Жанр: Философия
Русская философия. Очерки истории.
...го изложения, а не частности и отдельные явления.
В связи с этим я просил бы читателей, а в особенности
критиков, и вообще не торопиться с решительными и
общими заключениями о моей работе: перед ними пока
только Первая часть, а что я скажу о русской философии
дальше, того они не знают. Пока еще слово за
мною.
Что касается историчности или неисторичности моих
суждений, то тут вопрос сложнее и более спорен. Историчность
или неисторичность определяется не характером
оценок и не изображением фактов, а введением их
в должный "контекст", установлением и выбором этого
контекста. Здесь самый простой, хотя методологически
еще не оправданный путь есть путь объяснения. И едва
ли в этом смысле можно найти что-нибудь удобнее марксизма.
Я хотел бы быть марксистом... Но я всяких объяснений
избегал, зато от интерпретации, от усилия "дать
понять" не хотелось отказываться. Ближайшим контекстом
в таком случае для моей темы было бы развитие
у нас просвещения и науки вообще. Но и здесь я свою
задачу сузил и сгустил, чем, не знаю, достиг ли нужной
ясности. Мне не хотелось входить в эмпирию культурно-бытовой
среды истории, хотелось оставаться в сфере
философского и философско-исторического освещения
нашей культуры. Насколько я преодолел возникшие с
такою постановкою вопроса затруднения, судить мне еще
трудно. Мне мысль ясна, но в изложении своем темноты
я различаю, тем более, что, как теперь я убеждаюсь,
основная моя идея развития и смены интеллигенции,
не будучи конечной инстанцией, может вызвать у
читателя потребность в новых и более детальных разъяснениях.
Другое из упомянутых замечаний было сделано в
форме утверждения: я, мол, не так писал бы историю
русской философии, если бы писал ее до революции. Натурально!
Может быть, даже вовсе не писал бы ее! Но
раз пишу, то более чем странно было бы, если бы вокруг
меня кипела и грохотала революция, а я бы этого не
видел, не слышал и не хотел понять. Не знаю, удалось
ли бы, делая соответствующий "вид", обмануть других,
себя самого обманывать было бы нелепо. Но где же пресловутая
научная объективность, если видимое и слышимое
определяет собою умонаправление и самое работу?
Если бы я только смотрел, импульсивно, самозащитно
реагировал на видимое и перенес бы это свое "душевное
состояние" в самое содержание книги, я субъективному
моменту поддался бы. Но когда я, пытаясь отойти на
расстояние, смотреть на историческое окружающее как
на объективную действительность, в свете этой последней
представляю себе ее как объективный фактор, я методе-'
логически поступаю правильно. Если мне все-таки не удается
уйти от субъективности, это - мой личный промах,
но не доказательство неправомерности метода.
Революция наша есть не только каузальное следствие
и результат, но также осуществление замысла. Этот
замысел выносила, лелеяла, себя сама на нем воспитывала
наша интеллигенция девятнадцатого века. Революция
осуществляется не во всем так, как, может быть,
мечталось и хотелось этой интеллигенции, но что же это
означает: недействительность революции или недействительность
интеллигентского идеала и, следовательно, самой
интеллигенции, насколько она жила этим идеалом?
Я склонен думать последнее. Оттого отход и отказ значительной
части интеллигенции от революции есть закат и гибель
этой интеллигенции. Другая часть той же интеллигенции,
в революцию воплотившаяся, также перестала
быть интеллигенцией, но по основаниям другим: из "интеллигенции"
она превратилась в "акцию" и в "агент". Интеллигенции,
таким образом, нет, а революция есть. Я могу
игнорировать мнения, традицию, но не могу как объективную
действительность игнорировать революцию, раз заходит
речь о философско-культурном контексте развития
идей наших.
Как революция сама по себе есть антитезис, преддверие
синтеза, так закат, о котором я говорю, есть
завет нового восхода. Это - уже дело субъективной веры
и желания предвидеть в этом восходе не восстановление,
не реставрацию, а Возрождение как реальное новое
бытие, в строгом смысле исторической категории
Ренессанса. Нет в реальности прежней интеллигенции
нашей, но становится теперь новая, нет старой России,
но возникает новая! Отдельные представители прежней
интеллигенции могут, переродившись, войти в новую, но не
они определят ее реальность, они должны будут только
принять последнюю. Преждевременно говорить о том,
какова будет идеология новой интеллигенции, существенно,
что она не будет прежнею, существенно, что она
будет принципиально новою. Иначе - не было бы ничего
более неудачного, чем наша революция.
Я бы обнаружил ту самую импульсивность, о которой
упоминал выше, если бы, говоря и думая о революции,
имел в виду ее политическую и социальную стороны.
Пусть именно эти стороны в нашем быту ощущаются
сильнее и больнее всего, но в свете философско-культурном
это - только смена форм и перемена лиц. Другое
дело революция в порядке идейном, культурном, духовном,
революция "сознания". Это уже не одни формы и
лица, это - действительно новые меха, действительно новое
вино, действительно новые "личности", с душами,
наизнанку вывороченными. Все мироощущение, жизнепонимание,
вся "идеология" должны быть принципиально
новыми.
Насколько все это верно, настолько ясно, что революция
- итог, который также может быть критерием и завершением,
в свете которого вполне допустимо рассмотрение
любого, в том числе и идейного, материала
нашей истории. В философско-культурной перспективе,
которая таким образом раскрывается, располагается
контекст, о котором я говорил, и методологически это
есть не сужение горизонта, а только его определение.
Действительное затруднение, которое тут возникало передо
мною, возникало, скорее всего, из того, что сама
революция еще не кончилась, и мой "итог" может оказаться
шатким, ибо известно, сколько уже высказано
ложных оценок и сколько создано преждевременных
выводов из-за того, что новый этап принимался за конец
и иллюзорные ожидания - за действительный расчет. На
это я мог бы сказать то, что подвожу итог отнюдь не революции,
а предреволюции. Конечно, в самой революции
есть факты и события, которые могут повлиять и на отношение
к прежнему. Эти события еще не все изжиты,
и невозможно даже предвидеть, в каком нечаянном образе
они еще предстанут. Так, в порядке духовной идеологии
не может не вызвать переоценок, поскольку процесс
рассматривается именно в свете конца, недавний
факт образования "живой церкви". А кто мог бы его учесть
всего несколько месяцев тому назад? Сколько прежних,
не вовсе отмерших, учений и теорий выглядят теперь
в новом свете! Для них этот "факт" едва ли не самое
крупное событие революции. Я тоже думаю, что это событие
может иметь крупное значение, настолько крупное,
что его следовало бы стараться понять и обнять в еще
более широком захвате, чем русская только культура.
Это - факт, который не может не иметь значения для
всей угасшей и истлевающей христианской культуры. Но
именно эта необходимость заставляла меня быть более
осторожным и не заглядывать так далеко. Здесь я останавливался
точно так же, как перед прогнозами идеологии
будущей интеллигенции. И опять возможные прегрешения
- мои личные прегрешения, а не дефекты метода.
Они так же легко могут быть корригированы читателем,
как и мною, если бы мне понадобилось вернуться к этой
работе с целью исправления ее.
В целом, если моя вера в русский Ренессанс, в новую,
здоровую народную интеллигенцию, в новую, если угодно,
аристократию, аристократию таланта, имеет основание, и
если этот Ренессанс принесет с собою и новую философию
в той стадии развития, которую я считаю высшею,
то наша революция в философско-культурном аспекте
"сознания" должна побуждать к настроениям оптимистическим.
И такой оптимизм, в моих глазах, есть здоровый
оптимизм.
Разногласий во взглядах, мнениях и оценках обнаружится
у моих читателей и критиков со мною, разумеется,
много, но также разумеется, что это меня уже менее
беспокоит. Поэтому здесь общие объяснения и оправдания
мне хотелось бы кончить. Каковы бы ни были качества
моей работы, хотя бы частично она оправдывается количеством
захваченного мною материала. Все-таки в этом
отношении моя работа остается первою. Лишь после нее
мне ли или кому другому можно будет пускаться в
более скрытые глубины и "контекста", и самого философского
русского слова.
Что касается специально самой работы как процесса,
то, признаюсь, часто с досадою и раздражением останавливался
я перед тем, что считал первоначально надежным
пособием и руководством. Досадно было, что приходилось
терять время на розыски и исследования, которые давным
давно должны были бы быть произведены, если бы мы
серьезнее и культурнее относились к своему прошлому.
Говорю о "потере времени" не из высокомерия и высокой
оценки своего труда, а с точки зрения своих задач.
Для синтезирующего очерка мне приходилось пускаться
в исследования, результаты которых в таком очерке
могли быть отмечены подчас лишь одною строкою, словомэпитетом
или даже просто пройдены молчанием. Раздражало,
когда приходилось наталкиваться на ложные указания
и поспешно-легкие выводы, выбрасывавшиеся без
всяких поводов и мотивов, заимствовавшиеся из популярных
компиляций популярных дилетантов и случайных
суждений случайных авторитетов, повторявшиеся без проверки
от автора к автору, от книги к книге и только сбивавшие
с правильного пути, опять-таки заставлявшие терять
силы и время на поиски в направлении, не ведущем
к цели, а удаляющем от нее. Некоторые отступления
в тексте изыскательного и полемического свойства, которые
могут показаться излишними,- хотя я и сам очень
от них воздерживался,- есть дань этой моей неудовлетворенности,
а полемические, кроме того, и дань, по большей
части, моего уважения к соответствующим авторам.
Впрочем, эти отступления выделены отступлением и сжатием
набора.
Но теперь, когда я обозреваю затраченную работу
в целом, сгладилась досада, спало раздражение, и я не
могу не благодарить хотя и немногочисленных своих
предшественников. Я вижу, что без их работы мне было
бы еще труднее, а многое и вовсе укрылось бы от меня.
В особенности не могу без благодарности вспомнить
о работах по истории русской философии Я. Н. Колубовского
и Э. Л. Радлова, а отчасти и о "Материалах"
проф. Е. А. Боброва. Еще полезнее, конечно, монографические
и специальные работы кн. Е. Н. Трубецкого
(о Вл. Соловьеве), С. А. Аскольдова (о Козлове),
//. А. Бердяева (о Хомякове), В. Ф. Эрна (о Сковороде),
И. И. Лапшина (о Радищеве), Д. П. Миртова (о Каринском)
и др. Не меньше, а подчас и еще больше я обязан
историкам нашей литературы, в особенности авторам
таких исследований, как исследования Н. К. Козмина
(о Надеждине), /7. //. Сакулина (о кн. Одоевском),
М. О. Гершензона (о Чаадаеве), А. А. Корнилова (о Бакунине)
и под. '
Из друзей, сочувствовавших моей работе и помогавших
мне, не могу не назвать Е. Н. Коншину, чья помощь,
давшая возможность пользоваться труднодоступными
книгами в наиболее для меня благоприятных условиях,
сберегла мне много времени и сил.
Н. П. Сидорову, предоставившему в мое пользование
свою ценную библиотеку и передавшему некоторые из
своих книг в мое полное владение, выражаю также особую
благодарность.
Исключительною благодарностью считаю себя обязанным
книгоиздательству "Колос". Когда мы убедились,
что затеянная нами многотомная коллективная История
русской философии по обстоятельствам времени надолго
откладывается, был задуман мой "Очерк" в размере
10-15 листов. Написав только первую главу, я просил уже
о 20 листах, которые очень скоро перешли в план двух
выпусков, каждый по 15 листов. Мы уже приступили
к набору, когда стали рассчитывать на два выпуска
по 20 листов. С единицами и нулями мы теперь легко
умеем справляться, и мы заговорили о 30 листах каждого
выпуска. Лежащая перед читателем Первая часть есть
первый выпуск из предполагаемых уже трех. Невзирая
на возраставшие таким образом технические трудности
и материальные затраты, издательство, в лице преимущественно
Ф. И. Витязева, неизменно выражало сочувствие
и ободрение моей работе. Я уж не говорю о том,
что, несмотря на некоторые идейные расхождения с общим
направлением "Колоса", мне даже и намека не приходилось
слышать, который мог бы оказать давление
на свободу моих убеждений, взглядов или на мою научную
совесть, я хочу только подчеркнуть, что и со стороны
чисто "издательского" отношения и материальных условий,
в которые я был поставлен, "Колос" обнаружил
предельную Liberalitatem. Это выручило меня в тягчайшие
дни нашего тяжкого времени и сохранило во мне много
душевной бодрости. Припоминая, в какие тиски попадали
иногда мои друзья писатели и мои ученые коллеги,
и зная, как берег и спасал меня от этих тисков "Колос",
не могу не чувствовать, что я ему обязан жизненно.
Могу только пожалеть, что не все наши писатели нашли
таких друзей-издателей. В особенности мне хочется назвать
из членов издательства ставшие для меня дружескими
имена Ф. И. Витязева-Седенка, А. И. Доброхотовой,
В. П. Бровкина. Индекс к этой книге составлен
моею дочерью Л. Г. Шпет.
Москва,
1922 г. 17авг.
НЕВЕГЛАСИЕ
Говоря о периодах русской истории, проф. Е. Голубинский
замечает: "Периоды Киевский и Московский
собственно представляют собою одно целое, характеризуемое
отсутствием действительного просвещения, которого
мы не усвоили с принятием христианства и без
которого оставались до самого Петра Великого". Нельзя
признать это суждение ни крайним, ни преувеличенным,
если только под просвещением, под образованностью и
под наукою понимать не отмдилные обозначения, а конкретные
категории европейской истории. Несомненно, что
константинопольские священники, сделавшиеся первыми
русскими духовными пастырями, ввели грамотность в
церковные и государственные дела. Но также несомненно,
что вплоть до образования Московского государства,
как и долгое время после этого, русская элементарная
грамотность недалеко выходила за пределы самой церкви,
двора и государственных канцелярий.
15 Заказ № 182
Другой русский историк, В. Иконников, в следующих
словах резюмирует положение вещей: "В строгом смысле
слова, до XVII века [надо полагать, включительно]
у нас не было науки; наша литературная деятельность
того времени верно характеризуется названием книжность.
Она стояла в самом тесном отношении к религии
и была ее результатом; книжность должна была удовлетворять
только религиозным потребностям. Это подтверждают
характер школ, содержание книг и общий
уровень знания".
Широкой образованности, и тем более науки, хотя
бы богословской, при таких условиях ждать не приходится.
Духовенство и знать не только не имели представления
о научных и философских интересах, но не
составляли даже, как то было в новой западной истории,
прочного образованного слоя нации. Сколько древние
русские Поучения и Слова говорят о низком культурном
уровне, о дикости нравов и об отсутствии умственных
вдохновений у тех, к кому они обращались, столько же
они свидетельствуют об отсутствии понимания задач истинной
умственной культуры у тех, от кого они исходили.
Не видно, чтобы и нравственный уровень руководителей
христианским духом народа всегда находился на должной
высоте. В той же преданности, какую поучители
видели у народа, обычаям треклятых эллинов, бесовским
позорищам язычников и прочим деяниям, вызывавшим
негодование Поучений, изобличает Владимирский Собор
(1274 г.) духовенство en masse. И даже больше, он
к этому присоединяет еще целый ряд пороков не эллинского
и не языческого, а чисто христианского происхождения.
Жестокие последствия монгольского нашествия показали
и внешнюю и внутреннюю слабость складывавшегося
в Киеве государства. Церковь в такой же мере
не была в состоянии оправдать возможных надежд
государства, как государство не было в состоянии организовать
ее в качестве своего орудия. Заявленное в
Правиле (Владимирский собор 1274 г.) митрополита
Кирилла желание упорядочить церковь не показывает
стремления достигнуть этого путем просвещения. Жалкая
наша письменность и зачатки школ, подготовлявших
к ней в XIII, XIV, XV веках, сосредоточиваются в монастырях.
И если к концу этого периода письменность
выходит за пределы монастыря в борьбе с еретиками,-
коих "вся сожещи достоит",- то готовая скорее отнести
к еретичеству всякое проявление ищущей мысли, чем
поддержать и удовлетворить духовное искание. Между
тем умственный и культурный уровень низшего духовенства
неуклонно опускался до полной безграмотности и
нравственной распущенности, вызывавших серьезное беспокойство
в верхах церкви (напр., Геннадий Новгородский),
впрочем, также иногда попрекаемых в "ненаказании
и небрежении и лености и пьянстве".
Соборы нового государства, поскольку они не заняты
только проклятием еретиков (напр.. Собор 1490 г., Соборы
1553-1554 г.) также не идут дальше административных
предположений и исправления некоторых формальных
сторон чина богослужения (Соборы 1503-04 гг.
и в царствование Грозного, включая и Собор Стоглавый),
да поучений "попам-невегласам", культурному
развитию которых Стоглав подводит знаменательный
итог: ставленники, хотящие в дьяконы и в попы ставитися,
грамоте мало умеют, "а попы и церковные причетники
в церкви всегда пьяны и без страха стоят,
и бранятся, и всякие речи неподобные всегда исходят
из уст их... попы же в церквах бьются и дерутся промеж
себя, а в монастырех тако же творят...". Одно с другим,
императив с фактом - "поучение иноком" (XIV века)
гласит: "книгам не учи", и факт: среди игуменов, чернецов
и мирских попов "пьянственное питие безмерное".
Правда, именно Стоглавый собор завершил ожесточенную
брань двух церковных идеологий, но опять-таки
в порядке управления, а не решения принципиального.
Борьба заволжских старцев с "презлыми осифлянами",
несомненно, имела значение для развития национальногосударственного
сознания, а не только для монастырской
идеологии. Но в ней так же не было научной или
наукообразной аргументации, как не было и философского
обоснования. Начетничество осифлян, с одной стороны,
псевдорационализм и умное делание "нестяжателей",
прямо доставленное к нам с Афона, с другой
стороны, были двумя выражениями одной - всецело
восточной - психологии.
Незадачливый Максим Грек со своею - действительною
или мнимою - ученостью поддержал направление
востока более просвещенного против востока варварского.
Его выступление было неудачно и в сущности
нетактично, как ему мог на это раскрыть глаза, если
15* 227
он этого раньше не видел. Стоглавый собор, санкционировавший
осифлянскую идеологию. Существует мнение,
что "в лице Максима Грека в первый раз проникло к
нам европейское просвещение, тогда уже зачинавшееся,
и бросило, хотя еще слабые, лучи свои на густой мрак
невежества и суеверий, облегавший Россию" (митроп.
Макарий). Сообразно этому некоторые считают, что
Максим Грек послужил первым звеном, соединяющим
русскую "книжность" с западною научною школою" (Пыпин).
Символично, что это "звено" было прикреплено
в темнице Волоколамского монастыря. Реально же -
сомнительно, чтобы Максим Грек обладал европейским
просвещением и мог быть проводником европейской
науки и философии. Во время посещения им Италии
Европа сама была лишь накануне своей новой науки.
Если судить по его мнениям об еретиках, кончине мира
и т.п., а также по тому, что в вопросах космологии
для него авторитетом остается Козьма Индикоплов, то
он не весьма возвышался над господствовавшими в
Москве представлениями и над воззрениями судей, обвинявших
его в "волшебных хитростях эллинских". Лишь
нравственный уровень Грека бесконечно возвышался
над средним уровнем московского варварства, в котором
господствовала, по злому выражению преосвященного
Макария, "почти совершенная безнравственность" ".
Князь Курбский, первый наш "западник", хотел видеть
в Максиме Греке своего учителя. Ученик вышел
находчивее учителя, найдя для себя более удобное местопребывание
- на западе "от земли божия", откуда ему
можно было безопасно поучать соотечественников. Непосредственным
объектом своего поучения он избрал
само царское место, но, по-видимому, его державный
корреспондент лучше понимал, что соответствует духу
московского народа. Царь, можно думать, воплощал в
себе этот дух и прекрасно сознавал это. Люблинская
уния должна была бы не только задеть патриотические
и религиозные чувства Курбского, но и доказать ему,
что царь твердо стоял на почве нового царства. Ни
интриги итальянско-византийских сватов, ни безответственные
слова псковского инока не составляли еще новой
идеологии, но творили уже легенду, которая превращалась
в идеологию непосредственно на глазах Курбского.
Факт завершавшегося образования государства идеологически
запечатлелся принятием идеи третьего Рима как
официального мировоззрения уже ответственных руководителей
царства. Венчание Ивана на царство и победа
осифлян на Стоглавом соборе ставили точки над "и"
государственной и церковной политики царя Ивана
и митрополита Макария.
Нужна ли была для всего этого наука и философия?
Нужно было то, что и было: "Четьи-Минеи" и "Степенная
книга" митрополита Макария, с одной стороны,
"Домострой" попа Сильвестра - с другой.
Кое за какими справками, правда, еще посылали на
византийский восток, но со времени Флорентийской унии
доверие к нему было подорвано так основательно, что
новое государство, желавшее теперь идти путем совершенно
самобытным и самостоятельным, могло только
бояться его знаний и содержания. Нужные же для собственного
оформления схемы уже были им усвоены и
осуществляемы.
Между тем не только на отдаленном, но и на ближайшем
Западе совершалось культурное движение, которое
могло быть серьезною угрозою для восточного варварства
и которое этим последним должно было отражаться
уже за собственный страх и собственными силами. Значительная
часть исконной Руси, литовская Русь, подпадала
под политическое и культурное влияние латинского
Запада. Старому Киеву с конца XVI века, после Люблинской,
но в особенности со времени Брестской унии, пришлось
стать ареною ожесточенной борьбы с латинством
и энергично отбивать его натиск на восток. Киев мог,
насколько мог, устоять в этой борьбе, лишь перенимая,
по крайней мере, формы западного влияния. Возникшая
в начале XVII века киево-братская щкола (1613), затем
могилянская коллегия (1631), копировала свою организацию
с готовых образцов, но ставила перед собою задачи
научного охранения своей традиции, своего мировоззрения.
Впервые философия проникает к нам, хотя и в
скромной, на Западе отжитой, роли служанки богословия.
Большего русский восток в то время не мог бы вместить.
Само возникновение наукообразного богословия
уже должно считаться свежим веянием в душном тумане
всеобщего невегласия.
Смуты и разруха междуцарствия отвлекли было Москву
от положительного строительства. Но когда миновала
болезнь, и государство вернулось к органической жизни,
его идеология осталась прежнею и психологически окрепшей,
пустившей более глубокие корни в национальном
сознании. Принципиальной почвы, однако, оно по-прежнему
не имело, и по-прежнему казалось, что достаточно
только оторваться окончательно от старой связи с греками,
чтобы обнаружилось и восторжествовало свое,
самобытное. Русский народ оставался благочестивым,
но невежественным: "таково невежество русского народа,-
пишет иностранный свидетель и участник Смуты,-
что не найдется и трети, которая знала бы Отче наш
и Верую во единого. Можно сказать, что невежество
народа есть мать его благочестия; он ненавидит науки
и особенно язык латинский; не знает ни школ, ни университетов.
Одни священники наставляют юношество чтению
и письму, чем немногие, впрочем, занимаются" (Маржерет).
Сами наставники для серьезной умственной
работы также не имели ни школ, ни университетов.
Пришло время, однако, поставить благочестие под
опасность. С недоверием и неохотою вызывала учеников
киевской школы Москва, в своем темном невежестве
надеявшаяся простым исправлением книг и обрядов
обрести почву для государственного мировоззрения.
Стало во всяком случае ясно, что для выполнения даже
этой скромной цели своего доморощенного "наставления"
было мало. Один за другим стали в Москве появляться
киевские ученые иноки. "И это было весьма кстати,-
констатирует историк русского просвещения (Пекарский),-для
просвещения в России, но не вовремя для
них лично. В ту пору невежество доходило там до того,
что ни одной книги не могли напечатать, не наделав
тьму ошибок, не повредив самого простого смысла текста,
а в заключении не попросив смиренно отпущения
ошибок. Но последнее было только на бумаге..." *
В сущности, Москве все еще предстояло сделать
то, что должен был совершить Стоглавый собор: нужно
* Существуют попытки смягчить впечатление, вызываемое необразованностью
Московского государства. Так, акад. А. И. Соболевский
в интересной актовой речи "Образованность Московской Руси XVXVII
веков" (Изд. 2. Спб., 1894) считает, что "жалобы Геннадия,
отцов Стоглавого собора и Посошкова должно принимать с большими
ограничениями". Но собственная "статистика" автора,- если даже
согласиться, что она методологически безупречна,- доказывает, что
можно, пожалуй, говорить о некоторой относительной, "с ограничениями",
грамотности, но тем меньше остается оснований говорить об
образованности Москвы.
было осуществить в порядке культуры то, что выполнялось
лишь в порядке управления. Для этого нужно было
отказаться от специфически восточной мысли, будто правительство
может управлять всем, в том числе духовным
творчеством. Уничтожить свою аристократию московскому
правительству удалось, но выполнить за нее ее
культурную миссию оно было, конечно, не в силах. Реформа
все-таки была произведена. Она была произведена
в духе того же Стоглавого собора. Зато нарушение
буквы Стоглава вызвало раскол. Фатальным образом,
однако, раскол претендовал и претендует на сохранение
народной самобытности. Старообрядческие ист
...Поділитися у соцмережах
