Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...нием знаменитого Леонарда
Эйлера, назначенного в 27-м году адъюнктом
высшей математики (по рекомендации Дан. Бернул*
Как видно из "Протоколов Заседаний конференции Имп. Акад.
Наук с 1725-1803 гг." (См. Т. 1. 1725-1743. Спб., 1897), с ноября
1725 г. и по март 1727 Grossius и Martinus прочли: первый 6 докладов
на 4 темы морального содержания, второй 5 докладов на три темы
логического и одну тему метафизического содержания (de principio
indiscernibilium Leibnitiano) *.
ли), в 31 г. занявшего кафедру физики, на место
Бильфингера, а в 33-м, после отъезда Бернулли, кафедру
высшей математики (ib., 10-II).
Имена Эйлера и братьев Бернулли уже были достаточной
гарантией того, что наука была отдана в руки
истинных ученых, вдохновлявшихся знанием, а не службою
людям. Не так смотрела на дело среда и не того
ждала. Духовенство, отставленное от роли интеллигенции,
которую оно играло в московском государстве,
ревнительно принялось доказывать свою отвергнутую компетентность,
взяв на себя миссию охранения доброй
нравственности и экономной государственности. В век солдатских
переворотов, цариц и фаворитов, в век выскочек,
опьяненных властью и самодурством, это было почином
своевременным. Особенного бесстыдства достигло охранительство
в царение Елисаветы Петровны. Цензура невегласов
одинаково простиралась и на науки естественные
и на науки исторические. "Припадая к стопам". Синод
молил императрицу воспретить распространение идей, "ведущих
к натурализму и безбожию". Гуманитарные науки
были еще раньше (1734 г.) исчерпывающим образом
оценены Синодом в его резолюции на просьбу Академии
о разрешении издавать отечественные летописи и хронографы:
"разсуждено было, что в академии затевают
истории печатать, в чем бумагу и прочий кошт терять
будут напрасно, понеже в оных книгах писаны лжи явственные".
К этому нужно присоединить еще и другие обстоятельства,
мало благоприятные для свободной науки. С одной
стороны, грубое бюрократическое управление Академией,
нерегламентированное, однако, никаким уставом. Устав
Академия получила лишь в 47 году. Но только с 66 года
(директорство гр. В. Г. Орлова) Академия начинает
жить сравнительно более свободною и самостоятельною
жизнью, а сколько-нибудь нормальный, западноевропейский
порядок в ней утвердился лишь в начале нового
века (устав 1803 г.). С другой стороны. Академия
страдала от отнюдь не научных ссор и разлада внутри.
С охранением веры сплелось охранение национальности.
Сам Ломоносов, вводивший в университетский регламент
требование: "духовенству к учениям правду физическую
для пользы и просвещения показующим не привязываться,
а особливо не ругать наук в проповедях", в националистическом
увлечении не всегда сдерживался сооб16*
243
ражениями независимости науки. Завещанная Петром
свобода науки оставалась такою же непонятностью, как
и сама наука.
Вследствие всей совокупности и внешних и внутренних
условий жизни Академии словесно-исторические науки испытали
в ней особо превратную судьбу. Они то исключались
вовсе из "классов" Академии, то опять вводились,
но замирали под давлением ненаучных обстоятельств. Не
сразу они заняли подобающее им место. Но все же заняли,
и лишь для философии ничего не было сделано. Правда,
в XVIII веке, пока при Академии существовали университетские
курсы, там преподавалась какая-то философия,
но устав 47-го года настоятельно требовал от профессоров
философии, чтобы они не учили ничему противному
православной вере, добронравию и форме правительства.
Профессоры должны были представлять в канцелярию
конспекты своих лекций для суждения о том, не уклоняются
ли они от ученья православной веры и не сомневаются
ли они в славном состоянии государства *.
Только учреждение Московского университета ввело
философию в постоянный состав высшего преподавания.
Однако и здесь ее влияние на общественное сознание
оказывалось ничтожным, потому что проходившие через
университет единицы в подавляющем большинстве смотрели
на прохождение ими курса как на тяжкую повинность,
затем лишь открывавшую доступ к приятным и прибыльным
государственным и военным должностям. Университет
был открыт не для науки. Не без гордости панегирический
историк Московского университета подводил
итог столетнему его существованию: "Он обречен был с
самого начала на обучение молодых людей и на приготовление
их к службе государственной по всем ее отраслям.
Вся история его есть история постоянного, полезного
и верного служения этой государственной цели" (Шевырев).
Более действительным средством - так как оно простиралось
на более широкий круг - для философского
воспитания общественного сознания могла бы быть книга.
Неразработанность русского литературного языка, отсутствие
научно подготовленных людей, отсутствие научной
терминологии, невежество читателя, не понимавшего,
* Об отсутствии при академическом университете действительных
занятий вообще см.: гр. Д. Толстой. "Взгляд", etc., стр. 8-13.
зачем ему данная книга, и не знавшего, какая книга
ему нужна,- все это стояло на пути этому средству
духовного просветления России. Русская художественная
литература героически боролась с кирилло-мефодиевским
наследием в языке, и когда воссиял Пушкин, болгарский
туман рассеялся навсегда. Хуже дело обстояло в науке. За
отсутствием своего языка долго еще пришлось пользоваться
языками чужими, а переводная литература тем
медленнее переходила к настоящему русскому языку, что
значительную часть работников для нее поставляла духовная
школа с ее понятной склонностью к пользованию
языком церковного обихода. Петр усердно поощрял к переводческой
деятельности; Академия могла только поощрять
усердие самих переводчиков. Сперва "Российское
собрание" (учрежденное бар. Корфом), превратившееся,
по словам митрополита Евгения, в "переводческий департамент"
с трудолюбивым Третьяковским, затем (при
Екатерине - 1768 г.) "собственная шкатулка" императрицы,
вдохновлявшая, однако, не столько переводчиков,
сколько директоров Академии, руководивших "комиссией
для переводов", и наконец (с 1783 г.) "Императорская
российская академия" (в 1841 г. присоединенная
к Академии наук как "Отделение русского языка и словесности"
*) - все эти учреждения до конца века успели
выпустить огромное количество переводов. Но все делалось
без смысла и без толка. Сперва выпускался
всякий хлам, долженствовавший знакомить со "светскостью",
а затем с каторжным усердием переводили
чуть ли не всех подряд классиков. Трудно припомнить
сколько-нибудь известного греческого или римского автора,
имя которого не стояло бы в списках переведенных
или заказанных к переводу книг **. Но кому,
кроме переводчиков, это было на пользу? Отпечатанные
экземпляры кучами валялись в типографии и на складах,
сбывались под макулатуру или сжигались. Читателя не
было. Но - что, может быть, было еще важнее - языка
не было. В. Н. Карпов, переводчик Платона в XIX веке,
сам в своем переводе не освободившийся от высокого
* Об обстоятельствах, при которых произошло присоединение,
см.: М. И. Сухомлинов, История Российской Академии. Вып. VIII,
стр. 361-362, 489-492.
** См.: эти списки у Сухомлинова, История Российской Академии.
Вып. 1. Спб., 1874, стр. 346-351.
"словено-российского" стиля, в оправдание того, что переводчики
Платона в XVIII веке (Пахомов и Сидоровский)
выражались "слишком педантски, без нужды облекая
мысль философа в славянские формы", и яснее видели
и выдерживали "значение слов, нежели мысли", справедливо
задается вопросом: "с тогдашним русским языком
можно ли было сделать что-нибудь удачнее?" * В этом,
думается мне, вся суть. Россия не вышла еще из того
состояния, когда у народа нет своего литературного
языка.
Высшие сферы, однако, во второй половине века нашли
для себя язык. В XVII веке спорили о пользе и безопасности
языков греческого и латинского. Этот спор не был
спором о двух культурах, а о двух богословских
направлениях - "пришел,- говорит русский историк,-
правитель, который на исторический вопрос, которому из
обоих языков господствовать в политическом развитии
русского общества, отвечал: ни тому, ни другому,- и заговорил
по-немецки и по-голландски" (Ключевский). С тех
пор у нас установилось "немецкое влияние". Оно затушевывалось
в моменты националистического подъема,
хотя как-то таинственно самый национализм русский
бывал окрашен в черно-бело-красные цвета, и оно кричало
о себе в моменты индифферентизма или торжества
интернационализма - и на чистом немецком и на испорченном
немецком.
Как известно, во второй половине XVIII века немцы
трудолюбиво подражали французам во всем, что касается
светскости и просвещения. Мы стали также подражать
французам - французы на языке русского народа стали
также "немцами". У Фридриха его французские друзья
бражничали и ночевали, мы были скромнее - у нас на
троне была царица,- но в переписке с французскими
"философами" и мы состояли. Правительство выполняло
взятую на себя роль интеллигенции и "просвещало".
* До какого отчаяния доводил в XVIII веке наших переводчиков
"недостаток слов в изображении терминов", свидетельствует,
напр., такое заявление: "Сей недостаток так было меня тронул,
что я начатый уже труд мой рассудил оставить; однако потом,
следуя других совету, что лучше хотя малым чем отечество пользовать,
нежели ничем, предприял оный совершенно кончить". "Основания
умственной и нравоучительной философии обще с сокращенною
историю философическою, сочиненные Иоанном Готтлобом Гейнекцием
...с латинского языка на российской переведенные. Печатаны
при Императорском Московском Университете 1766 году". См. Предисловие
к благосклонному читателю, ad Гш.
Получалось то, что должно было получиться. "Просвещением"
забаррикадировали себя от серьезной науки
и от философии. Получился Радищев - прототип той
оппозиционной интеллигенции, которая сменила в русской
истории интеллигенцию правительственную. Как будто
для крайнего контраста Ломоносову создала его история
и тем дала прообраз будущего взаимоотношения науки
и "интеллигенции". Один поехал в Европу, учился, чему
нужно было, вернулся и стал учить тому, что никому
не нужно было, и только к 200-летнему юбилею его
потомки догадались, кто у нас "собственный Невтон".
Другой тоже ездил в Европу, научился тому, чему не
учили, и не научился тому, чему учили,- через полтораста
лет благодарное потомство признало в нем "первого
русского революционера".
В XIX век, таким образом, мы вступили все в том
же состоянии всеобщего невегласия. Правительственная
интеллигенция, как бы в искуплении греха цареубийства,
наложила на себя либеральную эпитимию. "Молодые
люди" снова угонялись "за границу" учиться. Едва успев
научиться и никого не успев научить, они подпали под
бичи отечественного просвещения. Но уже зачиналось чтото
новое. Европа стремилась проникнуть на восток путями
сверху не регулируемыми. Безопасность государства
требовала закрытия всех путей. Спешно сооружались
шлагбаумы, и к охранению дорог была призвана вновь
"вера". Мерещился в одеянии эллинской мудрости бес.
Философия была объявлена врагом человеческого рода,
чертом, источником всяческой крамолы. "Служить людям"
она могла только через посредство исключительно осененных
христианскою благодатью; в руках непосвященного
она оставалась в своем исконном естестве исчадия
адова. Когда "молодых людей" еще только отправляли
за границу, начальство предупреждало в своей инструкции
(1808 г.) об особой зловредности философии, ибо
она вела к "опасности быть рассказчиком пустых умствований
или бессмысленным распространителем мистических
заблуждений". Осмысленное распространение глупостей
вскоре затем было признано делом, государству
полезным. Обретшие мистическую истину могли поучать
самого Господа Бога и с пользою просвещали русский
придел в Его Церкви.
Начало века ознаменовалось открытием новых университетов.
Их устав (1804) прямо привлекал дворянских
детей обещанием чинов. Так же оценивало значение
университета и само дворянство - просвещенный слой
нации. Как и за сто лет перед этим, на науку смотрели
с точки зрения утилитарной. Роммель, немецкий историк,
пробывший несколько лет в Харьковском университете,
пишет в своих Воспоминаниях: "Почти вся молодежь
смотрела на занятия как на ступень к высшим чинам
по службе... классные чины прокладывали дорогу к высшим
офицерским местам, особенно в военное время...
Везде высказывалось преобладающее стремление русских
к практическим наукам, в особенности к математике,
в которой они указывали изумительные успехи. Зато понимание
высшей философии и филологии было почти
недоступно им" *. Таких наблюдений можно было бы назвать
немало. Они делались приглашенными на кафедры
иностранцами, они делались и более просвещенными
отечественными наблюдателями, напр., Карамзиным:
"У нас нет охотников для высших наук. Дворяне служат,
а купцы желают знать существенно арифметику или языки
иностранные для выгоды своей торговли", или, напр., митрополитом
Евгением: "Открытые университеты едва
дышат о сию пору. Ни учить, ни учиться некому...
Науки мысленные у нас еще не в моде".
Правительство с своей стороны делало все возможное,
чтобы не допустить распространения такой моды. На основании
изучения русского просвещения в XVIII столетии,
гр. Дм. Толстой сделал такое обобщение: "Утилитарность,
практическая непосредственная применимость учения для
государственных потребностей, составлявшие сущность
всех начинаний Петра по учебной части, продолжали
и после него руководствовать правительством". Обобщение
многознаменательное. Оно сделано тем, кто сам, руководя
русским просвещением, держался той же утилитаристической
традиции. Толстой был в России единственный
радикальный министр народного просвещения.
но и он был всецело утилитарен. И некто иной, как он,
погубил в России идею действительного образования
"практическим непосредственным применением" **. Имея
* Пять лет из истории Харьковского университета. Воспоминания
проф. Роммеля о своем времени, о Харькове и Харьковском университете.
(1785-1815). Хар., 1868.
** Здесь не место входить в педагогическую критику толстовской реформы,
коренная ошибка которой состояла в том, что она хотела сделать
классическое образование, доступное лишь для более способных, общим.
это в виду, его собственное обобщение приходится распространить,
а затем и дополнить: распространить на всю
русскую историю и дополнить фактом, что не только все
правительства и всегда в России смотрели и смотрят на
образование с утилитарной точки зрения, но в подавляющем
большинстве случаев так же смотрело и смотрит само
русское общество.
Возвращаясь к эпохе Александра, мы видим, что в то
время, как "науки мысленные" не были в моде, парадоксы
какого-нибудь гр. де-Местра принимались за чистую монету
государственной мудрости, и у нас серьезно помышляли
об исключении всего того из преподавания, чего нельзя
было основать на Библии. Профессора, и в особенности
профессора философии, подвергались самой глупой цензуре,
и их жалкое преподавание должно было протекать
в атмосфере доносов, преследований и нелепых указаний
на истинное направление, которого они должны
держаться. Среди немцев, приглашенных для преподавания
философии, были профессора, склонные к кантианству,
но что и как они могли излагать, когда у руководителей
просвещением страны влияние имели такие
суждения, как, напр., суждение архиепископа Феофилакта
(способствовавшего удалению Фесслера), который утверждал,
что философия Канта заключает в себе двоякую
цель: "ниспровержение христианства и замещение оного
не деизмом, а совершенным безбожием". Кого могло утешить
или чему могло помочь, что этот обличитель
обличался другим (митр. Филаретом) в "пантеизме и натурализме"?
Полнее всего, пожалуй, характеризовал условия, в которые
попала у нас философия и наука в начале века,
умный и образованный С. С. Уваров, впоследствии граф,
министр народного просвещения при Николае Павловиче
и попечитель петербургского округа при Александре.
Человек, хорошо осведомленный по обязанности службы,
вот что он писал в письме к барону Штейну (ноябрь
1813): "Состояние умов теперь таково, что путаница
мыслей не имеет пределов. Одни хотят просвещения безопасного,
т. е. огня, который бы не жег; другие (а их
всего больше) кидают в одну кучу Наполеона и Монтескье,
французские армии и книги, Моро и Розенкамфа,
бредни Ш... и открытия Лейбница; словом, это
такой хаос криков, страстей, партий, ожесточенных одна
против другой, всяких преувеличений, что долго присутствовать
при этом зрелище невыносимо: религия в опасности,
потрясение нравственности, поборник иностранных
идей, иллюминат, философ, франк-масон, фанатик и т. п.
Словом, полное безумие. Каждую минуту рискуешь
компрометироваться или сделаться исполнительным орудием
самых преувеличенных страстей. Вот среди какого
глубокого невежества находишься вынужденным работать
над зданием, подкопанным у основания и со всех сторон
близким к падению".
В 1817 году было достигнуто примирение: министерство
народного просвещения соединялось с ведомством
духовных дел. Мотивировано было это соединение
самобытно: "Желая, дабы христианское благочестие
было всегда основанием истинного просвещения,
признали мы полезным соединить дела по министерству
народного просвещения с делами всех вероисповеданий
в составе одного управления". Настало время торжества
Стурдзы, Магницкого, Фитингофа (брата пресловутой
бар. Криднер). Составленная А. С. Стурдзою
Инструкция (5 авг. 1818 г.) учрежденному при Главном
правлении училищ Ученому комитету, направлявшая
идеологически работу просвещения России, развивала
"коренное правило" действий соединенного министерства:
направить "народное воспитание... к водворению
в составе общества постоянного и спасительного
согласия между верою, ведением и властью, или,
другими выражениями, между христианским благочестием,
просвещением умов и существованием гражданским"
".
"Правило" это привело к самым горестным последствиям.
С него началась глава в истории русского
просвещения безумная: преследовались книги, люди,
убеждения, намерения. Трудно было философии - достаточно
вспомнить "дела" Куницына, Галича, Солнцева
и под.- найти нужный серьезный тон и защиту от глупости.
Поэтому, когда к концу царствования Николая Павловича,
после относительной передышки при Уварове,
в министерство кн. Ширинского-Шихматова совершилось
первое-второе произошло через 71 год-устранение
философии из университетов (1850), как сказано было в
докладе князя, для "ограждения от мудрствований
новейших философских систем", то новое положение,
в которое таким образом ставилась философия, в конце
концов, более соответствовало ее достоинству, чем, напр.,
продолжавшееся в то же время ее жалкое преподавание
в духовных академиях.
Можно задаться вопросом: как все это терпелось русским
обществом? Ведь оно представляло собою уже не то,
что во времена Алексея Михайловича, оно располагало
новыми источниками образованности, получаемой не только
из рук правительства, но и помимо его. Это было
время, когда на смену правительственной интеллигенции
рождалась новая, оппозиционная правительству, и потому
свободная интеллигенция. Как могла она это выносить?
Частичный, по крайней мере, ответ на этот вопрос дает
одно наблюдение Грановского, которое достаточно все же
обрисовывает некоторые черты из психологии новой интеллигенции.
Грановский писал (1840 г.): "Окружающее
меня здесь нерадостно. В университете у нас есть движение
вперед, жизнь, но в этой жизни есть что-то искусственное.
Студенты занимаются хорошо, пока не кончили
курса; по выходе из университета лучшие из них, те,
которые подавали наиболее надежд, пошлеют и теряют
участие к науке и ко всему, что выходит из круга так
называемых положительных интересов. Их губит материализм
и безнравственное равнодушие нашего общества. Вот
почему университетская жизнь мне кажется искусственною,
оторванною от остального русского быта". Трудно
яснее выразить, что наука, мысль оставались для нашего
востока чем-то искусственным, о пользе чего для жизни
можно поспорить. Мало менялось настроение общества
и в следующие за письмом Грановского восемьдесят
лет русской истории. К мысли как мысли, к философии
общество наше осталось равнодушно, оно проникалось
лишь государственной и семейной полезностью трамваев
и граммофонов.
Исключительно утилитарное отношение к культурному
творчеству проистекает или из варварского непонимания
того, что такое наука, искусство, философия, или из органической
неспособности к свободному творчеству, из
бездарности. И в том, и в другом случае просто отсутствует
потребность творчества, бездействует творческий
орган. У народа нет своего выразителя; нет носителя
творческого духа нации. Пробуждение нации к творчеству
есть ее второе, духовное рождение-Возрождение. В новоевропейской
истории творческой силою была аристократия,
создавшая Ренессанс Европы. Она сменила духовенство,
консервативно руководившее просвещением средневековья,
и стала, по порядку, второю интеллигенцией
в истории западноевропейской культуры. "Просвещение",
подменившее фальшивым классицизмом возрождение в
науках и искусствах античного предания, кощунствовало
над своим духовным дедом, а аристократию возвело
на эшафот, прежде чем само погибло, раздавленное
солдатским сапогом. Подражательное по существу Просвещение
было вместе с тем нигилистическим и разрушительным.
Второе возрождение покончило с нигилизмом
третьей смены интеллигенции, а вызвавшая это возрождение
национально-сознательная интеллигенция показала,
что Европа - не отвлеченное понятие, нивелирующее различия
народов, а конкретно-коллективное целое, где
каждый народ выполняет свое особое дело. Сознательное
выполнение своего дела и создало из XIX века
самый полный, самый блестящий, самый интересный,
самый захватывающий и всеохватывающий век новой
европейской истории.
История объясняет, почему ни в московской, ни в петровской
России не стало творческой аристократии, почему
Россия вообще прошла свой культурный путь без творчества.
Может быть, философия истории и философия русской
культуры и здесь найдут первую причину в отказе
от античного наследства или в неумении принять его.
Ясно одно: что Россия становилась европейскою с помощью
правительства и немецких чиновников, переносивших
сюда чужие порядки и потому просвещавших
Россию, но не творивших в ней и от ее лица. Правительство
существенно лишено творчества и существенно утилитарно.
Правительственная и бюрократическая интеллигенция
присвоила себе в России прерогативы интеллигенции
аристократической. Отсюда специфические особенности
истории русской культуры. Правительство существенно
консервативно, оно репрезентирует народный
инстинкт самосохранения и потому не может быть творческим.
Против правительственной интеллигенции поднялась
нигилистическая. Но всякий нигилизм происходит
от слова nihil '°. И вот, везде в истории - борьба
между культурою, потому что культура существенно свободна,
и государством, потому что оно по существу
консервативно, связано и связующе. У нас эта борьба
выливается в парадоксальную форму препирательства
между невежественным государством в лице правительства
и свободною культурою невежества в лице оппозиционной
интеллигенции. И многое в культурной истории
России объясняется замещением аристократии бюрократией
и оппозицией к последней со стороны нигилизма.
Когда Пушкин в критический момент банкротства правительственной
интеллигенции заговорил о творческой аристократии,
когда в нашу образованность впервые просочились
идеи философии без назидательности, науки без расчета,
искусства без "пользы народной" и когда на спонтанное
развитие русской народности были брошены первые
лучи рефлексии, все это сверкнуло вспышкой молнии.
А когда ослепленный глаз вновь стал различать
во тьме предметные, исторические контуры, можно было
увидеть, что правительственной интеллигенции наследовала
нигилистическая с быстротою, вызывающею недоумение
и подчас даже ужас. "Славянофилам" оставалось
только мечтать об интеллигенции творческой, а Россию
просвещала по-новому новая, нигилистическая интеллигенция,
оппозиционная правительственной, но столь же
порабощенная утилитаризмом, хотя и с прямо противоположным
пониманием пользы и службы людям.
Сто лет тому назад начала складываться наша новая
интеллигенция, наша интеллигенция par excellence ", оппозиционная,
и потому партийная: либеральная и социалистическая.
Русским сознанием девятнадцатого века она
усвоена как "просто" интеллигенция, не противопоставляемая
другим видам и типам интеллигенции, как интеллигенция
absolute. В том она, однако, не отличалась
от двух первых форм русской интеллигенции, что и она
вошла с сознанием просветительной - не творческой -
миссии, с приемами охранения себя от инакомыслия,
т. е. с желанием не образовать, а воспитать, вошла
со средствами предупреждения и пресечения ереси и крамолы,
с пониманием науки и философии, долженствующих
по-прежнему служить людям. Последнее определилось
как-то сразу и без особенного разнообразия в толковании.
Все то в науке и философии, что могло служить
делу революции,- как казалось журналистам,- было
признано -полезным, просветительным, заслуживающим
поддержки. Все не ведущее прямо к этой цели, но не идущее
против, было безразлично по своей ценности. Но то,
что казалось опасным делу революции, то подвергалось
опале и общественному запрещению. Никого не смущало,
что не очень-то образованная наша оппозиционная интеллигенция
из своей же среды выбирала судей для приговоpa
по делу о просветительной ценности научных и философских
теорий. Не весьма, кажется, она сожалела,
что ее собственное философское сознание расплывалось
в клубах то политически-сентиментального романтизма,
то кроваво-скучного утопизма. Общая формула утилитарности
стала лозунгом дня - утилитарность в искусстве,
литературе, науке, философии - "ненасытная утилитарность",
как выразился умный и европейски образованный
...Поділитися у соцмережах
