидоровским и Матфием Пахомовым, находящимся при
обществе благородных девиц.
** В частности, не заметно особого влияния Мендельсонова Федона.
Делалось указание на то, что кн. Щербатов был "воспитан
на Юме" {В. С. Иконников, "Один из образов, проектов времени
Петра Великого". Киев, 1893. Стр. 25) - может быть, в истории,
но в философии это весьма мало правдоподобно.
веке, о его смертности и безсмертии", который он начал
с первого же года ссылки, но который в необработанном
виде был напечатан по его смерти лишь в 1809-1 1 годах
в изданном сыновьями Радищева собрании его сочинений.
Щербатов писал для собственного семейного архива;
Радищев же мог бы повторить об этом сочинении
признание, какое он сделал о своем "Путешествии",
когда он "признался, извиняясь, что намерен был только
показать публике, что и он - писатель" *. Для правильной
оценки Радищева эту характеристику необходимо иметь
в виду. Если мы предъявим к его произведению высокие
требования, оно окажется ниже критики - ученический
реферат о четырех-пяти прочтенных книгах. Как произведение
писателя, обращающегося к широкой публике,
оно - будь оно закончено и своевременно выпущено в
свет - могло бы иметь свое, даже философское, значение
и влияние.
Философские занятия quand тёте ^ отнюдь не составляли
жизненного призвания Радищева. Тема сочинения,
как и самая идея его составления, навеяны собственною
судьбою автора. "Нечаянное мое преселение в
страну отдаленную,- начинает он свое рассуждение-...
побудило меня обратить мысль мою на будущее состояние
моего существа..." Равным образом и свою компетентность
говорить на избранную тему Радищев оправдывает
собственным опытом: тот, кто близок к смерти,
"мог бы разсуждения свои сопровождать внутренним
своим чувствованием; ибо, верьте, в касающемся до
жизни и смерти чувствование наше может быть безобманчивее
разума... Посторонний, а не вы, можете меня
вопросить, вследствие моего собственного положения: какое
право имею я говорить о смерти человека? -
вопрос не лишний! и я ему скажу... Но, друзья мои,
вы дадите за меня ответ вопрошающему..." **
* Так смягчил показание Радищева гр. Безбородко. Сам Радищев
о своем намерении показывал, что оно "состояло в том, чтобы
прослыть писателем и заслужить в публике гораздо лучшую репутацию,
нежели как об нем думали до того". См. Полное собрание
сочинений А. И. Радищева под ред. Бороздина, Лапшина и Щеголева.
Т. II. s. а. (Т. 1. 1907). Стр. 310, 319, 340.
** См. начало "Книги третьей". Проф. Бобров поясняет
это место: "Здесь Радищев имеет в виду смерть своей первой
жены" ("Философия в России. Материалы" и пр. В. III. Каз.,
1900, стр. 147). На чем это основано? Не натуральнее ли предположить,
что имеется в виду приговор, который Радищеву
самому пришлось пережить?
Что касается выполнения работы, то, невзирая на
ненужные отступления, в общем, план его ясен. Книга
первая трактует о человеке и его положении в ряду
других существ органического мира. Она составлена в
духе немецкой, так наз. популярной философии, т. е. в духе
рационализма, ослабленного влиянием английской, французской
и швейцарской (Боне) физиологической психологии,
в свою очередь смягчавшейся в Германии спиритуализмом
Лейбница. Но главный и прямой источник
Радищева - Гердер, которого он начал изучать еще до
ссылки, в Петербурге *. Радищев просто переписывает,
буквально переводя или с незначительными парафразами,
рассуждения Гердера в первом же томе знаменитых
"Идей". Он оригинален лишь в тех сентиментальных
восклицаниях, которыми он связывает отрывки из
Гердера, и в некоторых примерах, которыми он иллюстрирует
мысли Гердера.
Вопрос об источниках Радищева после тщательного
этюда И. И. Лапшина ("Философские воззрения
Радищева" во втором томе вышеназванного
Полн. собр. соч. Радищева) можно считать выясненным
почти что до конца. Мне лично кажется
только, что уважаемый автор 1) недостаточно раскрыл
отсутствие у Радищева непосредственной зависимости
от французского материализма и сенсуализма,
легенда о которой до сих пор повторяется
в популярных историях литературы, и 2) что автор
чрезмерно снисходителен к Радищеву, называя его
произведение "оригинальным" философским произведением,
изобличающим "пытливость мысли". На
мой вкус, Радищев - просто компилятор, и его нужно
оценивать преимущественно с литературной точки
зрения, поскольку оценка Пушкина еще нуждается
в развитии и детализации.
Во второй книге, где Радищев излагает естественнонаучные
сомнения в бессмертии души, он сам указывает
на "путеводительствовавшего" ему "в сих суждениях"
Пристли **, который, таким образом, и является
* В 1786 г. См. показания Радищева Шешковскому. Соч. II,
стр. 338.
** П. Н. Милюков в своих "Очерках" (Ч. Ill, в. 2. Изд. 2)
утверждает, что "все главные мысли и многие отдельные места
прямо взяты из Гольбаха" (стр. 381). К сожалению, он этих
"мест" не указывает. И. И. Лапшин также усматривает здесь влияглавным
ответственным лицом в этой части. Третья книга
трактата Радищева посвящена развитию аргументов в
пользу бессмертия души; она состоит из двух частей,
из коих первая воспроизводит первый и второй разговоры
Мендельсонова Федона, а вторая - опять-таки "Идеи"
Гердера *. Четвертая книга, где излагается якобы собственное
Радищева решение вопроса, опять-таки, составлена
по Гердеру, с привлечением, кроме "Идей",
первого диалога из сочинения Ober die Seelenwanderung**^.
Излагать мысли Гердера здесь не место. Скажем
только об общем направлении трактата Радищева, который
так долго изображался в свете превратном. Радищев
- не материалист, не сенсуалист, и бессмертие
души он отстаивает недвусмысленно. Пушкин писал
о философском рассуждении Радищева: "Умствования
оного пошлы и не оживлены слогом. Радищев хотя и
вооружается противу материализма, но в нем все еще
виден ученик Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели
опровергает доводы чистого атеизма". Последнее утверждение
- несправедливо. Что касается влияния французской
философии и, в частности, Гельвеция, то, может
быть, они оказали на социально-политические воззрения
Радищева и немалое влияние,- тем более, что и весь
трактат Гельвеция De l'Esprit " есть, прежде всего,
произведение моралистически-политическое ("естественное
право") ***,- но для обнаружения такого влияния
в сфере
...Поділитися у соцмережах
