Жанр: Философия
Конфликт интерпретаций (Очерки о герменевтике).
...заключается
скорее в возврате воспоминаний, связанных
с умерщвлением отца ордой, чем в новациях, с помощью
которых религия удаляется от своей первоначальной
модели? Находится ли смысл в генезисе
или в эпигенезе? В возвращении вытесненного
или в обновлении старого? i И не генети^Фре&ц
неоднократно наталкивался на границы собственной
теории: в чем причина, задавался он вопросом в "Моисее
и монотеистической религии", последующего прогресса в развитии
идеи Бога, который начинается вместе с богопочитанием
в очевидной форме? Вера во всемогущество мышления,
соединенного с суждением, которому человек вверяет развитие
языка, как представляется, относится к другому регистру,
не к тому, что управляет генетической и топико-экономической
моделями; хорошо, что Фрейд не пошел дальше в этом
направлении. Или еще: перемещение акцента с очевидного
материнства на предположительное отцовство намекает на
то, что об отце еще не все сказано, если иметь в виду амбивалентность
любви и страха. А вот еще: разве счастье отречения
объясняется исчерпывающим образом ссылкой, с одной стороны,
на идею об усилении любви, которой Сверх-Я, как наследник
отца, отвечает на отказ от импульсивного удовлетвоческое
объяснение может это разъяснить, а радикальная
рефлексия, например та, о которой говорит
Гегель в "Уроках по философии религии";
эта рефлексия опирается на развитие религиозного
представления, а не на его повторение.
Сомнение относительно правомерности генетической
модели тесно связано- с вопросом о границах
экономической модели: возможно, что мифо-поэтическое
воображение в своей функции
онтологического исследования (разведывания)
действительно является инструментом этой новаторской
коррекции, идущей в обратном направлении
по отношению к архаическому повторению.
Существует прогрессивная история символической
функции, воображения, которая не совпадает
с регрессивной историей иллюзии как простого
"возврата вытесненного". Но в состоянии ли мы
отличить одну историю от другой? Движение вперед
от движения назад, творчество от повторения?
Здесь как раз нам не хватает уверенности.
Мы прекрасно знаем, что рассуждение о границах,
как бы правомочно и обоснованно оно ни
было, ничем не отличается от доказательств и рационализаций,
какие обнаруживает психоанализ.
Вот почему нам следует оставить нашу критику
в подвешенном состоянии и внимательно заняться
рения, с другой - на идею об усилении нарциссизма, который
соединялся бы с сознанием поощрения действия. И почему
смысл религии надо искать исключительно там, где имеет место
"отказ от импульсов"? Почему бы религии не покровительствовать
заговору братьев и не требовать признания прав
за всеми членами братской орды? Все это говорит не об увековечивании
воли отца, не о возврате вытесненного, а о возникновении
нового порядка.
229
вопросом о самосознании в психоанализе. Может
быть, в конце этого предприятия мы обнаружим,
что "место" психоанализа в современной культуре
остается и должно оставаться неопределенным
до тех пор, пока его предсказания не будут освоены
вопреки (а может быть, и благодаря) его ограниченности.
Сопоставление фрейдизма с другими
интерпретациями культуры, не противоречащими,
но конкурирующими с ним, поможет нам сделать
шаг вперед.
МАРКС, НИЩИЕ, ФРЕЙД
Несомненно, деятельность Фрейда по сознанию
современного человека была столь же значительной,
что и работа Маркса и Ницше; родство
между этими тремя критиками "ложного" сознания
поразительно; однако мы еще далеки от
понимания того, как они трактовали очевидности
самосознания, от усвоения этих трех учений о подозрении.
Мы все еще находимся во власти их
различия, то есть ограничений, которые наложили
на данных трех мыслителей предрассудки их
эпохи, и мы являемся жертвой схоластики, которой
наделяют их эпигоны: благодаря им Маркс
отождествляется с марксистским экономизмом
и с абсурдной теорией сознания как отражения;
Ницше трактуется с точки зрения биологизма, если
не апологии насилия; Фрейда ограничивают
рамками психиатрии и обряжают в одежды заурядного
пансексуалиста.
Я полагаю, что значение для нашего времени
этих трех истолкователей современного человека
может быть уяснено, только если их рассматривать
совместно.
Прежде всего, они боролись против одной
и той же иллюзии, окруженной ореолом авторитета,
- иллюзии самосознания. Эта иллюзия была
первым плодом победы, одержанной над предшествующей
иллюзией - иллюзией вещи. Философ,
воспитанный в школе Декарта, знал, что. вещи
вызывают сомнение, что они не такие, какими
кажутся; но он не сомневался в том, что сознание
таково, .каким оно предстает перед самим собой;
в нем смысл и осознание смысла совпадают. Благодаря
Марксу, Ницше и Фрейду мы стали сомневаться.
Вслед за сомнением в вещи мы подошли
к сомнению в сознании.
Но эти три властителя сомнения не были
скептиками; они по-своему были великими "разрушителями";
однако это не должно вводить нас
в заблуждение: разрушение, говорил Хайдеггер
в "Бытии и времени", есть момент любого нового
построения. Разрушение старого мира, включая
и разрушение религии, поскольку она, согласно
Ницше, выступает "платонизмом для народа", является
позитивной задачей. Как раз по ту сторону
разрушения встает вопрос о незнании того, что
означает мышление, разум и даже вера.
Все трое открыли горизонты для более аутентичного
слова, для нового закона истины, пользуясь
при этом не только искусством "разрушительной"
критики, но и искусством интерпретации.
Декарт победил сомнение в вещи при помощи
очевидности сознания; а эти трое победили сомнение
в'сознании путем истолкования смысла.
Начиная с них, понимание становится герменевтикой:
отныне искать смысл не значит разбирать
по складам осознание смысла, а значит расшифровывать
выражения смысла в сознании. Надо не
противостоять им в их сомнении, а понять их хитрость.
Если сознание не таково, каким оно само
представляется, то должно быть установлено новое
отношение между явным и скрытым; это новое
отношение должно соответствовать тому, что
сознание создает между явлением вещи и ее реальностью.
Фундаментальная категория сознания
для всех троих - это отношение скрытое-явное,
или, если хотите, ложное-очевидное, это то, что
марксисты понимают под теорией "отражения",
то, в чем Ницше сам себе противоречил, догматизируя
"перспективизм", то, что Фрейд мифологизировал,
говоря о "цензуре", "привратнике", "маскараде".
Главное не в этих нагромождениях и тупиках,
а в том, что все трое, пользуясь одними
и теми же средствами, то есть борясь с предрассудками
своей эпохи и разделяя их одновременно,
создали науку, рассуждающую о смысле, науку,
не сводимую к непосредственному осознанию
смысла. Все трое, идя различными путями,
попытались привести в соответствие свои "сознательные"
методы расшифровки с "бессознательной"
работой шифровки, которую они приписывали
воле к власти, социальному бытию, бессознательному
психическому. Если говорить о Фрейде,
надо иметь в виду его удивительное открытие,
сделанное в "Науке о сновидениях": аналитик
произвольно намечает путь, обратный тому, какой,
сам того не желая, проделал спящий в "работе
сновидения". Отныне Маркса, Фрейда и Ницше
отличает лишь метод декодирования и понимание
процесса кодирования, который они все
признали бессознательным; иначе и не могло
быть, поскольку такой метод и такое понимание
дополняют и подтверждают друг друга. Так,
у Фрейда смысл сновидения, если говорить более
обобщенно, - смысл симптомов и компромиссов,
а еще более обобщенно - смысл психических выражений
в их совокупности неотделим от "анализа"
как тактики декодирования; и, не будучи скептиком,
можно сказать, что этот смысл не создается
в процессе анализа, а осуществляется, что он
имеет отношение к образующему его совокупному
поведению; это можно утверждать при условии,
что справедливо и обратное: данный метод
подтверждается его связью с раскрытым смыслом;
более того, данный метод подтверждает тот
факт, что раскрытый смысл не только поддается
пониманию благодаря собственной интеллигибельности,
которая значительно превосходит кажущееся
душевное смятение, но и освобождает
спящего или больного индивида, когда тот признает
и присваивает его, короче говоря, когда носитель
смысла сознательно становится этим
смыслом, который до этого момента существовал
вне его, в его "бессознательном", а затем в сознании
аналитика.
Осознавать для себя этот смысл, который до
этого был смыслом только для другого, - вот чего
добивается аналитик от пациента. Здесь раскрывается
еще более глубокое родство между
Марксом, Ницше и Фрейдом. Все трое, отмечали
мы, начинают с сомнения, говоря об иллюзии сознания,
и прибегают к приему расшифровки; все
трое, не будучи ниспровергателями сознания,
в конечном итоге стремятся к расширению последнего.
Маркс хотел освободить праксис путем познания
необходимости, но такое освобождение неотделимо
от "осознания", которое наносит ответный
удар по мистификациям ложного сознания.
Ницше хотел возвышения человеческих способностей,
восстановления его силы; то, что он намеревался
сказать своей волей к власти, можно было
расшифровать, размышляя над шифрами
"сверхчеловека", "вечного возвращения" и "Дионисия",
без чего эта воля на деле представала насилием.
Фрейд хотел, чтобы пациент, присваивая
до этого чуждый ему смысл, расширял поле своего
сознания, жил бы лучше и шаг за шагом становился
более свободным, и, если это возможно, более
счастливым. Одной из первейших забот психоанализа
было "лечение сознания". Это справедливо
при условии, если аналитик хотел противопоставить
непосредственному и скрытому сознанию
сознание размышляющее, построенное по
принципу реальности. Таким образом, сомневающийся,
видящий в "Я" "несчастного горемыку",
подчиненного трем властителям: Оно, Я, реальность,
- то есть необходимости, выступает в то
же время и толкователем, отыскивающим логику
там, где господствует алогичное; и он с беспримерной
стыдливостью и корректностью осмеливается
завершить свое исследование "Будущее
одной иллюзии" ссылками на бога Логоса - не
всемогущего Бога, а бога, действующего постепенно,
глас которого слаб, но неутомим.
III. Отзвуки фрейдовской интерпретации в культуре
Вот что эти три толкователя хотели сделать
для современного человека. Но мы далеки от того,
чтобы освоить их открытия и полностью понять
самих себя с помощью предложенной ими
интерпретации. Надо отметить, что их интерпретации
еще не освоены нами, они не заняли еще
должного места; между их интерпретацией и нашим
пониманием дистанция огромного размера.
Более того, мы имеем дело не с единой интерпретацией,
которую нам следовало бы сразу усвоить;
перед нами три интерпретации, расхождение
между которыми значительнее их родства. Еще
не существует никакой отлаженной структуры,
никакого последовательного дискурса, никакой
философской антропологии, которые были бы
способны соединить их вместе и интегрировать
с нашим пониманием герменевтики Маркса, Ницше,
Фрейда; их травмирующие последствия накапливаются,
их разрушительная сила увеличивается,
но они не соединяются друг с другом,
и нет нового единого сознания, которое их объединило
бы. Вот почему следует признать, что значение
психоанализа как принадлежащего нашей
культуре события остается в подвешенном состоянии
и его место в ней не определено.
СОПРОТИВЛЕНИЕ ИСТИНЕ
Значительным является то, что психоанализ
в своих истолковывающих схемах признает собственное
отставание и неопределенность в осознании
своего места в культуре: осознание, утверждает
он, "сопротивляется" самопознанию;
Эдип также "сопротивлялся" общепринятой истине;
он отказывался признавать себя в том человеке,
которого сам проклял; самопознание поистине
трагично; но это - трагедия второго уровня;
трагедия сознания - трагедия Отказа и Возмущения
- удваивает изначальное трагическое, то есть
трагическое, связанное с инцестом и отцеубийством.
Об этом "сопротивлении" истине Фрейд великолепно
сказал на страницах известного и часто
цитируемого произведения "Трудности психоанализа".
Психоанализ, говорит он, на сегодня является
последним из "усмирений", которое под
воздействием науки испытали на себе "нарциссизм"
и "любовь к себе", свойственные человеку
как таковому. Сначала было космологическое усмирение,
которое внушил ему Коперник, разрушивший
нарциссическую иллюзию, согласно которой
обитаемый человеком неподвижный мир
находится в центре всего; затем последовало биологическое
усмирение, когда Дарвин показал несостоятельность
притязаний человека на существование,
обособленное от животного мира; наконец,
дело дошло до психологического усмирения:
человек, знающий уже, что он не является ни властителем
космоса, ни властителем всего живого,
узнал, что не является и властителем собственной
Psyche. Психоанализ, таким образом, апеллирует
к "Я": "Ты полагал, что знаешь все самое
главное, что происходит в твоей душе, поскольку
об этом тебе говорило твое сознание. И если ты
не знал о чем-нибудь, что происходило в твоей
душе, ты с полной уверенностью утверждал, что
этого в ней нет. Ты дошел до того, что отождествил
"психическое" и "сознательное" как то, что
тебе известно, и все это вопреки тому, что в твоей
психической жизни постоянно и со всей очевидностью
происходило такое, что не могло отразиться
в твоем сознании. "Перестань же терзать
себя по этому поводу!.." ...'Ты компрометируешь
себя как абсолютный монарх, который
довольствуется информацией, поставляемой тебе
высокопоставленными сановниками, и не удосуживается
спуститься к народу, чтобы услышать
его голос. Опустись в собственные глубины и научись
прежде всего познавать самого себя, тогда
ты узнаешь, какая болезнь подстерегает тебя и,
может быть, тебе удастся ее избежать".
"Перестань терзать себя по этому поводу...
Опустись в собственные глубины и научись прежде
всего познавать самого себя..." Именно так
психоанализ понимает свое собственное место
в общем сознании - быть наставником, добиваться
ясности, встречая при этом сопротивление со
стороны дикого и неотступного нарциссизма,
то есть со стороны либидо, которое никогда полностью
не объективируется и которое Я удерживает
в себе. Вот почему подобное просвещение Я
с необходимостью осуществляется как самоуничижение,
как оскорбление, наносимое либидо моему
Я.
Тема нарциссического самоуничижения красной
нитью проходит через все наши последующие
рассуждения о подозрении, об уловках
и о напряженности поля сознания: теперь мы знаем,
что обузданию подвергается не сознание,
а определенная претензия сознания, либидо, живущее
в Я. И мы знаем также, что то, что усмиряет,
есть самое добротное сознание, "ясность", "научное
познание", как говорит добропорядочный
рационалист Фрейд; сознание, лишенное Я в качестве
собственного центра, сознание "незанятое",
"смещенное" Коперником в сторону необъятного
Космоса, обращенное Дарвином к движению
самой жизни, а Фрейдом - к темным глубинам
Psyche. Сознание увеличивается в своем объеме,
обретая в качестве центра свое Другое: Космос,
Биос, Психе; оно обретает себя, теряя себя, -
обретает себя просвещенным и сведущим, теряет
же себя в качестве нарциссического сознания.
"НЕПОСРЕДСТВЕННЫЕ"
РЕАКЦИИ ОБЩЕГО СОЗНАНИЯ
Расхождение между интерпретацией культуры,
принадлежащей психоанализу, и пониманием
этой интерпретации, которого может достичь общее
сознание, объясняет - полностью или
по меньшей мере частично - темные места этого
общего сознания; психоанализ, говорили мы выше,
с трудом находит себе место в культуре: теперь
мы знаем, что мы постигаем сознание в его
значении только через искаженные представления,
которое порождает сопротивление нашего
нарциссизма.
Именно эти искаженные представления мы
встречаем на уровне "внезапных" влияний и "непосредственных"
реакций. Уровень "внезапных"
влияний - это уровень вульгаризации; уровень
"непосредственных" реакций - это уровень болтовни.
Однако небезынтересно остановиться на
одном моменте этого рассмотрения: психоанализ
сумел избежать риска опуститься на уровень
вульгаризации и подвергаться господствующим
в нем оценкам, суждениям и похвалам; когда
Фрейд выступал с докладами, публиковал книги,
он обращался не к аналитикам и не к тем, кого
подвергают анализу; он отдавал психоанализ на
суд публики; как бы то ни было, им произносились
такие вещи, которые с самого начала не укладывались
в рамки интерсубъективного отношения,
складывающегося между врачом и пациентом.
Распространение психоанализа за пределы
терапии является значительным культурным событием,
которое социальная психология сделала
предметом научного анкетирования, измерения
и объяснения.
Психоанализ становится публичным достоянием
прежде всего как глобальный феномен рассекречивания:
скрытая и безмолвствующая часть
человека выносится на всеобщее обозрение; говорят
о сексуальности, об извращении, вытеснении,
Сверх-Я, цензуре. В этом смысле психоанализ
предстает событием мира хайдеггеровского
"Мал", темой "болтовни". Но происки умолчания
также принадлежат миру "Man", и лицемерие является
болтовней ничуть не меньше, чем публичное
разоблачение тайных дел каждого из нас,
превращающихся в тайну Полишинеля.
Никто не знает, что делать с этими разоблачениями,
поскольку вместе с ними начинаются самые
скверные недоразумения: если иметь в виду
"внезапные" влияния, то от психоанализа требуют
создания непосредственной морали; в таком
случае в психоанализе видят систему обоснования
моральных позиций, которые в своей основе не
подлежат обсуждению с точки зрения психоана239
лиза; психоанализ же выступил с претензией разоблачить
все и всяческие обоснования. Таким
образом, одни требуют от психоанализа создания
лишенной противоречий системы образования -
поскольку невроз является непосредственным
следствием вытеснения - и видят во Фрейде тайного
и изощренного апологета нового эпикуреизма.
Другие, опираясь на учение о стадиях взросления
и интегрирования, а также о совращении
и регрессии, используют психоанализ в целях защиты
традиционной морали - разве сам Фрейд не
определял культуру, исходя из пожертвований
в пользу импульсов?
Действительно, на первых порах можно сомневаться
в том, чего же реально добивался
Фрейд, и пытаться подвергнуть психоанализ "изначальному"
психоанализу: разве Фрейд не выступал
открыто с "буржуазной" апологией моногамии,
в то время как втайне он был сторонником
"революционного" оправдания оргазма.
Но сознание, которое ставит данный вопрос
и стремится замкнуть Фрейда в этой этической
альтернативе, не прошло испытания психоаналитической
критикой.
Революция, произведенная фрейдизмом, заключается
в его диагностике, в холодной трезвости,
в работе истины; Фрейд, если иметь в виду непосредственный
эффект, не проповедует никакой
морали. "Я не даю никакого утешения", - говорит
он в конце работы "Будущее одной иллюзии".
Но люди хотят чеканить свою науку, как монету,
и превращать ее в проповедь; когда Фрейд говорит
об извращении и регрессии, они спрашивают:
Фрейд - это ученый, занятый описанием и объяснением,
или он - венский буржуа, озабоченный
самооправданием; когда Фрейд говорит, что человек
руководствуется принципом удовольствия,
его подозревают - то ли хуля, то ли хваля - в том,
что он под воздействием своей диагностики незаметно
скатывается к одобрению эпикуреизма,
в то время как без восторга, строго научно ставит
вопрос о коварстве в поведении морального человека.
Таково вот недоразумение: Фрейда слушают
как пророка, в то время как он является мыслителем,
далеким от пророчества; он не создает новую
этику, но он изменяет сознание тех, для кого
этический вопрос остается открытым; он изменяет
сознание, изменяя познание сознания и давая
ему ключ от некоторых его же уловок. Фрейд
может в будущем изменить нашу этику, поскольку
он не является моралистом.
ФРЕЙД - ТРАГИЧЕСКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ?
Только исправляя свои поверхностные суждения,
обыденное сознание сможет воспринять глубинное
значение психоанализа. Короткий путь,
как мы уже видели, ведет к одним лишь недоразумениям
и противоречиям, которые свойственны
этике, непосредственно выведенной из психоанализа.
Длинный путь - это путь преобразования
самосознания через опосредованное понимание
знаков, которыми оперирует человек. Куда приведет
нас этот длинный путь? Мы еще этого не
знаем. Психоанализ - это косвенная революция;
она изменит нравы, лишь изменив качество видения
человека и содержание его слов, касающихся
его самого; речь идет о работе истины, которая
входит в сферу этики только благодаря ею же поставленной
проблеме справедливости.
Уже можно рассмотреть несколько силовых
линий, по которым осуществляется давление на
сознание современных людей того, что я назвал
опосредованным пониманием знаков человека.
Если иметь в виду продолжение общего усилия
по рассекречиванию, какое психоанализ осуществляет
на самом элементарном уровне, то можно
сказать, что психоанализ весьма чуток к тому,
что сам Фрейд называет длительностью жизни.
Трудно быть человеком, скажем мы: если психоанализ
выступает поочередно то за сокращение
импульсивных жертв с помощью ослабления социальных
запретов, то за принятие этих жертв
путем подчинения принципа удовольствия принципу
реальности, это происходит не потому, что
он верит в непосредственную "дипломатическую"
договоренность между противоположными инстанциями;
он надеется на изменение сознания,
которое последует за более широким и более ясным
пониманием человеческого трагизма, не надеясь
на то, что из него в ближайшем будущем
будут сделаны этические выводы.
Фрейд не говорит, как это делает Нищие, что
человек - это "больное животное"; он делает
очевидным, что человеческий удел - в неизбежных
конфликтах. Почему? Прежде всего потому,
что человек - единственное существо, которое
обладает довольно долгим детством и который на
протяжении значительного времени зависит от
этого периода: "Человек историчен", - об этом
говорят с различных точек зрения. Фрейд провозглашает:
человек с самого рождения доисторичен
и долгое время продолжает оставаться таковым;
он и по сей день все еще доисторичен из-за своей
инфантильной судьбы. Внушительные фигуры,
реальные и вымышленные: отец, мать, братья,
сестры, Эдипов кризис, боязнь кастрации, - не
могли бы иметь значения для этого существа, если
бы оно не было жертвой своего детства. Трудно
становиться взрослым. А разве знаем мы, что
такое взрослое чувство виновности? Трагизм инфантильной
судьбы, но и трагизм "повторения".
Именно последний лежит в основе всех генетических
объяснений, о принципиальной ограниченности
которых мы говорили выше. Ведь не в угрозу
методу, а из уважения к истине Фрейд неустанно
отсылает нас к началу. Детство не было бы
судьбой, если бы человек не испытывал постоянно
давление прошлого. Фрейд, как никто другой,
был чувствителен к этому трагическому арьергарду
и его многочисленным формам: возврат подавленного,
стремление либидо вернуть утраченные
позиции, трудности, связанные с преодолением
несчастий и вообще с изъятием связанных
друг с другом энергий, с отсутствием подвижности
у либидо; не стоит забывать и того, что рассуждения
об импульсе смерти в большинстве своем
родились из анализа тенденции к повторению,
которую Фрейд без колебаний сближал с тенденцией
органического мира вернуться к миру неорганическому:
Танатос вступает в сговор с гениальной
архаикой Psyche.
Трагизм противоречий либидо: из работы "Три
очерка о сексуальности" нам известно, что энергия
либидо не проста, ее объект и ее цель не обладают
единством, она всегда может распасться
и пойти путями, ведущими к извращениям и попятным
движениям: усложняющаяся фрейдовская
система импульсов - разделение между либидо Я
и объективным либидо, перетолкование садизма
и мазохизма, опираясь на импульс смерти, - все
это не могло не усилить представление о бесконечно
меняющемся желании человека. Трудность 1
жизни - это также (а может быть, и главным об- \
разом) неудачи в любви, в любовной жизни.
И это еще не все: отмеченные мотивации свидетельствуют
о том, что психоанализ достиг
лишь того, что лишил сексуальность ореола тайны.
Но если он берет на себя задачу не только
изучить импульсную основу человека, но и доказать
"сопротивляемость" сознания этому разоблачению,
опровергнуть рациональные формы,
в которых эти "сопротивления" себя выражают.
и если верно, что эти "сопротивления" принадле- i
жат той же самой сетке, что и запреты и иденти- 1
фикации, образующие проблематику Сверх-Я, \
то не будет преувеличением сказать, что трагическое
имеет не один, а два очага. Один из них -
Оно, другой - Сверх-Я. Вот почему к трудностям
взросления и тяготам любви прибавляются трудности
самопознания и правильной самооценки.
В истории Эдипа подлинная трагедия не в умышленном
убийстве отца и женитьбе на своей матери
- это было когда-то, это прошлая судьба человека;
современный трагизм человека в том,
что он проклинает за данное преступление другого,
каким является он сам, и это следует признать.
Мудрость заключается в том, чтобы увидеть
здесь себя и перестать проклинать себя;
но старый Софокл, написавший Эдипа, знал, что
Эдип, даже став взрослым, не перестал "гневаться"
против самого себя.
Теперь понятно, почему напрасно требовать от
психоанализа соответствующей ему этики, не изменив
своего сознания: человек - это несправедливо
обвиненное существо.
Может быть, здесь Фрейд наиболее близок
Ницше: обвинять надо само обвинение. К тому
же Гегель, критикуя в "Феноменологии духа" "моральное
видение мира", еще до Ницше сказал:
осуждающее сознание одновременно и лицемерно
и не имеет оправдания: надо признать его конечность,
его равенство с судимым сознанием,
чтобы "отпущение грехов" стало возможным как
примиряющее самопознание. Но Фрейд не обвиняет
обвинение; он понимает его и, понимая, выставляет
на всеобщее обозрение его структуру
и стратегию. Только двигаясь в этом направлении,
можно было бы создать подли
...Закладка в соц.сетях
