Жанр: Философия
Конфликт интерпретаций (Очерки о герменевтике).
...разоблачающих
господство; как раз благодаря своим социальным
следствиям психоанализ входит в общую ментальность
технической цивилизации. На деле психоанализ
не является всего лишь специфическим
опытом, осуществляемым там, где имеет место
дуализм отношений; психоанализ - это событие
культуры; он принадлежит общественной сфере;
данное свойство обусловило его общественный
характер в самом широком смысле этого слова;
желание со всеми своими уловками пригвождено
к позорному столбу и выставлено на всеобщее
обозрение; иконоборчество, таким образом, стало
общественным делом. Именно это со всей
справедливостью утверждает Кастелли: техника
ночного является иконоборчеством интимного.
Но сама эта ситуация не лишена позитивного
смысла. Фрейд прекрасно показывает это в интересном
очерке 1910 года "Перспективы аналитической
терапии": "Психоанализ, как вы знаете,
воспроизводит вытесненное удовлетворение, деформированное
инстинктами, от которого необходимо
освободиться всем - и мне и другим людям.
Возможность его существования основана
исключительно на деформации, на обмане; но если
загадка разгадана и больные принимают решение,
болезненные состояния не могут более
продолжаться. Трудно найти что-либо подобное
в медицине; в сказках о феях речь идет о неких
злых духах, злодейства которых прекращаются,
как только удается произнести их тайное имя".
Перенося эти суждения на индивида, Фрейд,
не колеблясь, предсказывает то время, когда социальное
последствие гласности сделает невозможным
умолчание: "Больные, в подобных случаях,
зная, что все их патологические проявления
могут беспрепятственно обсуждаться всеми, будут
тщательно скрывать их. Такое сокрытие, невозможное
в былые времена, разрушит симптом
самого заболевания. Высвечивание тайного подвергнет
атаке "этиологическое уравнение", из которого
берет начало невроз, представив иллюзорными
те преимущества, какие якобы дает заболевание,
и в конце концов бестактность врача, спровоцировавшего
изменение существующего хода
дел, обернется прекращением болезни... Большое
число людей, ставших жертвой конфликтов, которые
они не в силах разрешить, погружаются
в состояние невроза и получают таким образом,
благодаря болезни, некое преимущество, хотя на
долгое время становятся обременительными для
других. Что станут делать эти люди, если их погружение
в невроз будет приостановлено разоблачительной
бестактностью психоаналитика?
Они будут вынуждены стать искренними и, признав
существование действующих в них импульсов,
в конфликтной ситуации будут держаться
стойко; они будут либо бороться, либо откажутся
от борьбы, а общество, ставшее терпимым благодаря
психоаналитическим знаниям, будет помогать
им в решении их задач". Я не отрицаю того,
что в этом тексте речь идет о AufkJarung (просвещении)
Фрейда; но эта сфера спасения, открытая
психоанализом, это социальное излечение невроза,
это "учреждение социального строя, более достойного
и соответствующего реальности" легко
могут превратиться в шутку, став новой формой
иллюзии. Тем не менее я хотел выделить наилучшую
часть данного текста и вместе с вами поразмыслить
над явлением "разоблачения", являющемся
его главной темой. Не может быть, чтобы
отказ от неискренности и лицемерия не имел
никакого значения для истины. Чем же может
стать подлинное значение подобного разоблачения?
Чем больше я думаю о том, что распространение
психоанализа встает препятствием тому, что
делает человека банальным, невежественным
и ничтожным, тем больше я убеждаюсь, что непрекращающееся
размышление над психоанализом
может иметь тот же благотворный эффект,
что и понимание Спинозы, которое начинается
со сведения свободной воли, идеи добра и зла
к идеалам, как скажем мы вслед за Ницше
и Фрейдом; Фрейд, как и Спиноза, начинает с отрицания
кажущейся произвольности сознания, которая
свидетельствует о незнании скрытых мотивов;
вот почему, в отличие от Декарта и Гуссерля,
начинавших с акта воздержания, выражающего
свободу субъекта в отношении себя самого, психоанализ,
как это было и в "Этике" Спинозы, начинает
с воздержания от контроля со стороны сознания,
благодаря которому субъект предстает
подлинным рабом самого себя. Именно исходя из
этого рабства, то есть безостановочно занимаясь
исследованием всесильного потока глубинных
299
мотиваций, можно раскрыть подлинное положение
сознания. Идея об отсутствии мотивации,
с который сознание связывает свою иллюзию
о владении самим собой, признается ложной;
на месте абсолютно произвольного сознания вырисовывается
в достаточной мере мотивированное
сознание. Именно этот процесс построения
иллюзий открывает, как это было и у Спинозы,
новая проблематика свободы, связанная не с произволом,
а с познанной необходимостью. Мне
представляется, что с помощью Фрейда и вопреки
самому аналитическому опыту (практике) мы
могли бы сформулировать новое понятие о свободе,
близкое тому, что по его поводу говорил
Спиноза. Не свободная воля, а освобождение. Такова
самая радикальная возможность, какую открывает
перед нами психоанализ. Какие отношения
в таком случае могут быть установлены между
этим процессом освобождения и человеческим
миром техники? Мне кажется, справедливо утверждать,
что правильно понятый и изученный
психоанализ освобождает человека в пользу иных
проектов, нежели проект господства.
Каких таких проектов? Я с удовольствием указал
бы на два аспекта этого освобождения: способность
говорить и способность любить; но вместе
с тем я хотел бы, чтобы меня правильно поняли:
речь идет об одном-единственном проекте.
Способность говорить. Вернемся к тому, о чем
мы только что рассуждали, - к разоблачению,
к высвечиванию тайного. В каком-то смысле разоблачение
тайного может быть понято в смысле
простой редукции. Таким образом, перемещая неосмотрительно
и без разбору схему невроза в область
идеалов, мифов, религий, мы можем утверждать:
теперь-то мы уж знаем, что эти представления
есть не что иное, как... Не что иное
как... может стать последним словом психоанализа
и выражением разоблаченного сознания. Я не
спорю, какая-то часть, и, может быть, самая значительная
часть, работ Фрейда идет по иному пути.
Но мне представляется, что здесь открывается
и иная возможность, как это по меньшей мере
следует из небольших работ Фрейда по искусству,
таких, как "Моисей Микеланджело" и "Леонардо";
в них интерпретация никак не заключается
в том, чтобы потратить все силы на отыскание
смысла. Я позволю себе в данном случае противопоставить
друг другу тайну и загадку; тогда я
скажу: разоблачение скрытого не является разгадыванием
загадки; тайное лишь в незначительной
мере является продуктом работы по искажению
смысла; загадка - это то, что становится явным
благодаря интерпретации. Тайное является
производным ложного сознания, загадка - это результат,
полученный в процессе интерпретации.
Вспомним известную интерпретацию фантазма
коршуна в "Леонардо": Фрейд использует ее
наряду с другими биографическими деталями
в качестве детектора для проникновения в слой
детских воспоминаний юного Леонардо, оторванного
от родной матери и помещенного в чуждый
ему мир отца. Пользуясь словами "Леонардо", мы
могли бы сказать: итак, мы теперь знаем, что
прячет загадочная улыбка Джоконды. Это - не
что иное, как фантасмагорическое изображение
улыбки утраченной матери. Но что узнали мы,
что поняли в конце этого анализа (исключитель301
но с помощью аналогии, поскольку мы не можем
сослаться на слова самого Леонардо)? Любовь
матери, ее поцелуи буквально утрачены, утрачены
для всех - для нас, для Леонардо, для самой
матери; улыбка Моны Лизы является эстетическим
творчеством, с помощью которого, как говорит
Фрейд, Леонардо одновременно "преодолел"
и "сотворил" потерянный архаический объект;
улыбка матери не существует, более не существует;
теперь перед нами только произведение
искусства; анализ не открыл нам никакой реальности,
какой мы могли бы располагать, но он
обнаружил за произведением игру отсылок, которые
одна за другой обозначают рану, нанесенную
желанию, и зияющую пустоту, ведущую от
не имеющего реализации фантазма ко всемогущему
символу.
Способность говорить. Необходимо в семантике
желания отыскать импульс, ведущий к безостановочному
говорению, способность выражать
себя в речи и вести беседу. Разве этот проект по
существу своему не является полной противоположностью
мечте о господстве? Разве не отсылает
он нас к тому, что лучше всего было бы назвать
не-техникой дискурса?
Я прекрасно понимаю, что мне могут возразить
(и это возражение приведет меня ко второй
части диптиха): Фрейд как раз и говорил на языке
господства; разве не утверждает он в одном из
своих последних "Новых докладов", что психоанализ
можно сравнить с попыткой пополнить
Zuiderzee? Разве не добавляет он, имея в виду свое
прежнее описание "Я" как несчастного творения,
подчиненного трем господам: наша задача заклю302
чается в том, чтобы укрепить "Я", сделать его более
независимым от Сверх-Я и от Оно, превратить
его в хозяина того, что отторгнуто Оно?
В общем, когда говорят о психоанализе, употребляя
слова "контроль", "управление энергиями",
то не возвращаются ли к идее о наличном,
доступном манипуляции? Разве в конечном итоге
Фрейд не стоит ближе к Фейербаху или Ницше,
чем к Спинозе, когда он хочет возвратить человеку
его могущество? Разве мы сами не говорим
о способности говорить и способности любить?
Здесь важно иметь в виду, что психоанализ
предлагает человеку единственную способность -
новую направленность его желания, способность
по-новому любить. Если бы я не опасался того,
что эта идея сразу может быть искажена и опошлена,
я бы выразил ее следующим образом: новая
способность наслаждаться. Люди еще не обладают
этим даром - способностью любить и наслаждаться,
- которая сегодня искажена конфликтами
между либидо и запретом. В конечном итоге, важнейшей
проблемой, открытой психоанализом, является
проблема удовлетворения; психоанализ от
начала и до конца является оспариванием принципа
удовольствия, мешающего удовлетворению;
и все обнаруженные им симптомы являются фигурами
замещенного удовлетворения, ответвлениями
принципа удовольствия. Вместе с тем психоанализ,
как и "Этика" Спинозы, стремится к переделке
желания. Именно переделку желания он
выдвигает в качестве условия, предваряющего
любую перестройку человека - духовную, политическую,
социальную.
Теперь понятно, почему психоанализ не дает
никакого ответа - категорического или нормативного
- и не может войти в ту область казуистики
(старую или новую), относительно которой
мы задаемся вопросом. Его вопрошание, если так
можно сказать, касается значительно более древних
вещей: какие желания ведут нас к моральным
проблемам? в какой степени искажения пребывает
наше желание, когда мы сталкиваемся с этим
вопросом?
Я готов биться об заклад, утверждая, что психоанализ
делает ставку на ничейный результат
в схватке между страстным сторонником технологий
и разочарованным в них хулителем. Он будет
спрашивать: разве не одно и то же- искажение
языка и извращение наслаждения - воодушевляет
того и другого, первого - на инфантильные
мечтания о господстве, а второго - на страх
перед вещами, над которыми он не в силах
господствовать. "Тотем и Табу" научила нас относить
- с точки зрения психогенетической и онтогенетической
- наше всемогущество к самым
архаическим проявлениям желания. Вот почему
принцип реальности становится поручителем нашей
силы, если только желание лишается своего
всемогущества; одно только желание, принявшее
собственную смерть, может свободно располагать
вещами; но последним прибежищем всемогущего
желания является иллюзия о собственной
иммортальности. Одно только желание, предшествующее
тому, что Фрейд называет покорностью
судьбе, то есть способностью поддерживать
биение жизни (die Schwere des Daseins zu ertragen),
в состоянии, как об этом говорят поэты, свободно
обращаться с вещами, существами, благами цивилизации
и культуры.
Что касается вопроса о чрезвычайных ситуациях,
которые мы попытались противопоставить
технологическому всесилью, то он, может быть,
принадлежит тому же кругу разоблачений, что
и техническое неистовство. Кто сказал, что предложенное
вопрошание само не является техникой
профилактики и господства? Техникой предупреждения
виновности, превращающей ритуал
в повседневное существование, техникой господства
небывальщины, ведущей к воображаемому
решению чрезвычайных ситуаций?
Поэтому-то я и считаю, что психоанализ не
в состоянии сказать свое слово по поводу этих вопросов,
как он не в состоянии сказать "да" или
"нет" по поводу любого нормативного мышления.
И я признателен ему за то, что он хранит
молчание на этот счет; в его обязанность входила
постановка предварительных вопросов: свободно
или не свободно наше желание? Обоснуйте способность
говорить и наслаждаться - и вы получите
все остальное. Разве не можем мы сказать
вслед за Августином: "Люби и делай, что хочешь"?
Ведь если твоя любовь обрела правоту -
воля твоя добудет справедливость. Но так будет
только на пути милосердия, а не закона.
Искусство и фрейдовская систематика
Уже само название данной работы отсылает
к фрейдовской систематике. Что это означает?
В строгом смысле слова это означает применение
к анализу эстетических явлений того, что
Фрейд называет "систематической точкой зрения",
которую он, как известно, противопоставляет
дескриптивному и любому другому, так сказать
динамическому, методу. В чем же состоит
систематическая точка зрения?
Согласно выводам метапсихологии, она заключается
в подчинении любого анализа двум требованиям.
Во-первых, любое объяснение, сколь бы
частным оно ни было, следует осмысливать, опираясь
на топику инстанций: бессознательное,
предсознательное, сознание; Я, Оно, Сверх-Я.
Представление о психическом аппарате как о серии
не-анатомических локальностей отличает систематическую
точку зрения от любой феноменологической
дескрипции. Здесь не место доказывать
это положение, и я выдвигаю его в качестве
рабочей гипотезы, в качестве того, что требует
осмысления. Во-вторых, следует определить
экономическое равновесие явления, то есть установить
его энергетические инвестиции, которые
обнаруживают себя в виде системы сил, их динамике,
конфликтах, компромиссах. Таким образом,
проблема удовольствия, которая нас будет
занимать, есть проблема экономическая в той мере,
в какой она выступает не в своем качественном,
или ценностном, аспекте, а в виде реального,
дифференцированного, замещенного, вымышленного
и т. п. удовлетворения.
Мы сразу же увидим, каким образом использование
подобной систематики ведет к созданию
специфической дисциплины и в то же время высвечивает
границы основанного на ней объяснения.
1. Экономика "извачального удовольствия"
Применяя к произведениям искусства топикоэкономическую
методологию, Фрейд преследовал
несколько целей. Это давало ему, как клиницисту,
отдохновение - ведь он был страстным путешественником,
коллекционером и библиофилом,
большим знатоком классической литературы от
Софокла до Шекспира, от Гёте до современной
поэзии, интересовался этнографией и историей
религий. Фрейд использовал искусство, особенно.
в период изоляции в предвоенные годы, для обоснования
и иллюстрации своей доктрины - психоанализа,
для пропаганды его в общественных кругах,
далеких от науки. Для Фрейда, теоретика
в области метапсихологии, это было средством
поиска истины и ее доказательств и, наконец, вехой
на пути создания значительного философского
проекта, который он никогда не упускал из виду
и который скорее маскировался, нежели прояснялся
в теории психоневрозов.
Определенное место эстетики в этом проекте
не обозначилось сразу же, хотя бы по причине
его фрагментарности, о чем мы еще будем говорить,
а также потому - и это следует особенно
подчеркнуть, - что ему отводилась роль защитника
психоаналитической эстетики. Но если считается,
что симпатии Фрейда к искусству столь
же устойчивы, сколь сурово его отношение к религиозной
"иллюзии", и что, с другой стороны,
эстетический "соблазн" не удовлетворяет полностью
требований к правдоподобию и истине, которым
бескомпромиссно служит одна только наука,
то в его на первый взгляд самых бесхитростных
анализах можно обнаружить движущие мотивы,
которые полностью проясняются лишь на
конечной стадии, когда эстетический соблазн сам
найдет свое место между Любовью, Смертью
и Необходимостью. Для Фрейда искусство - это
ненавязчивая, не невротическая форма удовлетворения
вытесненного влечения. "Очарование"
эстетическим творчеством возникает не в результате
возвращения прежде подавленного влечения.
Но где же тогда его место в пространстве
между принципом удовольствия и принципом реальности?
Вот значительнейшая проблема, которая
остается открытой и по ту сторону "кратких
заметок по прикладному психоанализу".
Что в первую очередь следует понять, так это
систематический и одновременно фрагментарный
характер эстетических изысканий Фрейда. Именно
систематичность сообщает им фрагментарность
и усиливает ее. Действительно, психоаналитическая
трактовка произведений искусства не
может сравниться с терапевтическим или дидактическим
психоанализом по той простой причине,
что она не прибегает к методу свободных ассоциаций
и не может ввести свои интерпретации
в область, созданную отношением между медиком
и пациентом; с этой точки зрения биографические
документы, которые могут подвергнуться
интерпретации, не столь значительны, как сведения,
почерпнутые из курса лечения, пусть даже
неполного. Психоаналитическая интерпретация
фрагментарна, поскольку она пользуется методом
аналогий.
Именно таким образом Фрейд и создавал свои
работы. Они в некотором роде похожи на архео308
логические изыскания, где по одной детали восстанавливается
облик монумента в целом. Как
раз систематичность психоаналитической точки
зрения позволяет увидеть во фрагментах некое
целое и дает надежду на всеобъемлющую интерпретацию
произведения культуры, о чем мы будем
говорить ниже. Так объясняется весьма частный
характер фрейдовских работ, поражающая
незначительность описываемых в них деталей
и неукоснительная строгость теории, которая соединяет
эти фрагментарные анализы в огромную
фреску, составленную из сновидений и неврозов.
Если работы Фрейда рассматривать изолированно,
то они кажутся весьма ограниченными. Так,
"Остроумие и его отношение к бессознательному"
- это блестящая, но весьма осмотрительная
трактовка юмора, опирающаяся на работу сновидений
и совершенное в обход удовлетворение
влечений. Интерпретация "Градивы" Йенсена не
претендует на целостную теорию романа; она
ставит задачей подтвердить теорию сновидений
и неврозов, опираясь на вымышленную судьбу,
которую не посвященный в психоанализ романист
уготовил своему герою, и на психоаналитическое
исцеление, к которому она приводит. "Моисей
Микеланджело" анализируется в качестве
своеобразного произведения, и психоаналитик не
предлагает никакой теории, в которой трактовалась
бы проблема художника и художественного
творчества. Что касается "Леонардо да Винчи.
Воспоминания детства", Фрейд в этой работе, вопреки
открывающимся возможностям, не выходит
за рамки обозначенного в ее скромном названии:
детских воспоминаний Леонардо да Винчи.
Здесь лишь описываются некоторые особенности
творческой манеры Леонардо, такие, как световые
пятна, лучи света, пронизывающие находящееся
в тени полотно, и т. п.
В целом же структурные аналогии кочуют
из работы в работу, идет ли в них речь о сновидении
или искусстве, об импульсах или судьбе художника.
Именно такой скрытый смысл мы попытаемся
выявить, опираясь на некоторые образцы фрейдовского
анализа. Не придерживаясь строго хронологической
последовательности, я начну с небольшой
работы 1908 года о литературном творчестве
("Эссе о прикладном психоанализе").
Поступить таким образом меня побуждают две
причины: во-первых, это небольшое эссе, которое
как будто ничего собою не представляет, прекрасно
иллюстрирует косвенный подход к эстетическому
явлению. Поэт в нем подобен играющему
ребенку: "Он создает вымышленный мир
и всерьез относится к нему; иными словами, он
придает большое значение аффекту, явно отделяя
его от реальности". От игры мы переходим
к "фантазии" и делаем это, руководствуясь не
смутной аналогией между ними, а предположением,
что между ними существует необходимая
связь: человек не уходит от мира, но лишь представляет
вещи, замещая их друг другом. Так,
взрослый человек, вместо того чтобы играть,
предается фантазии; фантазия, взятая в ее функции
замещения игры, есть сон наяву, сон средь бела
дня. Тем самым мы оказываемся у истоков поэзии:
в операции опосредования рождается роман,
то есть произведение искусства повествова310
тельного характера. В вымышленной истории героя
Фрейд различает фигуру "Его величества Я";
иные формы литературного творчества, как
представляется, благодаря различным переходам
связаны с этим прототипом.
Так вырисовываются контуры того, что можно
было бы назвать галлюцинацией. В этом поражающем
воображение ракурсе Фрейд сближает
два полюса фантастического явления - сновидение
и поэзию. И сновидение, и поэзия свидетельствуют
об одной и той же судьбе - судьбе человека
расстроенного, неудовлетворенного: "неудовлетворенные
влечения являются импульсивной
основой фантазма; всякий фантазм есть исполнение
желания, исправление не удовлетворяющей
человека реальности".
f Означает ли это, что нам остается лишь повто'
рить основные положения "Интерпретации сновидений"?
Отнюдь нет, и мы покажем это в двух
небольших отступлениях. Знаменательно прежде
всего то, что цепь аналогий проходит через игру.
[ Работа "По ту сторону принципа удовольствия"
говорит о том, что уже в игре можно увидеть госj
подствующую роль отсутствия, нехватки; но это -
господство иного рода, нежели простое галлюцинаторное
исполнение желания. Этап сна наяву ни
в коей мере не лишен значения: фантазм проступает
в нем с очевидностью клейма, на котором
отмечено время (Zeitmarke), он не есть простое
выражение бессознательного, которое, как мы
уже говорили, "вне времени"; фантазия, в отличие
от чисто бессознательного фантазма, обладает
способностью интегрировать в единое целое
настоящее, заключенное в актуальном впечатлении,
инфантильное прошлое и будущее, которому
предстоит осуществиться. Эти два слоя остаются
изолированными друг от друга, как две пометки
для памяти.
С другой стороны, данное краткое исследование
обладает большой силой внушения, ведя нас
от фрагментарного анализа к систематическому.
Не располагающие способностью постичь глубинный
динамизм творчества, мы, вероятно, могли
бы что-либо сказать об отношении между вызвавшим
его к жизни удовольствием и техникой
его исполнения. Если сновидение есть деятельность,
то естественно, что психоанализ видит
в произведении искусства своего рода мастерство,
ремесленничество, а за структурной аналогией
ищет еще более важную аналогию - функциональную.
Исследования в таком случае надо ориентировать
на устранение сопротивлений; наслаждаться
собственными фантазмами без сомнений
и стыда - такова будет наиболее общая цель
произведения искусства; эта интенция имеет
двойственную задачу: с помощью всевозможных
уловок и завес замаскировать сопутствующий сну
наяву эгоизм и очаровать публику, памятуя о том
удовольствии, какое она получает от воспроизведения
фантазмов поэта. "Подобное использование
удовольствия, дарованного нам для того, чтобы
мы освободились от еще более сильного удовольствия,
связанного с глубинными психическими
основами, мы называем первичным удовлетворением,
или изначальным удовольствием".
Эта глобальная концепция эстетического наслаждения
как детонатора, используемого для
глубинных взрывов, является самой дерзкой интуицией
психоаналитической эстетики в целом.
Связь между техническим и гедонистическим аспектами
может служить путеводной нитью в самых
проникновенных исследованиях Фрейда
и его школы. Она отвечает предъявленному аналитической
интерпретацией требованию простоты
и связности. Вместо того чтобы задаваться самым
общим вопросом о творчестве как таковом,
аналитик исследует частную проблему об отношениях
между чувством удовольствия и техникой
исполнения произведения. Эта вполне резонная
проблема принадлежит компетенции экономики
желания.
П. Интерпретироваввое произведение искусства
Как раз в работе "Остроумие и его отношение
к бессознательному" Фрейд расставил несколько
вполне определенных вех на пути создания экономической
теории первоначального удовольствия.
То, что предлагает эта блистательная и вместе
с тем скрупулезная работа, не есть общая теория
искусства, а изучение вполне определенного явления
- чувства удовольствия в его связи со смехом.
Однако в этих узких границах анализ достигает
необычайной глубины.
Изучая вначале словесную технику остроумия,
Witz, Фрейд обнаруживает в нем то, что свойственно
работе сновидения: сгущение, замещение,
противодействие; тем самым он подтверждает
без конца постулируемую им взаимосвязь между
деятельностью, в которой проявляется экономика,
и риторикой, предоставляющей возможность
для интерпретации. Но в то же время, как остро313
умие дает основу для лингвистической интерпретации
деятельности сновидения, само сновидение
дает предварительные представления об экономической
теории комического и юмористического.
Тем самым Фрейд продолжает Теодора Липпса
(Kornik und Humor, 1898) и одновременно превосходит
его. Именно здесь и кроется загадка первичного
удовольствия. Остроумие действительно
поддается анализу, в процессе которого верхний
слой удовольствия, обнаруженный чисто технически,
отделяется от лежащего в его основе
глубинного удовольствия, которое с помощью игры
слов - непристойных, агрессивных или циничных
- выдвигается на первый план. Как раз сочленение
технического удовольствия с удовольствием
инстинктивным образует сердцевину
фрейдовской эстети
...Закладка в соц.сетях
