Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...ыл при открытии Московского университета. Среди
философов выделяются Буле (Joh. Gottlieb Erhard
Buhle, 1763-1821), известный историк философии, знаток
и издатель Аристотеля, приглашенный попечителем
М. Н. Муравьевым в Москву, и Шад (Joh. Baptist
Schad, 1758-1834), беглый монах, последователь Фихте,
в натурфилософии - Шеллинга, рекомендованный,
между прочим, Шиллером, и Гёте и приглашенный гр.
Северином Потоцким в Харьков.
В Москве все еще продолжал тянуть вольфианскую
лямку Брянцев, и приезд Буле (1804), развившего в
Москве лихорадочную деятельность, иногда далеко выходившую
за пределы философии, должен был весьма
оживить и поднять преподавание философских наук.
Буле был кантианцем того первого примитивного склада,
который больше полагался на букву, чем на дух
Кантова ученья. Но Буле был в курсе современных ему
течений философии и знакомил своих слушателей с учениями
Канта *, Фихте и Шеллинга, по-видимому, не
только в порядке историческом, но и систематическикритическом.
Вероятно, не от самого Буле зависело, что
преподавание его не оставило заметного следа, если не
считать таковым проходившего философию под его руководством
И. И. Давыдова. Причиною тому был, по всей
вероятности, невысокий уровень слушателей, а может
быть и то, что чтения Буле велись на латинском языке,
к которому студенты того времени были в общем
недостаточно подготовлены. Сохранилась эпиграмма, которая
передает отношения слушателей к профессору:
Господин профессор Буле
Ты нам строил чорта в стуле...
Приглашенный вместе с Буле некий Рейнгард, видимо,
был ему плохим партнером, хотя также знакомил (и
притом на французском языке) своих слушателей с
современным состоянием философии. Оба прекратили
преподавание в 1812 году, после чего один бессменный
Брянцев продолжал еще долго (до 21 г.) томить философию,
совокупляя Вольфа с бесцветным кантианством
одного из маленьких, но многочисленных Снеллей.
При жизни еще Брянцева отдельные философские предметы,
впрочем, читались также Снегиревым (Ив. Мих.)
и Давыдовым (адъюнкт с 17 до 21 г., когда перешел
на кафедру римской словесности), а после его смерти
(в течение одного года) также неким Любимовым
(С. И.). Все это были преподаватели случайные, переходившие
на другие предметы и к другим обязанностям.
Специального профессора философии не было
вплоть до 45 г., когда начал свое преподавание М. Н. Катков
(до 50 г.). Лишь за Давыдовым можно признать
известное влияние на философские вкусы и образование
московской публики двадцатых и тридцатых годов,
* Что Кантово учение проникало в Россию и раньше, видно хотя
бы из появления еще в 1803 г. на русском языке перевода: "Кантово
Основание для Метафизики Нравов. С Немецкого языка переведенное
Яковом Рубаном". Николаев. В Типографии Черноморского штурманского
училища 1803 года. (С одобрения московской цензуры.) Перевод
посвящен (адмиралу) Н. С. Мордвинову. В Посвящении переводчик
называет сочинение Канта книгой "важной и единственной в
своем роде" - "св ней глубокомысленный Кант представляет свету выведенные
им из понятия долга и воли незыблемые основания нравственности
разумных существ вообще, которые до его времени скрывались
во мраке неведения". Как пришел Рубан к Канту и к переводу этой
книги?
хотя и это влияние исходило не из его университетского
преподавания философии, а от его курсов словесности,
о которых речь еще впереди.
Ив. Ив. Давыдов (1794-1863), получивший довольно
широкое, хотя и не глубокое, словесное и математическое
образование, был непосредственным учеником
Буле *, у которого писал диссертацию: "О различии
Греческого и Римского образования-" (1810). Степень
магистра он получил за диссертацию "О критике в
древней Филологии" (1814) и степень доктора словесных
наук за диссертацию "О преобразовании в науках,
произведенном Баконом" (1815).
Будучи одно время преподавателем Университетского
пансиона, Давыдов составил два учебника:
"Опыт руководства к истории философии. Для благородных
воспитанников Университетского Пансиона".
М., 1820 и "Начальный основания Логики. Для
благородных воспитанников Университетского Пансиона".
М., 1821. Логика привлекла внимание Магницкого
и вызвала соответствующий донос, результатов,
по-видимому, однако, не имевший **.
В доносе г-ну министру духовных дел и народного
просвещения Магницкий писал по поводу. "Логики" Давыдова:
"Замечания сии заключают вкратце весь смысл
разрушительной нынешней философии, от Канта до
Стефенса, котораго имя еще никому у нас неизвестно,
кроме фанатических его адептов и малаго числа из
сопротивников, между тем как он есть опаснейший довершитель
Шеллинговской философии, которой вся
адская -тайна в подносимых мною примечаниях открыта
и обнаружена" ("Рус. Арх.", 1864, стлб. 325).
М. М. Филиппов ("Судьбы русской философии". Гл.
V. "Рус. Бог.", 1894, № 8) с особою подробностью
останавливается на учебнике "Логики", который, по его
мнению, свидетельствует об эмпирическом направлении
Давыдова, именно, об его локкианстве. Некомпетентность
историко-философских суждений Филиппова тако*
Давыдов, будучи студентом философского, тогда еще неразделенного
факультета, слушал лекции обоих отделений, физико-математического
и историко-филологического; сверх того на медицинском он
слушал физиологию и анатомию. Между прочим, один год он занимался
в Казанском университете, где слушал Лобачевского.
** Е. Феоктистов, "Магницкий". "Рус. В.", 1864, т. II, авг. стр. 407,
ел. 43.
ва, что они едва ли заслуживают упоминания. Между
тем, ссылаясь именно на Филиппова, у нас говорят об
"эмпирической основе философских воззрений Давыдова"
и даже повторяют философски странное утверждение
Филиппова, что в трудах Давыдова можно видеть
"чрезвычайно любопытный [еще бы!] пример борьбы
[?] локковского эмпиризма с идеализмом Шеллинга".
См. /7. Н. Милюков ("Главн, течен." 1. 1898, стр. 296),
/7. Н. Сакулин ("Из истор. рус. идеализма", Т. 1, ч. 1,
стр. 43-44). Давыдов в общем правдиво изобразил
свои источники, когда в Предисловии к своему учебнику
заявлял: "Опытные начала Локковы и Дежерандовы
по возможности старался я соединить с благоразумным
Идеализмом Буле, незабвеннаго наставника моего, и
знаменитаго Кизеветтера". Учебник предваряется "Введением",
составленным "по руководству Шеллинга". Т. е.
Давыдов - пример распространенного после Канта профессорского
эклектизма, составлявшего учебники применительно
к "новейшей философии" вообще, поскольку
она шла от Канта и хотя бы внешне могла быть согласована
с тогдашним пониманием его учения. Основания
для соединения в одно Локка, Канта и лейбницианца
Шеллинга ("Настала пора, когда можно восстановить
философию Лейбница",- говорил Шеллинг. "Ideen zu
einer PhHos. d. Natur". WW. II. 20, cf. 1, 443) прямо
указаны Давыдовым: "Теория деятельности души, упоминаемая
Лейбницем, не отрицаемая Локком и утвержденная
Кантом, сделала такой же переворот в Философии,
какой сделала в Астрономии теория Коперника..."
(назван. "Введение к Логике", стр. 13). Как примирял
Давыдов Локка, Лейбница и Канта, видно из след. рассуждения
(еще в "Руковод. к Истор. филос.", стр. 123-4) :
"Кант, желая согласить опытную философию с идеализмом,
не подчинил их одну другой, но каждой придал
особенное достоинство. Обыкновенно противополагали
разум чувству: но это ведет разум к эгоизму, а чувство
к слабости: Кант поставил все способности в душе как
в средоточии.
Какая же разность между Локком и Кантом? Если
разуметь Локка как совершенного Эмпирика, а Канта
как совершенного идеалиста и прибавить к этому новую
терминологию немецкого философа, то между ими
найдется противоречие. Но отвергает ли Кант главное
положение Локково, раскрытое Бэконом, заимствованное
от Зенона Стоика, Аристотеля, Аристиппа, Гиппократа
и Сократа? Начала их одне и те же. Скажут,
что Кант дал душе собственную, произвольную, свободную
деятельность? Но и Локк не отвергал этаго, и
Локк говорил, что способность познавать посредством
ощущения и чувств есть принадлежность не органов
чувств, а способность души. Прибавление Лейбницево
к положению древних nisi ipse intellectus '" означает
то же, что Локковы слова: способность познания в душе,
а не в предметах и не в органах чувств". Проф. Сакулин
называет верным замечание Филиппова, что в цитированном
Введении Давыдова исчезли все "полярности
и прочия натурфилософский красоты и безсмыслицы"
Шеллинга. Но зачем было вводить в логику красоты и
бессмыслицы натурфилософии^ Введение-то и составляет
самые шеллингианские страницы учебника. Генералмайор
Писарев, попечитель, защищая перед гл. правлением
учебник Давыдова от доноса Магницкого, сообщал,
что это - компиляция, где Введение взято из
Вагнера-шеллингианца, а прочее из Локка, Кондильяка,
Кизеветтера, Буле, Жерандо, Гюмарса и др. Сомнения
нет, что генерал писал под суфлера - в лице самого
автора учебника.
Философских исследований у Давыдова нет, и какого
бы то ни было интереса к ним у него также не
замечается. Будучи адъюнктом Брянцева, Давыдов в преподавании
придерживался того же, что и Брянцев,
Снелль, но также и Буле. Как непосредственный ученик
последнего, и притом официально державшийся
названных образцов, он должен был вести преподавание
в духе догматического первоначального кантианства,
каковое направление, очевидно, санкционировалось университетом,
потому что и другие названные случайные
преподаватели примыкали к кантианским учебникам
(гл. обр. Кизеветтера). Впоследствии Давыдов сам сообщал
о себе, что "из немецких философов Шеллинга
он предпочитал всем другим". Хронологически это заявление
не приурочено, а "предпочтение" ни к чему не
обязывает и может иметь в этой формуле исключительно
субъективный смысл. Во всяком случае, стойким, как
скала, шеллингистом Давыдов, конечно, не был. Он
популярно воспринимал Шеллинга и популяризировал
дальше, будучи прежде всего профессором, т. е. не весьма
углубляясь в существо самой философии и просто
предпочитая руководство Шеллинга английскому субъективизму,
французскому сенсуализму и немецкому докантовскому
догматизму. Но ни один шеллингианец,
как известно, не был простым копиистом Шеллинга,
каждый хотел быть "продолжением" его. Давыдов также,
не ограничиваясь знакомством с Шеллингом и поглядывая
на шеллингианцев, хотел найти какой-то свой
тон. Причем, пока он собирался посвятить себя философии,
он искал выхода в сторону психологизма, чему
немало способствовала его первоначальная и основная
подготовка кантианская, которая в направлении психологизма
могла найти поддержку и со стороны некоторых
новых кантианцев (во главе с Фрисом). Когда же
Давыдов после разных колебаний - напр., с 26 по 31 г.
он преподавал чистую математику и написал рассуждение
"Об исчислении вероятностей" - перешел на кафедру
русской словесности (по смерти Мерзлякова), онесли
не считать тощего "Опыта" Галича - первый применяет
новый аспект философии Шеллинга - эстетический.
Аспект чистого тожества внесен был у нас Шадом;
натурфилософии - Велланским, Павловым;
антропологии - Галичем и профессорами духовных
академий.
Погодин сообщает, что шеллингианство привез
в Московский университет Павлов, а Давыдов
"старался распространять" (как будто Павлов не
"старался"...) (см. "Воспоминание о С. П. Шевыреве".
Извлеч. из Ж.М.Н.П. Спб., 1869, стр. 6;
также сборник "В память о князе Вл. Фед. Одоевском.
Засед. О. Люб. Рос. Словесности 13 апр.
1869 г.". М., 1869. Стр. 47: ср. Барсуков. 1, 203).
С шеллингианством Давыдов был знаком, во всяком
случае, до приезда Павлова, так как уже Буле
разбирал со студентами не только Канта, но и
Фихте и Шеллинга. Восторженный Павлов подливал
масло в огонь, уже разгоревшийся. Но фактически
Давыдов и Павлов подходили к Шеллингу
с разных сторон, и в чисто философской литературе
Давыдов был, по-видимому, начитаннее Павлова.
/7. Н. Сакулин, давший обстоятельное изложение
философских воззрений Давыдова ("Из истор.
рус. идеализма", т. 1, ч. 1), полагает, что Давыдов
начал с "эмпиризма", находясь под влиянием
Дежерандо. Остроумная в общем аргументация
проф. Сакулина вызывает, однако, на некоторые
возражения. Напр., из того, что Давыдов был математиком,
проф. Сакулин заключает, что Давыдов
не был склонен к метафизике и абстрактному
идеализму (21). Наоборот, формализм Шеллинга
по своему типу больше всего подходил к абстрактно-математизирующему
мышлению, и многие шеллингианцы,
начиная с самого Шеллинга и Окена,
прямо злоупотребляли математизированием. Также
"эмпирическое" влияние Дежерандо - тема весьма
щекотливая. Идеологи любили говорить об "экспериментальной"
философии (которая, кстати, по
Дежерандо, "освобождает дух человеческий от цепей
эмпиризма" - тут терминологически надо быть
весьма осторожным), но это-весьма далеко от
того, что принято называть "научным эмпиризмом".
Кроме того, Дежерандо тем и отличался от собственно
идеологов как последователей сенсуализма
Кондильяка и Кабаниса, что склонялся в сторону
эклектизма и - тем более, чем более отдается
первенство внутреннему опыту над внешним - "спиритуализма".
"Эмпиризм", по господствующим понятиям
того времени, был почти синонимом скептицизма
(если под эмпиризмом не разумелось простое
неметодическое накопление материала), ибо
о феноменалистической гносеологии и "научном эмпиризме"
(что почти равносильно позитивизму) до
Милля едва ли можно и следует говорить, так как
и Юм получает соответствующее освещение лишь
после Милля. То же самое, (возможную!) симпатию
Давыдова к Бэкону нельзя считать симптомом его
"эмпиризма" - это также было бы исторической
перестановкой. Бэкон позже стал знаменем эмпиризма
как философского направления. В конце XVIII
и в начале XIX века Бэкон был поворотным к
новой истории моментом, одинаково признаваемым
и английским субъективизмом, и континентальным
рационализмом, как и сенсуализмом. Да собственно
исторически мы и сейчас так смотрим на Бэкона,
хотя истинная цена его "философии" нам хорошо
известна. Давыдов брал Бэкона предметом своей
диссертации как тему историческую. Понятно, что
и Дежерандо был также его историческим руководителем.
Буле, рекомендуя историю Дежерандо,
знал, что делает. Вопреки сомнению проф. Сакулина,
Дежерандо в ту эпоху, действительно, как
называет его Давыдов, был "знаменит" и даже
"высок". Нам после Гегеля, Эрдмана, Фишера,
Целлера и др. легко "презирать" Дежерандо, но
что мог после пресловутого Бруккера найти Давыдов?
Семитомный, доведенный только до Беркли,
Тидеман (1791-97, кстати, с сильным локкианским
духом, который "эмпиризму" должен бы быть симпатичен),
две истории (восьми- -древняя и шеститомная-новая
философия) самого Буле (17961804;
1800-1805) и неоконченный Теннеман (II томов,
1798-1819) - наиболее крупные и солидные;
коротеньких очерков, вроде Аста и Зохера, с которых
списывал, напр., Галич) и вообще компиляций
можно не считать. Насколько ценился компактный
Дежерандо (Т. 1-III, 1804; 2-е, сильно увеличенное
изд. Т. 1-IV, 1822-23 - до конца схоластики;
4 тома новой философии были изданы сыном),
можно видеть из того, что, когда он вышел, Теннеман
прервал собственную работу и перевел Дежерандо
на немецкий язык (1806-7); Дёгальд
Стьюарт в отборных выражениях приветствовал
труд Дежерандо; сам Кузен, как известно, многим
был обязан Дежерандо. (Объективную характеристику
Дежерандо см. в обстоятельной книге
Fr, Ricavet "Les Ideologues", 1891.)
Интерес Давыдова к Бэкону и Локку и его ссылки
на них проф. Сакулин склонен принимать как
указания в пользу "научного эмпиризма". Но, вот,
напр., как судит - Давыдову более, чем нам, знакомый
- кантианец Кизеветтер в той самой работе,
которую проф. Сакулин считает его основною работою:
до Канта, говорит он, по отношению к
метафизике все философы делились на две партии -
догматиков и скептиков; jene (т. е. догматики),
zu welchen unter den Franzosen ein Descartes,
unter den Deutschen ein Leibnitz und Wolf, unter
den Englandern ein Baco von Verularn, ein Locke
u.s.w. geh5rt, fuhrten System der Metaphisik auf
...usf (Versuch... der kritischen Philisophie... 3. Aufl.
Bri., 1803. S. 23) "". Далее, чем преодолевает сам
Кант догматизм метафизики? Опытом и теорией
опыта. По этому одному уже кантианец мог в идеологии
(след., и в Дежерандо) видеть нечто себе
близкое, как идеология находила родственное у
Канта. Эмпиризмом и была или же эта же "опытная
философия", или скептицизм, или чистый сенсуализм.
Место Давыдова - довольно ясно. Наконец,
после Канта выдвигается умозрение. Но это
вопрос - NB, открытых, по представлению современников,
Кантом - функций разума. Как ни далеко
уводил и увел он от "опыта", никто из идеалистических
наследников Канта не отвергал опыта,
а хотел его укрепить, "спасти" от скептического
разложения - умозрительное единство должно было
внести научную организацию в эмпирический
лес (t^n) "^. Недаром это была философия, прежде
всего, наукословия, т. е. по принципам, а затем
по приложению: естествознание и психология на
физической и физиологической основе. Стоит заглянуть
& любую антропологию шеллингианского
направления, чтобы в этом убедиться. Бонне, Платнеру,
Шульце и подобным было далеко до такой
физиологической научности. Факт говорит сам за
себя: эта часть, наконец, перевесила, и вся система
стала на голову. Но психологизм (антропологизм)
есть стадия за Шеллингом, а не до него.
Это - путь и Давыдова. Однако, чтобы не ошибиться
в историческом определении, нужно прислушаться
к тому, что говорит сам автор. Давыдов
же называет последователями Канта: Бутервека,
Фихте, Бардили и Шеллинга. Так судит современник.
Проф. Сакулин не придает значения тому,
что это говорит кантианец и приверженец "опытной
философии", что для него нет здесь противоречия
и что, след., отсюда можно сделать вывод, что
не-опытная философия и есть не что иное, как докантовская
догматическая метафизика. Проф. Сакулин
только отмечает: "Бардили попал в этот
список уже совсем по недоразумению" (28), "Бардили
был, наоборот, принципиальным противником
Канта" (ib. прим. 3). Ни Фихте, ни Шеллинг, ни
даже Бутервек не вызывают у него сомнений. Бутервек
был кантианцем, но пришел к философии,
которую называл "сестрою якобиевской"; Фихте шел
от Канта и Фихте; Шеллинг - от Канта и Фихте
к Шеллингу. А Бардили - неужели он и родился
"наоборот"? У Бардили, правда, есть книга, "уже
самое заглавие" которой свидетельствует о том, что
он - противник Канта. Нам легко судить по заглавию,
потому что из какого-нибудь современного
Дежерандо мы можем почерпнуть сведение о том,
что книга адекватна заголовку. Давыдов же, если и
знал, что такая книга существует, должен был бы
сам в нее заглянуть. Но можно ручаться, что
Давыдов бы этой книги не осилил. Вернее предположить,
что Давыдов знал другие труды Бардили,
по содержанию действительно примыкающие к
Канту, как "Sophylus" (1794), "Allgem. prakt.
Philos." (1796), "LJb. d. Gestze der Ideenassoziazion"
usf.' (1797) - вообще второй этап Бардили.
Последний пример и для уяснения воззрений
Давыдова, может быть, самый важный. Давыдов
пишет: "Во всех школах новейшей философии,-
куда, нужно думать, он и себя относил,- замечают
как отличительные свойства недоверчивость
к гипотезам, отвращение к мнениям энтузиастическим,
исследование начал, рассматривание нравственных
чувств, потребность очевидности умозрительной,
глубокое исследование способностей, точнейшее
употребление методы, связь философии с произведениями
ума и вкуса, применение ее к языку,
употребление физиологии для объяснения душевных
способностей, сближение всех познаний посредством
философии" ("Рук. к ист. филос.", стр. 113).
И это сказано непосредственно после названного
перечисления последователей Канта. Тем не менее
на это проф. Сакулин замечает: "Очевидно, все
это не может считаться характеристикой немецкого
идеализма, а всецело относится к опытной философии,
имеющей, по мнению Давыдова, столь огромные
заслуги" (29). Но как далекой как глубоко
простирается разница между тем, что мы называем
"немецким идеализмом", и тем, что, по мнению
Давыдова, есть "опытная философия"? Если бы
кто имел искушение преувеличить эту разницу, то
приведенная прямо-таки исчерпывающая характеристика
немецкого идеализма должна бы удержать
его. Филиппову ("Рус. Бог.", 1894, № 8,
стр. 121) пришлось сильно исказить всю эту цитату,
чтобы придать 'ей другой смысл.
Впервые, не стесняемый формою и требованиями
элементарного учебника, Давыдов изложил свое понимание
философии во "Вступительной лекции о возможности
философии как науки", читанной им при открытии
философского курса в мае 1826 года (отд. брошюройМ.,
1826). Так и закончился его курс этой вступительной
лекции или имел продолжение в количестве еще одной,
двух лекций (как передает по слухам Гончаров), мы
в точности не знаем; не знаем и причин, вызвавших
прекращение курса "^. Давыдов перешел на физикоматематическое
отделение для преподавания математики,
а философия по-прежнему (со смерти Брянцева)
оставалась без профессора. Таким образом, эпиграф, которым
Давыдов украсил свою речь,- exag, exag еате
6еВт]^01 ",- оказался двусмысленно-пророческим...
Тема его лекции, вызывающая в памяти одновременно
и Канта, и Шеллинга, выдает его точки исхода, а
выводы его направляются по тому теистически-психологическому
курсу, который был, как увидим, общим
для официозной философии всего периода. Хронологически
Давыдов один из первых взял тот курс, и возможно,
что служил образцом и указанием для других,
не столько в силу своего философского авторитета, сколько
в силу именно хронологического первенства. Вся его
лекция построена по схеме силлогизма, формально не
безукоризненного: (1) всякая наука имеет содержание
и форму; (2) философия имеет то и другое; (3) философия
есть наука. По существу, однако, вопрос решается
у Давыдова отрицательно, потому что, оказывается,
философия как наука есть психология.
(1) Различие познания определяется: (а) познаваемым,
предметом, по содержанию - Бог, природа, человек,
resp. знания теологические, физические и антропологические
и (Ь) познающим, по форме - способом
познания опытным, умозрительным и соединяющим тот
и другой - трансцендентальным, resp. знания опытные,
умозрительные и собственно философические. В чувственном
опыте познаются явления, в умозрении - их
сущность, философски - их нераздельное соединение.
Нетрудно видеть, что такое определение "трансцендентального"
больше напоминает Бутервека, чем Шеллинга
или Канта. Но засим, ставя вопрос об "условиях
21 Заказ №182 321
возможности знания", Давыдов обращается уже к популяризованному
Канту ^ элементаризованному Шеллингу,
предваряя ответ на этот вопрос психологистическитеистическим
извращением понятий объекта, субъекта и
абсолюта. Мир чувственно постигаемый, objectivitas,
"для краткости" (sic!) называется природою; дух, созерцающий
внешние предметы и себя, subject-object -
"просто" (!) человек; а из творения, т. е. природы и
человека, познается сам Творец, каковое Богопознание
"довершается" Божественным Откровением (13-14).
В этом извращении - программа всей последующей,
преимущественно духовно-академической нашей философии
первой половины XIX века. Действительно ли это
идейное первенство Давыдова было и реальным историческим
первенством, определившим генезис последующего,
трудно сказать *.
Сознание бытия видимости, рассуждает Давыдов,
дается нам созерцанием и мыслением. Первое дает чувственные
качества, второе вносит в них определенность.
Многообразие явлений в природе и человеке познается
нами в пространственных формах телесности и временных
формах жизненности. Все это может быть дано в
духе только при условии согласия его законов с законами
бытия явления, отчего формы знания согласны
с формами бытия и служат друг другу взаимным объяснением.
Показать тожество знания и бытия, значит решить
вопрос об условиях возможности познания. Задача
Канта приводится Давыдовым к формуле Шеллинга.
Эту задачу, по его - и Шульце, добавим,- мнению,
всегда предлагала себе философия, хотя и в разном
виде: как задачу о начале вещей, или исследования
законов ума, или изучения правил нравственности **.
Так как все прочие знания подводятся под названный,
всякое знание объемлющий, вопрос, то основное положение
философии есть положение безусловное,, не зави*
Насколько Давыдов любил указывать свои источники - шире
даже того, может быть, насколько он действительно изучил, настолько
духовно-академическая философия не склонна была называть своих
истинных учителей. Сам Давыдов с лестными эпитетами ссылается,
напр., на Велланского, Галича, Павлова, но даже Сидонский,
у которого можно отметить немало совпадений с Давыдовым, не называет
его имени.
** Ср. определения философии наже у Сидонского, не называющего,
впрочем, ни Давыдова, ни Шульце.
сящее от начал других наук. Его можно найти поэтому
лишь там, где предмет непосредственно сливается с представлением.
Это тожество бытия и знания, подлежащего
с предлежащим, познающего с познаваемым удовлетворяется
самосознанием ("самосведением, conscientia sui
ipsius"), -которое, таким образом, является и основа.
нием знания и условием возможности бытия (рг. cognoscendi
et fiendi). Давыдов выражает это положение
в пародирующей Декарта формуле: я знаю, что существую,
и, приняв кантовское разделение душевных способностей
на мысли, желания и чувства, приходит к
утверждению: "Могущественное Я служит идеей философии;
отсюда выводятся идеи истинного, доброго, изящного".
В этом утверждении упрощаются взгляды Фихте,
так же как и Шеллинга первого периода, но кроме
того в нем можно расслышать еще некоторые отголоски,
напр., Эшенмайера и под.
(2) Из самосознания исходит наше духовное существование,
свободное в этом начале, но теряющее свободу
.по мере того, как отражается дальше и отходит
от чистого духа к телесным явлениям. Открыть в их
тожестве первообразы явлений, в нас происходящих и
виешних,- предмет и (а) содержание философии. Созерцаемое
в духе целое из понятий и идей есть си
...Поділитися у соцмережах
