Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...их стимулов, которые помогают
этому акту у большинства млекопитающих; такое
же значение имеет и лай собаки. Хотя значительное
количество нужной человеку для содействия его пищеварению
добавочной работы грудобрюшной преграды и утилизируется
в виде смеха, тем не менее, одним смехом
не насыщается еще вся наличная в них потребность;
вследствие вертикального положения своего туловища
человек, для поддержания своего здоровья, поскольку
оно зависит от хорошего пищеварения, нуждается не
только в смехе, но еще и в речи". "Назначение речи,-
говорит Тормазов,- двоякое: социальное и пищеварительное".
Странные выводы Тормазова вытекают из физиологической
точки зрения на вопросы эстетики.
Мы указали уже на то, что у Михайловского сложился
взгляд на искусство, как на сферу служебную, подчиненную
социальным требованиям; /7. Лавров точно так
же, как позднее его и Михайловский, не дал полного,
систематического изложения своих воззрений на эстетику;
впрочем в его "Трех беседах о современном значении
философии" говорится довольно подробно о творчестве
и об искусстве. Лавров не отождествляет теорию
искусств с их историей. "Впечатления прекрасного сушествуют.
Сравните их, разберите их, выделите то, что
к ним примешивается из других областей,- и факты,
вами полученные, будут фактами эстетики". Но эстетика
и искусство не есть для Лаврова высшая или самоценная
сфера деятельности. "Когда идет борьба за отечество
или за идею, пусть в минуту отдыха зоолог в
своем кабинете исследует формы инфузорий; пусть скульптор
в своей мастерской отделывает голову Афродиты.
Но минута настала, когда они, не как ученые, не как
художники, но как люди, нужны в рядах своих единомышленников;
тогда они - нравственные уроды, если не
бросят микроскопа и резца, чтобы делом, жизнью служить
отечеству или идее" '^.
Исходя из совершенно иных предпосылок и Кавелин
в своей статье "О задачах искусства" ("Вест. Ев.", 1878)
приходит в сущности к подобному же результату.
"Художественное творчество должно служить в руках
художника средством для нравственного действия на людей"
^
В преемственной связи с Чернышевским стоит марксизм;
но марксизм в различных его представителях обнаружил
лишь весьма малый интерес к теории эстетики.
Будучи по существу философией истории, марксизм естественно
пришел к экономическому материализму.
В силу исторических условий ему было естественно заинтересоваться
и гносеологическими вопросами, но вопросы
теоретической эстетики ему были чужды. Естественно
ожидать в марксизме отрицание эстетики и отождествление
общей теории искусства с историей его; точно
так же следовало бы ожидать взгляда на искусство, как
на сферу служебную; однако это не вполне подтверждается
работами по эстетике. А. В. Луначарский в "Основах
позитивной эстетики" в сборнике "Очерки реалистического
мировоззрения" считает "единственным
благом, единственной красотой - совершеннейшую
жизнь" '^. На эстетику А. Луначарский смотрит как на
науку об оценках; эстетическая оценка охватывает собой
оценку моральную и логическую. Основа эстетической
эмоции есть страдание и удовольствие. Мысль о том,
что эстетика по существу предполагает оценку, с трудом
укладывается в исторический материализм, который
в первую голову отрицает моральную оценку, но вряд
ли соединим и с эстетической, ибо откуда материализм
может взять критерий для оценки?
12 Заказ № 182 177
Историчность марксизма покоится на предпосылках,
исключающих возможность каких-либо оценочных суждений
в применении к человеческой деятельности; почти
на той же точке зрения стоит и историческая школа литературной
критики и истории литературы, представляемая
в России сочинениями акад. А. Н. Веселовского.
Однако и ему не удалось удержаться в пределах чисто
исторического объяснения художественных произведений,
когда он от теоретических соображений перешел,
напр., к рассмотрению деятельности Жуковского .
Заключительный аккорд в русской эстетике принадлежит
двум писателям, родственным по основному направлению,
но представляющим в нем два различных полюса,-
мы имеем в виду Л. Н. Толстого и Вл. С. Соловьева.
Оба связывают искусство с религиозной сферой,
но на эту сферу оба мыслителя смотрят совершенно
различно: Толстой рационалистически, Соловьев мистически.
Отсюда происходит то, что Толстой отвергает
метафизические определения красоты и смотрит на красоту
с субъективной точки зрения, в то время как Соловьев
стоит за объективный характер красоты. Оба
мыслителя, однако, сходятся в том, что искусство не
имеет целью наслаждение. "Люди поймут смысл искусства
только тогда,- говорит Толстой,- когда перестанут
считать целью этой деятельности красоту, т. е. наслаждение".
Оба мыслителя отвергают теорию искусства ради
искусства.
На сочинение Л. Толстого "Что такое искусство?" '^
нельзя смотреть только как на выражение субъективного
мнения, имеющего значение потому, что оно высказано
великим художником слова. Определение искусства -
оно есть "деятельность, состоящая в том, что один человек
сознательно известными внешними знаками передает
другим испытываемые 'им чувства, а другие люди заражаются
этими чувствами и переживают их" '^ - правильно
описывает характер эстетического чувства и цель
искусства. Толстой различает истинное искусство от ложного:
высший класс общества создал теорию, по которой
цель искусства состоит в проявлении красоты, и тем самым
"сделал мерилом добра наслаждение". Такое искусство
"могло возникнуть только на рабстве народных
масс и может продолжаться только до тех пор, пока
будет это рабство". Источник этого ложного искусства
высших классов заключается в том, что они оценивают
"чувства не соответственно религиозному сознанию, а
степенью доставляемого наслаждения" '^. Истинное искусство
есть всемирное религиозное искусство. Признак,
отделяющий "настоящее искусство от поддельного - заразительность
искусства" '^. "Чем сильнее заражение,
тем лучше искусство, независимо от достоинства чувств,
которые оно передает" '^. Оценка же чувств совершается
"религиозным сознанием известного времени". Искусство
и наука тесно связаны: как истинная наука изучает
истины, важные для известного времени, так истинное
искусство переводит эти истины в область чувства.
Важность же научных истин и чувств, передаваемых
искусством, определяется "религиозным сознанием известного
времени" ^". Искусство есть орган жизни человечества;
искусство всегда зависит от науки, но в то же
время "искусство должно устранить насилие, и только
искусство может сделать это" '^. В указанных мыслях
Л. Толстого многое заслуживает полного внимания, не
вполне понятно только, почему религиозное сознание "известного
времени" может служить критерием истинного
искусства и добрых чувств; это было бы понятно лишь
в том случае, если бы это религиозное сознание служило
органом безусловного; если же этого нет, то может случиться,
что религиозное сознание известной эпохи признает
ложным то, что ранее тем же сознанием признавалось
истинным, и наоборот. В оценке самим Толстым
различных художественных произведений, напр.. Шекспира
и Вагнера, слышится личная склонность, а не объективное
суждение.
Критическая оценка теории Толстого была дана между
прочим и Михайловским, который, после довольно
продолжительного отрицания эстетики в 60-х годах, заговорил
о том, что можно служить истине и справедливости
и в то же время любоваться красотою звезд и
цветов.
Эстетика Вл. Соловьева ставит в теснейшую связь
красоту и искусство с действительностью, но эта действительность
не есть действительность, как ее понимают
Чернышевский и Толстой: для Соловьева это жизнь всеединого
целого, жизнь абсолюта, обнаруживающаяся в
природе и в человеке. Красота играет определенную
роль в осуществлении цели, ради коей существует природа
и человек. Искусство не противопоставляется природе,
а есть продолжение дела природы, поскольку оно
12* 179
касается красоты. Красота есть идея, тождественная по
существу с истиной и благом. Все эти определения абсолютного
существуют зараз в одном вечном образе, доступном
умственному созерцанию. Но в этом идеальном
единстве красоте принадлежит существеннейшая
роль. Красота должна сделать мир вечным, исторгнув
из него случайность и смерть. Если вообще цель природного
и исторического процесса состоит в победе истины
над ложью, добра над злом, любви над смертью, то
эта цель главнейше достигается именно участием красоты.
Как в субъективной сфере любовь вводит объект,
на который она направлена, в иллюзорную, правда, вечность,
путем чувственной красоты, так и в объективном
мире, в природе и в человеке, должна восторжествовать
любовь (Бог) над началом тления. Красота искусства,
таким образом, выше природной красоты, ибо представляет
дальнейшую ее ступень. Из всех искусств высшее
- поэзия, в поэзии же лирике принадлежит первое
место, ибо в ней обнаруживается подлинная душа человека,
того именно в душе человека, что нуждается в
откровении.
Статья Соловьева "Красота в природе" '^ вызвала
со стороны В. В. Розанова критику, которую он озаглавил
"Красота в природе и ее смысл" '^. Розанов находит
ошибочными взгляды Соловьева, поскольку они навеяны
Дарвином. По мнению Розанова, жизненная энергия,
заключенная в каждом организме, проявляется тем сильнее,
чем развитее его органическое сложение. Жизненное
напряжение есть источник красоты в органической
природе, и оно раскрывается, как сила скрытой целесообразности,
не дающей органическим формам остановиться,
пока цель всего органического процесса не достигнута;
целесообразность же мешает этим формам слиться
в ряд тождественных существ, пока ни в одной особи
цель не достигнута. Красота есть особая форма, в которую
преобразуется органическая энергия; в ней нет
произвольности и искусственности. В безобразном мы
всегда угадываем присутствие чего-то смертного, временного,
случайного; напротив, все прекрасное исполнено
залогов жизни и вечности. В дальнейшем в статье Розанова
содержится применение указанного принципа к
красоте в человеке и в историческом процессе. Розанов
критикует взгляд Вл. Соловьева, по которому природа
не украшает и не устрояет животных, как внешний материал,
а заставляет их самих устроить и украшать
себя. Человек только тем в искусстве отличается от
животных, что последние не сознают космических целей
воплощения красоты, человек же сознает их. Розанов,
в сущности, весьма близок к взглядам Вл. Соловьева.
Указанным исчерпывается все существенное в области
русской эстетики. Упомянем ради полноты еще о следующих
сочинениях: В. А. Гольцев "Об искусстве" (М.,
1890). В этой книге разобраны теории Велямовича и
Л. Оболенского и указано на значение мыслей Крамского
о живописи. Е. Бобров ("О понятии искусства", Юрьев,
1894) развивает воззрения Г. Тейхмюллера. Л. Саккети
("Эстетика в общедоступном изложении", СПб., 1895,
IT. и II т., 1917) - компилятивный труд, с богатыми
литературными указаниями; к сожалению, на русскую литературу
Л. Саккети не. обратил должного внимания.
А. М. Евлахов, "Введение в философию художественного
творчества", томы 1 и II, Варшава, 1910-12, т. Ill,
Ростов-на-Дону, 1917. В этих трех томах весьма резкой
и часто субъективной критики содержится много ценного,
причем обращено внимание и на русскую эстетическую
литературу.
В нашем очерке мы не останавливались на учебниках
риторики и теории словесности, как, напр., на "Опыте
риторики" И. Рижского (Харьков, 1822) или "Краткой
эстетике, примененной к словесности" И. Шульгина
(Вильна, 1859).
В заключение нельзя не отметить, что за последние
годы появилось большое количество сочинений по психологии
творчества: с 1907 года Лезин издает в Харькове
сборники под общим заглавием "Вопросы теории и техники
творчества". Пока вышло 7 томов; в них содержится
богатый материал по психологии творчества. Внимания
заслуживают статьи Овсяннико-Куликовского и многие
другие. Некоторые томы ставят себе весьма широкие задачи,
напр. том 4-й, в котором проф. Погодин рассматривает
"Язык, как творчество". Укажем еще на три сочинения,
заслуживающие внимания. /7. Энгельмейер "Теория
творчества" (СПб., 1910), К- Эрберг "Цель творчества"
(М., 1913) и //. Бердяев "Смысл творчества" (М.,
1916).
В вопросах эстетики наибольшую важность имеют
мысли, высказанные представителями искусства, а не
лицами, пишущими об искусстве, но не участвующими
в нем деятельно, подобно тому, как и в логике наибольшее
значение имеют мысли творцов науки, излагающих
свои мысли о методе нахождения истины, а не мысли
составителей учебников логики, не участвующих иным
способом в создании науки. К сожалению, творцы в области
искусства редко имеют досуг или желание систематически
высказывать свои взгляды на красоту и искусство.
Особенно ценны в этом отношении мысли Л. Толстого
и Вл. Соловьева, но и помимо них можно найти
много ценного в переписке и заметках различных музыкантов,
напр., Серова и Кюи, живописцев, напр., Крамского,
и писателей, напр., Жуковского, Рылеева (о поэзии)
и Ф. Достоевского. В статье 1861 г. "Г-бов
и вопрос об искусстве" Достоевский критикует воззрения
Добролюбова и устанавливает свой взгляд на искусство:
первым делом Достоевский требует свободы для
искусства; он требует, чтобы не стесняли искусство разными
целями и не предписывали ему законов, как это
делают теории утилитаристов, а отчасти и теория чистого
искусства . Истинное искусство всегда современно.
В статье "По поводу выставки" (1873) мы находим у
Достоевского превосходное определение жанра. "Жанр
есть искусство изображения современной, текущей действительности,
которую перечувствовал художник сам
лично и видел собственными глазами, в противоположность
исторической, напр., действительности, которую
нельзя видеть собственными глазами, и которая изображается
не в текущем, а уже в законченном виде" .
"Портрет" Гоголя представляет тоже богатый материал
для конструкции эстетических теорий,
Замечания и определения эстетического характера
можно найти у многих писателей, и они имеют, конечно,
свою цену, но в нашем очерке мы должны их обойти
молчанием, так как имеем в виду лишь более или менее
законченные системы или же основные взгляды на
красоту и искусство. У символистов, группирующихся
около журнала "Аполлон", много эстетических соображений,
навеянных Вл. Соловьевым: Блок. прямо признает
себя учеником Вл. Соловьева; все же цельной системы
пока нет даже у В. Иванова. Много статей по эстетике
и в "Мире искусства", а также и в "Вопросах философии"
'". В "Русском Обозрении" (1894) В. Шервуд поместил
"Опыт исследования законов искусства".
В самой общей схеме развитие русской эстетики может
быть представлено следующим образом: сначала господство
французских теорий (Ватте и др.), выразившееся
в переводной литературе и в некоторых журнальных
статьях, потом, начиная с Галича,- господство немецкой
эстетики, сначала Вольфовой, потом Шеллинга и
Гегеля, в 30-х, 40-х и 50-х годах. С 1855 года - с появлением
книги Чернышевского - господство реалистических
взглядов, отрицание искусства для искусства, подчеркивание
социологического значения искусства и его
служебной роли. С 80-х годов прошлого столетия возврат
к идеалистической эстетике под влиянием Вл. Соловьева.
В Толстом представлены оба направления - реализм и
идеализм, хотя они не вполне согласованы между собой.
Д. Перейдем теперь к рассмотрению сочинений по этике.
Русская философия была и остается до настоящего
времени религиозно-нравственной. Религиозные вопросы
и тесно с ними связанные этические занимают русских
мыслителей, при этом, однако, главный интерес сосредоточен
не на критическом обосновании этических понятий,
а на решении практических проблем социального и политического
характера, сообразно определенным философским
доктринам. Вследствие этого получается довольно
неожиданная картина: несмотря на то, что в художественной
литературе, в литературной критике и в
публицистике постоянно обсуждаются этические проблемы,
несмотря на то, что вся древняя русская литература
изобилует посланиями и поучениями нравственного характера,
теоретических трактатов, посвященных анализу
нравственных явлений, очень немного. Некоторое объяснение
этого обстоятельства заключается в том, что этика
никогда не входила как отдельный предмет в состав
университетского преподавания. Правда, в духовных академиях
преподавалось и преподается и до настоящего
времени "Нравственное богословие", а в университетах
в конце XVIII века и в начале XIX преподавалось естественное
право, замененное впоследствии философией права,
однако, в соответственных курсах этике отводилось
лишь второстепенное место, первое же принадлежало
или богословию, или же праву. В Киево-Могилянской
академии уделялось некоторое внимание и преподаванию
Аристотелевой этики, как это видно на учебниках, употреблявшихся
в коллегии, а также на диссертациях, подвергавшихся
обсуждению. Для примера укажу на сочинение
иеромонаха Михаила Корчинского, Академии Киевской
префекта, учителя философии, "Философия Аристотелева
по умствованию перипатетиков изданная"
(Киев, 1745). В этой книге, посвященной графу Алексею
Григорьевичу Разумовскому, содержатся тезисы на
латинском и русском языках, расположенные в двух частях:
в первой части семь тезисов из теоретической философии,
во второй - четыре из практической. Что и в
Московской Славяно-греко-латинской академии учению о
нравственности было уделено некоторое внимание, это
видно, напр., из того, что некто У. А. М. перевел с латинского
языка "Еразма Ротердамского молодым детям
науку, как должно себя вести и обходиться с другими
и Иоанна Лудовика руководство к мудрости. Для пользы
обучающегося в Московской Славяно-греко-латинской
академии юношества" (М., 1788).
Вообще же, в XVIII веке было переведено большое
количество сочинений о нравственных предметах, но было
весьма мало оригинальных русских мыслителей, за исключением
Г. С. Сковороды, ибо сочинения Максимовича
"Феатрон нравоучительный" (1708) и "Ифика иерополитика"
Афанасия Миславского (Киев, 1712) содержат в
себе много нравоучительного и поучительного, но весьма
мало философского '^. Самое обширное сочинение по
вопросам этики принадлежит В. Тредьяковскому, который
в предуведомлениях к 3, 5, 6, 7, II-15 томам перевода
"Римской Истории" Роллена изложил в весьма
многословной форме курс естественного права и этики.
Это весьма обширное произведение составлено, главным
образом, по Пуффендорфу * и Томазию '^; оно показывает
ученость Тредьяковского, но в то же время и его
многословие и отсутствие оригинальности. Вся область
практической философии делится у Тредьяковского на
3 части: на учение о нравственности, на нравственную
теологию и дикеософию или естественное право; первая
покоится на разуме, вторая на откровении, третья на
велении верховного правителя. В рассуждениях Тредьяковского
о свободе воли, о совести и о высшем благе
мало оригинального. Естественное право изложено целиком
по Пуффендорфу, а этика по Гентцкению '^. Кроме
Тредьяковского некоторого внимания заслуживает трех*
Сочинение Пуффендорфа "О должностях гражданина и человека"
было в 1786 году Св. Синодом признано руководством по нравоучению.
томный "Путеводитель к истинному счастью", приписываемый
А. Т. Болотову, автору "Записок" и "Детской
философии". Сочинение Болотова составлено по немецким
сочинениям эпохи просвещения '". Любопытнее, может
быть, речь М. Скиадана "О причинах и действиях
страстей душевных, также о способе умерять и укрощать
оныя для благополучной и спокойной жизни" (М., 1794).
Очень характерно для нравоучения XVIII века сочинение
священнослужителя М. Д(есницкого) "Изображение ветхого,
внешнего, плотского и нового внутреннего, духовного
человека" (Спб., 1798 г., части 1 и II). По своему
содержанию оно совпадает с "Духовными основами жизни"
Вл. Соловьева; в нем рассмотрены вопросы о двойственной
природе человека, о его грехах и пороках,
а также о путях спасения истинной верою, покаянием,
молитвами и смирением. Во всех упомянутых сочинениях
вопросы этики рассматриваются не с точки зрения
аналитического их выяснения, поэтому философский интерес
их незначителен; может быть, некоторое исключение
составляет краткое "Рассуждение о истинном человеческом
благе" Давыдовского (1782) '^.
""Курсы Нравственного богословия", которые читались
в духовных академиях в первой половине XIX века,
способны были воспитать одно Отвращение к этой в высшей
степени интересной и важной отрасли знания". "Печальное
состояние у нас науки о нравственности грозит
еще увеличиться". Олесницкий ("История нравственности",
Киев, 1882), которому принадлежат эти суждения,
пытался реформировать учение о нравственности: в обширном
введении к своему труду он пытается определить
метод, которого должна держаться этика, и
материал, которым она должна пользоваться; однако
указание на эмпирический метод и опытный материал
не устранили недостатки, отмеченные в сочинениях по
нравственному богословию,- недостатки, связанные
с самою постановкою дела и вытекающие из отсутствия
научной свободы в исследовании предмета *.
В подобном же положении было и преподавание "естественного
права" или впоследствии "философии права"
в университетах; Куницын, Лодий и Солнцев и их курсы
естественного права испытали на себе гонение со сто*
О методе этики писал А. М. Щербина (см. "Методология этики",
М., 1914).
роны властей (курс Солнцева до настоящего времени
хранится в рукописи в Казани) '". В более новых сочинениях,
напр., Чичерина или Коркунова, учение о нравственности
рассматривается главным образом со стороны
его отличия от права и не излагается во всем его объеме
'^; то же самое следует сказать и о психологических
сочинениях, как то: Снегирева и Несмелова, в которых
вопросы нравственности рассматриваются с точки
зрения слишком узкой, объясняемой целью этих сочинений
'*'.
Наши западники и славянофилы с их различными
разветвлениями вплоть до марксистов постоянно вращаются
в кругу этических вопросов; однако они берут их
не в их чистоте, а со стороны политической и социологической,
и для них важна не столько систематическая
обработка их и аналитическое выяснение основ нравственности,
сколько практическое применение и опытное
оправдание отвлеченных принципов; они стремятся к изменению
действительности сообразно теориям, которые
в большинстве случаев приняты без достаточной критики.
Всеми указанными причинами объясняется то на первый
взгляд странное явление, что, при основной религиозно-этической
тенденции русской философии, мы находим
в ней весьма немного изложений цельных систем
нравственности.
По отдельным вопросам нравственности литература
довольно богата; так напр., много исторических исследований
различных этических направлений и школ. Для
примера назовем исследование А. Мальцева "Нравственная
философия утилитаризма" (СПб., 1879) и сочинение
И. Попова "Естественный нравственный закон" (Серг.
Пос., 1897), в котором обстоятельно и критически изложено
учение утилитаризма, морали чувства, учения Канта
и Гербарта. Вопрос о свободе воли рассматривался
неоднократно, притом в различных направлениях: в то
время как иеромонах Антоний (Храповицкий) приводит
психологические данные в пользу свободы воли "", а
Астафьев ищет в усилии, не подчиненном законам механической
причинности, определяющую причину жизни человека
и основание свободы '^, в это время И. Сеченов
начисто отрицает всякую свободу воли '^. Примирить
природную необходимость с фактом сознания свободы
тщетно пытались русские субъективисты, особенно
/7. Лавров, признававший свободу миражом и строивший
все-таки нравственность на признании свободы. Любопытные
критические замечания по этому поводу можно найти
в книге /7. Нежданова "Нравственность" (М., 1898),
защищающей идею свободы воли. Вопросу о свободе
воли посвящены в 3-м выпуске "Трудов Московского
Психологического Общества" статьи проф. Грота, Лопатина,
Бугаева, Токарского и Корсакова . Статья Лопатина
примыкает к воззрениям Соловьева и Канта. Соловьев
неоднократно касался вопроса о свободе воли,
притом делал это весьма осторожно, так, напр., в статье
в энциклопедическом словаре он изложил вопрос только
с исторической точки зрения, не коснувшись догматической
стороны. В "Оправдании добра" он делает намек,
что понимает свободу как и бл. Августин, т. е. допускает
свободу в зле только; в добре человек определен благодатью.
На кантовской точке зрения стоит А. И. Введенский
и в вопросе о свободе. Введенский утверждает,
что вопрос о свободе на почве знания не может быть
решен, что он относится к области веры, причем тот,
кто придает нравственным правилам характер безусловности,
будет признавать свободу воли; тот же, напротив,
кто стоит за относительный характер нравственности,
должен отрицать свободу воли. Защитниками свободы
являются и юристы Чичерин (в "Философии права") и
Н. Зверев и педагог Ушинский. В курсах психологии также
отводится место вопросу о свободе воли; так, напр.,
в психологии Владиславлева в особой главе изложены
его взгляды на свободу, родственные лотцевским. В книге
Кавелина "Задачи психологии" '^ высказывается довольно
неопределенный взгляд на свободу, но этот взгляд
послужил поводом для весьма определенных мыслей
Ю. Самарина о свободе, изложенных в замечаниях на
книгу Кавелина и в письме к Герцену '".
Такое же разногласие встречаем мы и в вопросе о
высшем благе. В наиболее значительном по этому предмету
сочинении, а именно Н. Г. Дебольского "О вышнем
благе или верховной цели нравственной деятельности"
(СПб., 1886), во введении разобраны некоторые
учения русской этики, как, напр., /7. Лаврова, Михайловского,
Кареева, Киреевского, Аксакова и Соловьева',
автор приходит к заключению, что "высшее благо состоит
в самосохранении верховного неделимого", причем
под верховным неделимым автор разумеет народность,
т. е. всесторонний и сознательный обществе
...Поділитися у соцмережах
