Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...орики нашли
за "буквою" живую идею об участии самого народа
в церковной жизни. И на деле старообрядчество
осуществило свою нравственную и свою духовную культуру,
истинное значение которой не раскрылось и пропало
для истории, потому что культура эта не была принята
в государственные формы. А реформа Никона, если и
носит на себе едва заметные блики западного влияния,
все же, каково бы ни было ее государственное значение,
в культурном отношении оставалась бесплодною. Ее культурно-просветительная
деятельность сводилась силою вещей
к борьбе с расколом.
XVII век в западной Европе - век великих научных
открытий, свободного движения философской мысли и
широкого разлива всей культурной жизни. Последний не
мог не докатиться и до Москвы - против ее собственной
воли. Блестящее одиночество в Европе восточного варварства
начинало быть препятствием для развития самой
Европы. Со второй половины века западное влияние
пробивается в Москву все глубже с каждым десятилетием,
если не с каждым годом. В ночной московской
тьме стали зажигаться грезы о свете и знании. Одних,
как Котошихина, эти грезы выгоняли из Москвы на
Запад, другие, подобно Ртищеву ^ пытались как-то воплотить
эти грезы на месте, но, признанные "злотворцами",
они жестоко платились за "рушение" веры православной.
Уделом культурных усилий и тех и других одинаково
было ничтожество. Народ русский охранял свое
невежество за непроницаемой бронею и умел заставить
молчать мечтателей. Государственные верхи все больше
уходили от народа, и если не хотели уберечь своих,
то зато и не могли уберечься от чужих. Окцидентированные
* греки, как братья Лихуды, и славяне, как Крижанич,
или киевские выученики, как Симеон Полоцкий,
были в Москве не случайными и сходного типа гостями,
хотя принимали их здесь по-разному. Можно сказать
даже, между ними и под их влиянием в Москве образовалось
нечто вроде борьбы культурных мнений, как бы
в результате которой получилось своеобразное их объединение
в Спасском монастыре за Иконным рядом.
В Славяно-греко-латинскую академию, действительно,
выливаются вместе и училище добродетельного Ртищева,
куда он из Киева призвал "иноков изящных в
учении грамматики словенской и греческой, даже до риторики
и философии", и педагогическая пропаганда
ораций схоластического Симеона Полоцкого, требовавшего
от царя "взыскати премудрости", и от начала до
конца враждебная латинству деловитость первых заправил
Академии, кефалонийских братьев. Как бы ни оценивать
преподавательскую деятельность их в свете науки,
факт организации первого в Великой России учреждения,
откуда могло бы произрасти научное просвещение страны,
мог бы открыть в истории этой страны новую эпоху.
Если этого не случилось, то, вероятно, потому, что все
же это учреждение было для Москвы "привозным" и
могло интересовать только верхи, заправлявшие государственною
и церковною жизнью народа. Оно не выросло
из потребностей, сознанных нацией в целом.
Академия примиряла славянство, эллинство и латинство
в обезличенной, давно умершей и высохшей схоластике.
Пока во главе Академии стояли Лихуды и их
ближайшие, уже из русских, ученики (Феодор Поликарпов
и Николай Семенов), в ней преобладали тенденции
византийско-схоластические; Академия и называлась Эллино-греческою
(sic!) школою. Но лишь она перешла
в новое ведение (Палладия Роговского), она повлеклась
к западному просвещению в его латинско-схоластической
форме; тут и именоваться она стала Латинскою или
Славяно-латинскою, и только к концу века она оформилась
как Академия Славяно-греко-латинская. Новое
царствование в новом веке, сперва по безразличию к этому
делу, а затем по сочувствию, благоприятствовало повороту
в сторону "латинства". Что касается отношения
к новому источнику просвещения самого народа, то
народ московский по своему культурному сознанию едва
ли стоял теперь выше того уровня, на котором он был
за сто лет до этого, когда он разрушал первую московскую
типографию, открытую при Грозном, спустя сто лет по
изобретении книгопечатания. Народ просто молчал,-
может быть, потому, что ему нечего было сказать, ибо,
выделив в раскол наименее равнодушных, он в своей
массе стал более равнодушным, а может быть, и потому,
что в Москве научились заставлять его молчать. Важнее
всего, что пришел Великий Петр и заставил замолчать
и народ, и остатки знати. Вместе с ним началась действительно
новая эпоха.
К южному источнику культурных веяний присоединен
был Петром источник северный. Если там дуло латинством
и средневековым католицизмом, то с севера пахнуло
реформаторством и новою Европою. Сквозной ветер
должен был освежить невежественный покой России,
прежде чем можно было приступить к какой бы то ни
было культурной работе. Киев оказал Петру безмерную
поддержку. По пути, проложенному Симеоном Полоцким
и Димитрием Ростовским, пошли вперед такие ученики
киевской школы, как Стефан Яворский, Гавриил Бужинский,
Феофан Прокопович. По доброй их воле или против
воли, Петр заставил всех действовать, как ему нужно
было. Московская академия продолжала выполнять свое
назначение в новом духе, но только до поры до времени,
и в суживавшихся пределах она оставалась источником
образования деятелей культуры, церковной и светской
вместе. Задачи последней Петром сознавались как задачи
независимые, и приходилось думать о новых средствах
их разрешения. Ясно одно, что роль духовенства как
источника просвещения, как интеллигенции русского народа
кончилась. Интеллигенцией русскою с Петра становится
правительство и остается в этой роли больше
ста лет. "Власть архиерейская" должна была подчиниться
"власти царской" и стать ее покорным органом. Устарел
прежний, выдающий авторов своим стилем, принцип:
"Господь Бог всесильный, когда небо и землю сотворил,
тогда двум светилам, солнцу и месяцу, светить повелел,
и через них показал нам власть архиерейскую и царскую.
Архиерейская власть сияет днем; власть эта над
душами. Царская власть в вещах мира сего". Новый
принцип требовал нового стиля, краткого, властного.
Речевитие заменялось приказанием. "Власть архиерейская",
говорили теперь, должна подчиниться, ибо она
"не есть иное государство". Перед духовенством встали
новые задачи образования. Однако в одном, по крайней
мере, тенденции светской образованности все же сошлись
с тенденциями новой духовной образованности: с византизмом
было кончено и по форме и по содержанию. Зато
положительно - спор вроде того, что имел место между
Стефаном Яворским и Феофаном Прокоповичем, не вызывал
теперь общего интереса и не имел ни государственного,
ни решающего практического значения. Возникала
специальная богословская наука, интересная для
немногих.
Россия вошла в семью европейскую. Но вошла, как
сирота. Константинополь был ей крестным отцом, родного
не было. В хвастливом наименовании себя третьим
Римом она подчеркивала свое безотчество, но не сознавала
его. Она стала христианскою, но без античной
традиции и без исторического культуропреемства. Балканские
горы не дали излиться истокам древней европейской
культуры на русские равнины. Тем не менее
в наше время произносятся слова, будто Россия более
непосредственно, чем Запад, восприяла античную культуру,
так как де она почерпала ее прямо из Греции.
Если бы это было так, то пришлось бы признать, что
Россия эту культуру безжалостно загубила. Россия могла
взять античную культуру прямо из Греции, но этого не
сделала.
Варварский Запад принял христианство на языке античном
и сохранил его надолго. С самого начала его
истории благодаря знанию латинского языка, по крайней
мере в более образованных слоях духовенства и знати,
античная культура была открытою книгою для западного
человека. Каждый для себя в минуты утомления новою
христианскою культурою мог отдохнуть на творчестве
античных предков и в минуты сомнения в ценности новой
культуры мог спасти себя от отчаяния в ценности
всей культуры, обратившись непосредственно к внесомненному
первоисточнику. И когда настала пора всеобщего
утомления, сомнения и разочарованности, всеобщее
обращение к языческим предкам возродило Европу.
Совсем не то было у нас. Нас крестили по-гречески,
но язык нам дали болгарский. Что мог принести с собой
язык народа, лишенного культурных традиций, литературы,
истории? Солунские братья сыграли для России
фатальную роль... И что могло бы быть, если бы, как
Запад на латинском, мы усвоили христианство на греческом
языке? Византия не устояла под напором дикого
Востока и отнесла свои наследственные действительные
сокровища туда же, на Запад, а нам отдала лишь собственного
производства суррогаты, придуманные в эпоху
ее морального и интеллектуального вырождения. Мы,
напротив, выдержали натиск монголов, и какое у нас
могло бы быть Возрождение, если бы наша интеллигенция
московского периода так же знала греческий, как
Запад - латинский язык, если бы наши московские и
киевские предки читали хотя бы то, что христианство
не успело спрятать и уничтожить из наследия Платона,
Фукидида и Софокла... Вместо того открывший собою
наш московский Ренессанс первым провозглашением идеи
третьего Рима старец Елизарова Монастыря похвалялся:
"Аз - сельский человек, учился буквам, а еллинских
борзостей не текох, а риторских астроном не читах, ни
с мудрыми философы в беседе не бывал,- учуся книгам
благодатного закона, аще бы мощно моя грешная душа
очистити от греха". Это - просвещенный представитель
века, в нем уничижение паче гордости. А современная
ему непритязательная приходская паства формулировала
просветительные итоги восточного православия
прямее и общее: "земля, господин, такова: не можем
найти, кто бы горазд был грамоте". Это вполне соответствует
восточному идеалу, как показывает аргументация,
развитая по поводу того, что в "стране, глаголемой
казацкая земля, суть неции, иже в Риме и Польше от
латинов научени", и отправленная в Москву со священного
востока в конце XVII века (1686): "довольна бо
есть православная вера ко спасению и не подобает верным
прельщатися чрез философию и суетную прелесть"
(иерусалимский патриарх Досифей).
Патриарх боялся соблазна западной "прелести", но
не догадывался противопоставить ей дух живой веры
в ее действительном источнике. Он не догадывался, хотя
бы с опозданием, присоветовать Руси обратиться к языку
живого церковного предания и святоотческих писаний.
Он не понимал, что русская мысль, оторвавшись от
источника, беспомощно барахталась в буквенных сетях
"болгарского" перевода. При общем невежестве его
доступность с течением времени не росла, а уменьшалась.
Но и в самых пределах доступности - как он мог
служить на пользу духа и веры? Его жалкий объем
исчерпывался, и тогда нередко пополнялся "писанием",
которое признавалось божественным, потому что было
освящено языком, но которое в действительности было
подлогом под "боговдохновенность" и даже иногда пародией.
Невежество дорожило им как подлинной ценностью
и запутывалось, дрожа над каждою буквою и
каждым знаком, в безнадежном буквализме. Восточный
патриарх не предвидел, что истинная опасность - в соблазне
для первого сколько-нибудь свободного ума подвергнуть
сомнению неизменность и неприкосновенность
йоты. Если бы он все это видел и понимал, он, может
быть, ужаснулся бы перед судьбою народа, Ренессанс
которого должен был свестись к грамматическому исправлению
отравившей его буквы другою, столь же ему
чужеродною, буквою. Само слово для Руси так и не
стало плотью.
В общем итоге московской истории получилось, что
всю культуру, а потому и философию и науку, России
не пришлось почерпать из эллинских и римских источников.
Творение же .в истории, как и в природе, бывает
только один раз. Поэтому, когда созрело время для рождения
русской культуры, пришлось русскому народу отсутствовавшее
у него слово заимствовать у тех, кто от
предков не отрекался, соблазна их не страшился и буквою
не прикрывал своей духовной наготы. Еще раз чужой
язык стал посредником между источником духа и русскою
душою. Россия начала свою культуру с немецких переводов.
И это есть новая Россия - Россия Петра - вторая
Россия.
В начале XVIII века Europaische Fama писала: "Из
европейцев, к которым медленнее прочих прививается
просвещение, татары и русские находились в самом лучшем
положении. Первые и доныне остаются еще в неописанном
невежестве, напротив, последние постоянно преобразовывают
себя по образцу немцев и при помощи
несравненных учреждений ныне царствующего государя,
начинают смотреть не одним, но обоими глазами" (цит.
у Пекарского).
Этим констатировалось как совершенное то, что предвиделось
некоторыми еще в средине XVII веш. Сравнительно
медленно латинство овладевало западною окраиною
России, Литовскою Русью. Обходным путем, через
Киев оно стало, наконец, просачиваться в Москву, пока
не схватилось в ожесточенной схватке с восточною ортодоксией
в самом Кремле. Не самобытное славянство
победило, а тот tertius gaudens ^ который под шумок
конфессиональных и обрядовых споров прямо проник
к царскому двору с полезным товаром в одной руке
и с полезным знанием в другой. Действительная ересь
укреплялась на окраинах Ивангорода, и аккуратнотрудолюбивый
быт немецкого мещанства пускал прочные
корни на девственной почве ленивого восточного варварства.
Время от времени хозяева, забыв долг гостеприимства,
громили гостей, но мало-помалу конвертировали
изречение собственной мудрости: кого люблю, того
бью, и стали кое-чему у битого учиться. Напрасно препровожденный
ласковым царем в Азиатскую Россию проповедывал
самобытное рождение России утопический
Крижанич: из Тобольска в Москву было плохо слышно-и
к лучшему, потому что иногда он хватал через
край. Не только против новшеств политических и вероисповедных
он восставал: "Греки научили нас некогда
православной вере; немцы нам проповедуют нечестивые
и душепагубные ереси. Разум убеждает: грекам быть
весьма благодарными, а немцев избегать и ненавидеть
их, как дьяволов и драконов". И не только "телесная
распущенность" и изнеженный быт иностранцев его отталкивают:
дома, мол, их располагают к изнеженности, ибо
содержатся в такой чистоте, что гостю и плюнуть на
пол нельзя, чтобы служанка тотчас не подтерла,- "не
будем подражать чересчур заботливой и не жалеющей
труда чистоплотности немцев". Он восстает, не жалея также
труда, и против западной науки: "Немцы стараются
нас увлечь в свою школу. Они навязывают нам под
видом наук дьявольские кудесничества, астрологию,
алхимию, магию. Они советуют свободные, т. е. философские,
знания выбросить на общее употребление и
сделать доступными каждому мужику. Греки осуждают
всякое знание, всякую науку и предлагают нам невежество.
А разум убеждает, чтобы дьявольских кудесничеств
мы избегали точно так же, как самого дьявола,
и признали, что невежество не может произвести ничего
хорошего; чтобы к философским наукам мы относились
не так стремительно и свободно, как относятся к ним
немцы, но чтобы изучали их с тою умеренностью, с какою
их изучали и преподавали святые отцы. Ибо святые
отцы умеренно излагали и восхваляли философские
науки, и потому никто не может отвергнуть философию,
чтобы вместе с тем не отвергнуть и отцов святых. Но
как всякое почти добро, если будет излишне, обращается
во зло, так и философия, если будет общим достоянием
целого народа, приносит с собою много вопросов
и волнений и многих отвлекает от труда к праздности,
как мы это видели у немцев... Нельзя и философию
делать доступною народу, но только благородному сословию
и немногим из простолюдинов, специально для
того назначенным, сколько их потребуется для государственной
службы. Иначе - достойнейшая вещь профанируется
и пошлеет: бисер мечется перед свиньями" *.
Что сказали бы на это действительные, не дегенерировавшие
греки, об этом Крижанич, вероятно, не думал.
Сам он - слишком под влиянием их ориентированных
потомков и восточно-православной премудрости. Едва ли
бы Россия стала европейскою и возглавила собою славянство,
как хотелось Крижаничу, если бы послушалась
благонамеренного "разума" Крижанича.
Начавшаяся при Петре европеизация России сказывается
в сфере образованности прежде всего тем, что
просочившееся уже к нам богословское знание отводится
в надлежащее ему русло. Государство как такое обращается
к науке европейской, светской. Нет ничего при
этом удивительного, что сам Петр и его ближайшие
помощники ценят науку только по ее утилитарному значению
- таково свойство ума малокультурного. Невежество
поражается практическими успехами знания; полуобразованность
восхваляет науку за ее практические
достижения и пропагандирует ее как слугу жизни и
человека. Но наука имеет свои собственные жизненные
силы и свои имманентные законы развития. Служение
науки человеку после магии оккультных сил колдовства,
алхимии и астрологии нагляднее всего обнаруживается
в опытном и математическом познании природы, с одной
стороны, и в систематическом познании человека
и его общественных отношений, с другой стороны. Вторая
стадия в культуре науки ведет к более углубленному
пониманию названных отношений через изучение истории
* Ср. В. Вальденберг. "Государственные идеи Крижанича". Спб.,
1912, стр. 268 ел. В названном исследовании целая глава (II) посвящена
изложению "философии" Крижанича. Из изложения видно, что
у Крижанича больше о философии, чем самой философии. В общем,
однако, можно сказать, что его мировоззрение соединяет аристотелевскую
схоластику с библейским провиденциализмом. Последняя черта,
как то и отмечает автор исследования, приводит Крижанича в соприкосновение
со старцем Филофеем (57 ел.).
человека в его быте, нравах, творчестве. Еще позже
зарождается незаинтересованный интерес к силам, движущим
человека, к его душе, мировоззрению, идеям,
к его, наконец, сознанию, словом, философский интерес
в очищенном, непрактическом смысле. Магическое понимание
науки здесь путем длинной метаморфозы перешло
в эротическое. Поднявшееся до этой ступени культурное
сознание задается уже критическим вопросом,
что пользы в самой пользе, и открывает более широкие
перспективы жизни, самое жизнь видит шире и выше
того, "что человек есть", любит науку за бескорыстную
радость творчества. В философии высокое культурное
сознание находит самого себя, довлеет себе, и в практических
приложениях не нуждается, ибо все "приложение"
философии - ее вольное бытие.
Отдельные умы в своем индивидуальном развитии
могут раньше или позже дойти до этой последней стадии
культурного сознания, но для общественного осознания
к ней лежит многовековой путь. Русское общественное
сознание до сих пор остается полуобразованным. Но у
него уже есть история, и те предварительные стадии им
последовательно пройдены. История нашей науки началась
с Петра, но протекала в потемках общественного
философского сознания. Лишь к концу второго века после
Петра стало светать, отдельные и одинокие вершины
зарделись золотым светом, умы стали просыпаться и
разбрелись для дневной работы. В этом - история русской
философии. Философское сознание как общественное
сознание, философская культура, сама чистая философия
как чистое знание и свободное искусство в России-
дело будущего.
Оглянемся на ближайшие условия, при которых прозябала
философия в потемках русского невегласия.
Паисий Лигарид, прибывший в Москву при царе
Алексее (1660) ^ имел случай высказать такое мнение:
"Искал я корня сего духовного недуга, поразившего ныне
Христоименитое царство Русское, и старался открыть,
откуда бы могло произойти такое наводнение ересей на
общую нашу пагубу,- и, наконец, придумал и нашел,
что все зло произошло от двух причин: от того, что нет
народных училищ и библиотек. Если бы меня спросили
- какие столпы церкви и государства? Я бы отвечал:
во-первых, училища, во-вторых, училища и, в-третьих,
училища". И он обращается к царю с убеждением: "Ты
убо, о пресветлый царю, подражай Феодосиям, Юстинианам
и созижди зде училища ради остроумных младенец,
к учению трех язык коренных, наипаче: греческого, латинского
и словенского..."
В ту пору источник крамолы видели в иноверии и
расколе, и когда, наконец, высшее училище было открыто,
ему были предоставлены все средства для искоренения
ересей. Ему была предоставлена монополия на обучение
- заводившие без разрешения Академии домашних
учителей языков подвергались конфискации имущества.
Ему было вменено в обязанность наблюдать за
образом мысли и жизни и своих, и иноверцев, обращение
коих в православие поощрялось угрозами ссылки в Сибирь
и костра: "без всякого милосердия да сожжется".
По словам историка (Соловьева), это было не училище,
но "страшный инквизиционный трибунал" - ибо, как
тогда "наблюдали", показывает процесс последователей
Якова Беме (Кульмана и Нордермана), которых изжарили
в Москве (через два года по выходе в свет "Principia"
Ньютона и за год до "Опыта" Локка *). Наконец,
училищу дано было право преподавать даже Аристотеля,
но только "согласно с религией и православием".
Образовательные задачи Славяно-греко-латинской
академии таким образом упрощались до крайности. Но
при Петре эти задачи потеряли всякую остроту и всякий
смысл. Не случайно, что Академия уже в конце XVII
века падает, учителя не справляются со своим делом и
предпочитают своей деятельности занятие "справщиков"
в типографии. Для государства нужны были новые школы,
и не с отрицательными только задачами, нужны были
положительные столпы и опоры. Цифирные, навигацкие,
артиллерийские, инженерные школы Петра ** были
призваны к этой роли и удовлетворяли до некоторой
степени нужды государства. С другой стороны, по непо*
В то время, как христианский Запад сжигал уже только ведьм...
Англичане свою последнюю ведьму сожгли в 1716 г. (законы против
ведьм отменены в 1736 г.), а немцы-в 1749 г., когда Канту было
25 лет.
** См. гр. Д. А. Толстой. Взгляд на учебную часть в России
в XVIII столетии до 1782 года. Спб., 1885 (Сборн. Отд. русск, яз.
и слов. Т. XXXIII, № 4).
средственному распоряжению Петра появляется ряд научных
переводов по вопросам самой государственной
практики как такой. Переводятся и отчасти печатаются
книги из области наук юридических и политических. Возникают
частные библиотеки (напр., гр. Матвеева, Брюса,
кн. Голицына) ^ содержащие иностранные книги по всем
отраслям знания, в том числе и по философии. Но все же
школы при Петре создаются только профессиональные.
Общее образование по-прежнему могли давать киевская
и московская академии, а нужды науки ничем удовлетворены
быть не могли. Некультурное отношение к науке
правительства порождало такое же к ней отношение
и со стороны общества. Как подчеркивает историк нашей
Академии наук и самой науки при Петре (Пекарский),
подчинение просвещения целям государства заключало
в себе нечто непрочное и случайное, неблагоприятное
для развития науки в России, так как оно порождало
капризный произвол и поверхностность, из которых вытекало
легкомысленное и неуважительное отношение к науке,
наконец, просто равнодушие к ее успехам, если только
она не имела тотчас понятного применения на деле.
Первое положительное влияние самой науки западной
выразилось у нас в учреждении Академии наук.
Петр велел "сделать академию". Но так как ни средних
школ, ни университетов не было, или, как сказано в
указе об основании Академии, "прямых школ, гимназиев
и семинариев нет, в которых бы молодые люди
началам обучаться, и потом выше градусы наук восприять,
и угодными себя учинить могли", то Петр задумал,
учреждая Академию, сразу бить по трем целям и открыть
при ней как высшем ученом учреждении также высшее
и среднее учебные заведения, чтобы "таким бы образом
одно здание с малыми убытками, тое же бы с великою
пользою чинило, что в других государствах три разные
собрания чинят". Величайшие немецкие философы того
времени, Лейбниц и Вольф, способствовали предприятию
Петра. Лейбниц внушил идею и план. Смерть
Петра помешала убедить Вольфа переехать во вновь
учреждаемую Академию. Но Вольф участвовал в ее создании
и рекомендацией немецких ученых и подготовкой
посланных к нему русских студентов. Непосредственно
из его школы вышел Ломоносов - первый русский
ученый в европейском смысле, хотя в отличие от
европейских ученых и не создавший своей школы.
16 Заказ № 162 241
Науке и Академии Петр хотел предоставить большую
свободу и большие права, ибо "науки никакого принуждения
и насилия терпеть не могут, любяще свободу"
(Регламент 1725 г. § 4). Однако не только права и свобода,
самое существование Академии было обеспечено
плохо. Уже при открытии Академии план Петра осуществляется
не полностью. В историческом ("третьем"
классе, который должен был включать в себя, между
прочим, также логику, метафизику, мораль и политику,
"философским образом учимую" (§ II), представители
последних не удержались *. Лишь физико-математические
науки были сразу представлены хорошо.
В 1725 году в Академию были приглашены: на
кафедру математики Герман, Дан. Бернулли, Гольдбах,
для химии Бюргер, для физики Бильфингер,
начавший академическую деятельность логикою и метафизикою,
для механики Ник. Бернулли, для анатомии
и зоологии Дювернуа, по кафедре греческих
и римских древностей Байер, для логики и метафизики
Мартини, принявший сперва кафедру физики,
на кафедру красноречия и церковной истории Коль,
на кафедру правоведения Бекенштейн. В 1826 году
прибыли два астронома Делиль и на кафедру механики
и оптики Лейтман. Еще до открытия Академии
в Петербург прибыл Буксбаум. Наименее удачен был
выбор именно Мартини. См.: гр. Д. А. Толстой.
"Академический университет в XVIII столетии по рукописи.
докум. Архива Акад. Наук." Спб., 1885
(Сборн. Отд. рус. яз. Т. XXXVIII, № 6). Бюргер
умер в 1726 г., Коль и Мартини были уволены
в 1727 и 1728 годах, а в 1729 и 1731 -Буксбаум
и Грос. В 31-м же году уехали Герман и Бильфингер,
а в 33-м-Даниил Бернулли. В 1737 был уволен
Байер. Ученый уровень Академии к этому времени
сильно понизился; новые академики уже не стояли на
высоте первых, за исключе
...Поділитися у соцмережах
