Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...деятель той эпохи (Н. И. Пирогов). Арбитры утилитарности
заседали в журнальных редакциях, откуда неслись
по России, в свисте и улюлюкании, их интеллигентские
приговоры. Кто они были по своему происхождению,
выдал Н. К. Михайловский: "Немножко дворянства,
немножко поповства, немножко вольнодумства,
немножко холопства". Характеристика их образования
еще короче: немножко семинарии, немножко "самообразования".
Полузнанием кичились, невежество плохо умели
скрыть. Базаровы кружили головы не только тургеневским
провинциальным мечтательницам. Нигилизм возводился
в моральное достоинство. "Хорошие" люди хотели
командовать умными. И вот в русском самосознании
переплелись Гоголь и Белинский, Толстой и Ткачев,
Розанов и Чернышевский, Писарев и наши дни, когда
в штукатурку старого московского университета влеплена
в кудряшках эпиграмма: "Дело науки - служить
людям".
Что же нам философия и что мы философии?..
Новая интеллигенция двинулась правительственным
руководительством непредусмотренным курсом "просвещения
масс" - через журналистику. Журнальные номады
^ и стали решать этот вопрос. Как? Об этом говорит,
напр., судьба и репутация Юркевича - единственного в
России, кто оказался достаточно философски подготовленным,
чтобы занять без предварительной "заграничной
командировки" университетскую кафедру, когда философии
вновь разрешили появиться в университете. "Просветители"
- на этой характеристике Чернышевского
Плеханов настаивал совершенно основательно - получали
иногда назидание (как в случае с Пироговым), но
не выпускали из рук просветительной команды. Их морально-политическая
цензура была настолько строже
правительственной, насколько неписанный закон обязательнее
писанного и насколько убежденный доброволец
злее наемного бандита.
Оптимистический взгляд на вещи может открыть во
всем этом хорошую сторону. После "случая" Юркевича
философия у нас замкнулась в себе. Лучшие наши философские
имена для "широкой интеллигентной публики"
оставались неизвестны. В терпеливом медленном строительстве
они воздвигали основание для строения крепкого
и надолго. Характерно, напр., что в знаменитых спорах
девяностых годов, когда на "выучку к капитализму"
принимали лишь с определенным философским аттестатом,
серьезная философия уклонилась от участья. Это -
симптом, что философским сознанием стали дорожить не
за его пригодность для "обоснования миросозерцания",
а за его собственный свет. Когда через какие-нибудь
десять лет интеллигенция обратилась к покаянию
и самобичеванию, некоторые нашли это забавным. Это -
тоже симптом, показывающий, что зашевелилось смутное
чувство разницы между серьезной философией и превращением
ее в забаву. В последние дни, когда столетняя
греза оппозиционной интеллигенции пресуществилась
в кровь народа и оппозиционная интеллигенция стала
правительством, так что в стране больше не оказалось
никакой оппозиции и потому больше никакого интеллигентского
дела, интеллигентские флагелланты ^, повторяя
себя *, подали голос "Из глубины" '", для читателя не
вышедший - фатально и знаменательно - из-под спуда.
Печален напев: Ex profunditatibus inclarnavi te, Jehova,
dicens: Domine, ausculta voci meae... Надеяться - право
всякого слабого и поверженного! Exspectationem habeat
Israel in Jehova: quia apud Jehovarn est benignitas
et plurimurn apud eum redemptionis: Et ipse redimet Israelem
ab omnibus iniquitatibus ejus '^... Да будет!
Нельзя, однако, не видеть, что условия, в которых
философия продолжает и сегодня пребывать, суть те же
условия, в которых она была и до сего дня. Невежество
- какая-то историческая константа в развитии русского
творчества и в самоопределении его путей.
Таким образом, общий итог условий, при которых
развивалась философская мысль в России, короток.
Невегласие та почва, на которой произрастала русская
философия. Не природная тупость русского в философии,
как будет показано ниже, не отсутствие живых творческих
сил, как свидетельствует вся русская литература,
* Авторы сборника сами рассматривают его как вторые "Вехи".
255
не недостаток чутья, как доказывает все русское искусство,
не неспособность к научному аскетизму и самопожертвованию,
как раскрывает нам история русской науки,
а исключительно невежество не позволяло русскому духу
углубить в себе до всеобщего сознания европейскую
философскую рефлексию. Неудивительно, что на такой
почве произрастала философия бледная, чахлая, хрупкая.
Удивительно, что она все-таки, несмотря ни на что, росла.
Складывающееся на почве невежества утилитаристическое
отношение к знанию и ко всякому свободному
творчеству само по себе не есть явление объективной
реальности. Скорее, это - факт субъективный, социальнопсихологический.
Как такой он знаменует собою некоторые
эпохи культурного развития, но в общем имеет значение
временное, преходящее вместе с изменением живой среды,
выносящей свою оценку объективной идеи и располагающей
средствами выразить свою душевную реакцию на переживаемый
объективно-исторический факт. В частности,
применительно к философии, восприятие ее как мудрости
и морали непременно утилитарно - философия должна
учить жить мудро как в самом широком, так и в самом
узком смысле практической жизни.-Понимание философии
как метафизики и мировоззрения вызывает более тонкое
и возвышенное представление об ее пользе - для спасения
души, разрешения загадок смысла жизни, оправдания
мира - но в основном также порождает утилитаристическое
отношение к себе. Нужно углубиться до идеи
философии как чистого знания, чтобы восприятие ее
и науки как такой перестало быть утилитарным и выразилось
также в чистом, "незаинтересованном" эросе. Везде,
где можно найти эти три понимания философии, можно
встретить три разных уклада субъективных переживаний
ее. С этой точки зрения утилитарное отношение к знанию
обличает некоторую примитивность культуры и духа. Оно
необходимо исчезает вместе с развитием их. А развитие
их есть преодоление варварского "невегласия". Но когда
невегласие выступает как характер народа и истории,
когда оно навязывается историческому наблюдателю как
существенный признак национальной истории, когда сам
утилитаризм - не сменяющаяся реакция, а производный
признак этого существенного, тогда над соответствующей
историей в глазах наблюдателя нависает какая-то
угроза. Нация - перед лицом фатальной беды, она кажется
обреченной на "бескультурность". Такая-то нация имечется
перед собственной проблемой, как перед угрожающей
бедою. Со стороны Россия представляется в таком
положении. Ее интеллигенция - ее репрезентант '° и воплощение
- не дошла до надутилитарного понимания
творчества. И вот, спрашивается: исторический рок это
или только культурное несовершеннолетие?
Разговоры о "молодости" России надоели. В них много
лицемерия. Культура новой Европы - христианская; но
Россия приняла христианство раньше некоторых народов
и стран. И государственное единство России установилось
раньше некоторых европейских, а тем более американских,
государств. Почему же Петр не мог сделать даже того,
что сделали его ближайшие соседи - Фридрих и Карл?
Как только русская философская мысль поставила перед
собою проблему "России", она нашла ответ на это. Ни государство
русское, ни его культура не уходят своими корнями
в классическую почву. Государство - самобытновосточно,
а культура заимствована - одни вершки. И само
христианство русское - не то, что в Европе. Верно то,
что принять вместе с христианством классические источники
и предания Европы мы упустили. Но почему же
после Петра и до сих пор мы не обратились к ним? И почему
мы только заимствуем - и заимствуем одни вершки,
которые, как в басне, оказываются лишь вершками
чужой репы? Каждый народ в Европе имеет свое дело,
потому что занимает свое место. Мы заняли места
больше всех и вообразили, что Европа - отвлеченность,
а не конкретное собирательное целое, и у нас хотят
быть не самостоятельным органом европейского организма,
а хотят стать европейцами "вообще" - из конкретного
индивидуального русского народа хотят сделать гипостазированную
отвлеченность. Русский интеллигент только
тогда не желает этого психопатологического превращения,
когда он воистину чувствует себя репрезентантом
своего народа. Но по большей части средний русский
интеллигент кричит о разрыве со своим народом -
какая же это репрезентация? Но если нет репрезентации,
нет сознания своей национальной индивидуальности,
то нет и творчества - одно заимствование, подражание,
танец смерти вокруг абстракций. Молодость
России - отсталость; но не не догнала она, а ее перегнали.
Физически она созрела, но она отстала умственно. И пока
она не обратится к источникам Возрождения, она будет
только "просвещаться". Так было до сих пор. И потому
17 Заказ .\! 182 257
утилитаризм вообще - субъективный факт, здесь становится
объективным фактором.
История русской философии как мысли, проникнутой
духом утилитаризма, есть история донаучной философской
мысли - история философии, которая не познала себя как
философию свободную, не подчиненную, философию чистую,
философию-знание, философию как искусство. Это
не значит, что в русской философии нет движения идеи.
Оно было. Но это значит, что восприятие идеи и ее
движения в русской мысли нечисто, донаучно, примитивно,
несофийно, немастерское. Примитивный ум полагает,
что идее так же трудно "двигаться", как и ему, и он считает,
что философия есть трудное "делание". Принудительнейшее
для него - его собственное усилие, и он полагает,
что это - усилие самой идеи. Он считает, что вне его
опыта и переживания, без них, идеи нет. Он примитивно
полагает, что нужно напрячься пережить, чтобы получилось
философствование. Он повторяет юродивое изречение:
нельзя научить философии, но можно научить философствовать,
не замечая извращенного смысла этой
формулы, подчиняющей знание примату переживания.
Именно философии можно научить, а философствовать
надо отучиться. Русская философия - по преимуществу
философствование. Поэтому ее темы редко бывают оригинальны,
даже тон - ей задан. Но у нее все же есть свой
собственный (национальный) тембр голоса, у нее есть свои
особые психологические обертоны. Не в решении, даже
не в постановке своих проблем, тем более не в методе
раскрывается русская философия, а главным образом в
психологической атмосфере, окружающей и постановку
вопросов, и решение их.
По своей просветительной природе оппозиционная интеллигенция
осталась, как и правительственная, началом
отрицательным. Ее просвещение прежде всего антиправительственное.
Рефлексивное же создание литературной
по преимуществу "аристократии" привело к тому, что
она сама как "народность", как "Россия" и стала единственной
проблемой романтической идеологии этой аристократии.
Отсутствие аристократии "прирожденной", в историческом
быту рожденной, и запоздалое культивирование
романтической аристократией рефлексии обусловливает
своеобразие русского философско-культурного сознания.
Отсутствие исторической аристократии, т. е. отсутствие
законнорожденного творческого выразителя нации, с точки
зрения европейской истории,- самый загадочный, темный
факт русского бытия. В его свете вся русская
история - какая-то загадка. Ближайшее соприкосновение
наше с западною мыслью возбуждает и в нашем сознании
чувство таинственности в существовании и назначении
России. Рефлексивная аристократия по понятным, основаниям
берет на себя долг разрешения этой проблемы,
и через это "Россия" и становится законною проблемою
русской философской рефлексии. "Народ" и "интеллигенция"
как творческий выразитель народа - философско-культурная
корреляция. Русская философская мысль
подходит к своей проблеме России как к проблеме отношения
названных терминов то со стороны "народа", то
со стороны "интеллигенции", но решает всегда одну проблему
- самого отношения. Разница и даже противоположность
ответов - sub specie ^ народа или sub specie интеллигенции
- определяет особую диалектику русской философии
и тем самым узаконивает ей оригинальное
философское место. Ее конкретные постановки вопроса
как вопроса философско-исторического, философско-религиозного
и только в последнем плане теоретического
приобретают свой смысл и оправдание. Моралистические
обвивы, которыми так изобильна русская философия,
связывают - соединяют и стесняют - ее движение, но
сплетаются вокруг той же основной загадки-проблемы.
Славянофильские проблемы в этом смысле - единственные
оригинальные проблемы русской философии, как
бы ни решались они - формально-отрицательно и контрадикторно
^ - оппозиционной интеллигенцией. Нет
истории, которая так заботилась бы о завтрашнем дне,
как русская. Потому русская философия - утопична
насквозь, даже - как ни противоречиво это - в своем романтическом
настроении. Россия - не просто в будущем,
но в будущем вселенском. Задачи ее - всемирные, и она
сама для себя - мировая задача. Тут и специфическая
национальная психология: самоедство, ответственность
перед призраком будущих поколений, иллюзионизм,
вызываемый видением нерожденных судей, неумение и нелюбовь
жить в настоящем, суетливое беспокойство о вечном,
мечта о покое и счастьи, непременно всеобщем,
а отсюда - самовлюбленность, безответственность перед
культурою, кичливое уничижение учителей и разнузданно-добродушная
уверенность в превосходной широте,
размахе, полноте, доброте "души" и "сердца" русского
17* 259
человека, в приятной невоспитанности воображающего,
что дисциплина ума и поведения есть узость, "сухость"
и односторонность.
Эти строки пишутся, когда в историческом отмщении
косою рока снята вся с таким трудом возделывавшаяся
и едва всходившая культура. Почва обнажилась,
и бесконечною низиною разостлалось перед нашими глазами
наше невежество. От каких корней пойдут теперь
новые ростки, какие новые семена наша почва примет
в себя? Предвидеть невозможно, а предсказывать -
значит, только желать. Станет ли, наконец, философия
в России действительным знанием, достигаемым методическим
трудом и школою, а не "полезным в жизни" миросозерцанием
"всякого интеллигентного человека", станет
ли она также общим культурным сознанием, преображенным
в себе и преображающим быт и жизнь человека,
перестанет ли она быть для кривляющегося фантазерства
средством внушать правила морального "делания"
и идеалы вселенского подвига - это зависит от ее собственной
воли. Что она выберет? Склонится пред солнцем
бессмертным ума, отдав все напряжение своей энергии
сознательному Возрождению, или расточит свои силы
в работе дочерей Даная над заполнением иррациональной
пустоты "неизреченного"?.. ^
ОКОЛО школы
Если бы историк западной средневековой мысли обратился
к русскому средневековью, он был бы поражен
полным отсутствием нужд и интересов в теоретическом
обосновании или анализе веры и вероучения. Западный
человек получил от своих предков язык, на котором он
мог изучать европейскую литературу - и дохристианскую
и христианскую. В последней он располагал не только
самою легендою, легшей в основу его веры, но и ее защитою,
обоснованием и приложением к решению вопросов
жизни. Для суждения о христианстве евангельская
литература не дает почти ничего. Распространение христианства
в Европе становится понятно лишь тогда,
когда мы принимаем во внимание языческую дохристианскую
мифологию и основывающуюся на ней психологию.
Ибо лишь тогда только становится ясным, как
новое ученье могло оформиться, т. е. какой оно должно
было принять мифологический облик, чтобы приспособить
себя к усвоению античным человеком. Бессилие апологетики
в борьбе с языческою философией подсказало
христианству выход еще с другой стороны: найти такое
истолкование философии, которое согласовалось бы с христианством.
Возможность многообразных истолкований
философского учения и самих религиозных догм, в свою
очередь, создавала почву для разномыслия, следовательно,
для "выбора", для ереси. В борьбе с ересью
крепнут и углубляются догматы побеждающего истолкования,
образуется "церковь" с развитою догматическою
системою и со специальными и наукообразными
дисциплинами, цель которых - знакомить христианина
с содержанием его вероучения, православным истолкованием
последнего, теоретическим его обоснованием, историей,
защитою, жизненно-практическими выводами из учения
и т. п. Таким образом, напр., бл. Августин, захватывавший
в своих сочинениях почти все эти сферы
вопросов, да к тому в высшей степени искусно приладивший
к христианству философию божественного язычника
Платона, был всегда раскрыт для средневекового
читателя, разрешал ему трудные сомнения, возбуждал
новые вопросы и мог поэтому стать его любимым
писателем и надежным авторитетом, к которому следовало
обращаться во всех затруднительных случаях учения
и жизни. С другой стороны, приспособляющее
преодоление античной философии давало возможность
в формальной аргументации обращаться непосредственно
к авторитетам древности, как Аристотель,- разумеется,
насколько эти источники были в распоряжении того времени,-
давать им толкования и на их основе утолять новые
вопросы и сомнения.
Ничего подобного не было и не могло быть у нас. Языков
древнего мира, и, следовательно, языка евангелий
и языков отцов церкви мы не знали. Мы не могли даже
переводить. За нас переводили греки, болгары, сербы
и переводили не на наш русский язык, а на язык чужой,
хотя и близкий к нашему. Но и переводной литературою
мы были нищенски бедны. Невежество, как известно,
не только не умеет отвечать на вопросы, но не умеет
и задавать их. Индифферентизм русских к теоретическому
оправданию веры находит в этом, думается, полное оправдание.
Клир был некультурен и не имел элементарных
потребностей пытливого ума, паства жила в темноте
и не имела представления даже о том, что такие потребности
могут существовать. У нас объясняют иногда
названный индифферентизм принципиальными мотивами:
по своему существу, говорят, православие не допускало
развития догмата. Однако лишь только мы соприкоснулись
с культурою, соответственные потребности у нас
пробудились, а когда в XIX веке мы сделали первый
общий шаг с нею, у нас появились и богословские
теории и философское обоснование догматов православия,
появилась даже. настоящая религиозная философия. До
тех же пор жалкая наша духовная литература вылилась,
главным образом, в творчество - переводное и оригинальное
- слов, поучений и житий характера моральнонаставительного
и исправительного. Уже простое обличение
остатков первоначального язычества и двоеверия
производит впечатление каких-то одиночных холостых
выстрелов по скрывающемуся во тьме врагу или даже
призраку.
В богословской литературе наибольший интерес для
философии может представлять т. наз. догматическое
богословие. Именно в этой области мы встречаемся
с творчеством наименее продуктивным *. Как указывают
специалисты, на славянский язык в период домонгольский
были переведены: "Точное начертание православной
веры" Иоанна Дамаскина, "Поучения огласительные
II тайноводственные" Кирилла Иерусалимского, "Слова
против ариан" Афанасия Александрийского, некоторые
"Слова" Григория Богослова. Более общее значение имеют
два первых произведения, но из них, по вполне авторитетному
суждению (еп. Сильвестра, "Опыт правосл.
догматич. богосл."), второе есть труд "более проповеднический
и наставительный, чем научный и систематический".
Наибольшее и основное значение имеет творение
Дамаскина, написанное в средине VIII века, т. е. уже в период
упадка Византии, и в период, когда догматическое
развитие византийской церкви заканчивалось. Оно составляет
третью, главную, часть "Источника знания" (Пп^
* Сведения о духовной литературе домонгольской и московской
Руси собраны у Е. Голубинского, "История русской церкви".
См. Т. II, вып. 1. М., 1917. Ср. также А. И. Соболевский.
"Переводная литература московской Руси XIV-XVII вв." Спб.,
1903 (Сборн, Отд. русск, яз. и слов. И. Ак. Наук. Т. LXXIV,
№ 1).
уумоес) Дамаскина. Первая часть, "Диалектика", представляет
собою философское введение в труд, содержащее
определения основных логических и онтологических
понятий, почерпнутые из Аристотеля, Порфирия и Аммония
* ^. А вторая часть - "Книга об ересях" - как бы
историческое введение. "Начертание Веры" есть компилятивный
систематический и резюмирующий свод догматического
достояния греческой церкви. В этом-то и заключается
его основоположное значение. На славянский (?)
язык оно было переведено уже в начале Х века, и затем
известны переводы из XVII в. (Епифания Славеницкого)
и из XVIII (Амвросия, архиеп. Московского) **; значительная
часть его была доступна Западу в XII веке, в
латинском переводе Бургундия Пизанского, а вскоре затем
стал распространяться и греческий текст; на русском
языке первый перевод появился лишь в XIX веке. Единственное,
что присоединила к этому источнику христианской
теории послемонгольская Русь, был перевод "темного
в разуме" Дионисия Ареопагита ^'.
Прямо философское влияние мог иметь перевод Диалектики
Иоанна Дамаскина. Уже в домонгольский период
существовал такой перевод под именем "Любомудрия*.
Затем в XVI веке она была переведена Курбским. Но
широко ли эти переводы были распространены? - не говоря
уж о том, что, как утверждает правильно Голубинский,
"по одной "Диалектике" Иоанна Дамаскина
невозможно было самообразоваться философии". Переводной
литературе по "философии" вполне соответствовала
литература оригинальная. Как констатирует тот же
почтенный историк, "ие имея наук, невозможно писать и
сочинений научного свойства. А из этого само собой следует,
что как не было писано у нас подобных сочинений
в период киевский, так не могло быть писано их и в период
московский".
* Ср. К. Krarnbacher. Oeschicilte der Byzaniischen Literatur.
2. Aufl. Munchen, 1897. S. 69.
** CM. указания А. Бронзова в Предисл. к его переводу:
Точное изложение православной веры. Спб., 1894, стр. XVII.
Кн. Курбский также переводил это сочинение - ib. Ср. А. С. Архангельский,
Очерки из истории западно-русской литературы
XVI-XVII вв. М., 1888, Приложения - о переводах Курбского;
его же "Образование и литература в Моск. госуд. кон. XVXVII
вв.". Вып. III. Каз., 1901, стр. 368-390. (В изд. 1913 г. "Из
лекции" и пр. выпущено).
Однако некоторые недоумения и сомнения все же должны
были рождаться - если и не из правильных постановок
вопросов, то хотя бы из недоразумений плохого
понимания священных текстов или неуменья их согласовать
между собою. Это могло вызвать еретические
отступления от буквы закона, обряда, догмата и при своем
распространении требовало, между прочим, и литературного
выражения. В свою очередь, и официально признанное
вероученье тогда нуждалось в соответственной защите
и в обличении ереси. За отсутствием научного и философского
образования и то и другое искало аргументов
через "начетничество". Но кроме того, еретическое мнение
вынуждено было искать каких-нибудь "тайных" эзотерических
источников подпольного апокрифического или иноверческого
характера. Были, конечно, и другие причины,
характера социального и культурного, вызывавшие еретическое
или отрицательное направление религиозной мысли
- в особенности на окраинах государства, легче и быстрее
впитывавших в себя влияние иноверных и инобытных
соседей. Так, внимание историка философии может
привлечь перевод "Логики", принадлежавший, вероятно,
приверженцам распространившейся с XV века ереси жидовствующих
*. Эта "Логика" была переведена на фантастически
исковерканный славяно-русский язык, по всей видимости,
с еврейского, хотя первоначальный ее источник
- арабский. Если бы даже не было других оснований,
то достаточно было бы взглянуть на тарабарский
язык рукописи, чтобы убедиться, что ни к разумному
усвоению, ни к воспитательному воздействию она не была
пригодна - она могла внушать разве только теософическое
благоговение.
* К более ранним "философским памятникам" древней Руси
относят иногда так наз. "Диоптру", перевод которой, вероятно,
опосредствованный югославянским переводом, дошел до нас во многих
списках. См. "Заметку о Диоптре" М. Безобразовой в Ж. М. Н. П.,
1893, XI, где "Диоптра" призывается в свидетельство несомненности
того, что "философией интересовались в России в весьма
древние времена". На мой взгляд. Диоптра философского значения
не имеет, переводилась как назидательно-богословское произведение,
а воспринималась как "священный" о посмертной судьбе
души канон, подлежащий усвоению, но не критике, и принимаемый
к руководству, но не к философской рефлексии. О месте
Диоптры в развитии сюжета о "Споре души с телом в средневековой
литературе* см. под таким заглавием исследование Ф. Батюшкова
(Ж. М. Н. П., 1890, IX-1891, VIII; отд. изд. Спб.,
1891, стр. 84, 91); о месте трактата в византийской литературе
- Krumbacher о. с., S. 742 ft.
Я имею в виду "Логику Авиасафа", описанную
академиком А. И. Соболевским (Переводная литература
etc., стр. 406 ел.), хранящуюся в библиотеке
Киево-Михайловского монастыря и изданную С. Л. Неверовым
("Логика иудействующих" по рукописи
1843 года". К., 1909). Вопрос об авторском происхождении
этой "Логики" можно считать теперь решенным
благодаря исследованию известного семитолога
П. К. Коковцева ("К вопросу о "Логике Авиасафа".
Спб., 1912-из Ж. М. Н. П. за 1912 г.). Найденные
отрывки сочинения, приписываемого Авиасафу,
представляют части перевода сочинения Maquasi'd
al-falasifa ("Стремления философов") Абу-Хамида
Мохамеда аль-Газалия (ум. 1111), ревностного борца
против философии и реформатора Ислама в духе
мистицизма (стр. 9). Названное сочинение аль-Газалия
есть подготовительная логическая часть к его общему
труду Tahafut al-falasifa ("Ниспровержение
философов"), содержащему логику, метафизику
и естествознание. Найденные отрывки русского перевода
содержат в себе, кроме частей "Логики", также
часть из "Метафизики" (стр. 12). Ближайшим ор
...Поділитися у соцмережах
