Жанр: Философия
Конфликт интерпретаций (Очерки о герменевтике).
...е пациента. Здейь недостаточно
того, чтобы сообщить больному - в целях его выздоровления
- правильную интерпретацию, потому
что, если говорить о больном, понимание также
является одним из звеньев его собственной работы.
Фрейд пишет в статье "О диком психоанализе"
(1910): "Раскрытие перед больным того, чего
он не знал, поскольку он подверг это вытеснению,
является всего лишь одним из необходимых
предварительных условий лечения; если бы познание
бессознательного было бы так же необходимо
больному, как это считает непрактикующий
психоаналитик, то ему было бы достаточно
прослушать какие-либо доклады или заставить
прочитать некоторые книги. Но подобная мера,
если речь идет о невротических симптомах, оказывает
такое же воздействие, какое оказывают
на голодающих описания всяческих яств. Данную
параллель можно было бы продолжить, поскольку,
сообщая больным о их бессознательных импульсах,
мы постоянно провоцировали бы у них
усиление конфликтов и обострение симптомов".
Анализ заключается вовсе не в том, чтобы заменить
незнание знанием, а в том, чтобы вызвать
работу сознания деятельностью по преодолению
сопротивления. Фрейд возвращается к этой про280
блеме в статье "Debut du traitement" (1913); здесь
он, говоря об истоках психоанализа, отвергает
чрезвычайную значимость для него знания: "Надо
было смириться и не верить больше, как это
было до сих пор, в значение познания и делать
акцент на сопротивлении, которому мы изначально
обязаны нашим незнанием и которое все еще
готово продлевать его существование; осознанное
знание не подвергается изгнанию, хотя оно
и обнаруживает свою неспособность справиться
с сопротивлением". Однако нередко бывает так,
что сообщение какой-нибудь скороспелой и сугубо
интеллектуальной интерпретации усиливает
сопротивление; искусство анализа состоит в том,
чтобы определить место знания и сообщения знания
в этой стратегии сопротивления.
Итак, в чем же состоит работа анализа? Она
начинается с применения основного правила - сообщить
все, что соответствует его намерениям,
хотя он может понести от этого ущерб; это работа,
а не просто точка зрения; работа, осуществляемая
лицом к лицу; в произведении "Rememoration,
repetition et elaboration". Фрейд пишет: "Пациент
должен найти в себе мужество и зафиксировать
свое внимание на проявлениях собственного
заболевания; он должен не созерцать свою
болезнь как нечто достойное презрения, а, напротив,
относиться к ней как к чему-то достойному
уважения, как к части самого себя, существование
которой вполне обоснованно, откуда надлежит
черпать драгоценные истоки, необходимые
для последующей жизни". Это и есть работа лицом-к-лицу;
Фрейд часто повторяет: "Мы не боремся
с врачом in absentia или in effigie".
Таким образом, мы приходим к следующей
идее: существует экономическая проблема осознания,
Bewusstwerden, полностью отличающая
психоанализ от любой феноменологии с ее идеями
о диалоге, об интерсубъективности. Именно
эту экономику сознания-становления Фрейд называет
Durcharbeiten, что доктор Валабрега переводит
как "переработка". "Возникновение препятствий
может поставить перед пациентом практическую
и довольно трудную задачу и потребовать
от психоаналитика испытания его терпения;
она производит на пациентов самое сильное воздействие
и отличает аналитическую работу от
всех других практик силой своего внушения".
Мы не можем идти далее в этом направлении,
не включив в данный анализ позиции Фрейда относительно
трансфера; мы будем говорить здесь
о трансфере только лишь в рамках его отношения
к понятию о работе; в этом и заключается существо
аналитической деятельности и сфера ее
экономики. В "Debut du traitement", на которую
мы выше уже ссылались, Фрейд показывает, каким
образом оперирование трансфером связано
с "силами, приводимыми в движение при лечении".
"Движущей причиной последнего, - говорит
он, - является страдание пациента, из которого
вытекает желание выздоровления"; но силы
эти беспомощны: "Используя энергии, которые
в любой момент готовы к перемещению, аналитическая
работа приводит в действие аффективные
свойства, необходимые для подавления сопротивления,
и аналитик, оповещая в нужный
ему момент больного, указывает ему путь, по которому
он должен направить свою энергию".
Именно таким образом трансфер начинает преобразовывать
едва ощутимые энергии страдания
и желания выздороветь. Эта связка настолько существенна,
что Фрейд чуть дальше пишет: "Название
"психоанализ" применимо только к процедурам,
где сила трансфера используется против
сопротивления". "Управление" трансфером
в высшей степени свидетельствует о техническом
характере психоанализа. В "Rememoration, repetition
et elaboration" Фрейд подробно анализирует
это преимущественное свойство всякого аналитического
действа: борьба с сопротивлением, управление
трансфером, стремление больного заменить
чем-нибудь другим повторение воспоминания.
Вот почему Фрейд, обращаясь к начинающим
аналитикам ("Observation sur I 'amour de transfert"
(1915)), говорил: "Каждый психоаналитик
начинает с опасений перед трудностями, с которыми
он столкнется, интерпретируя возникающие
у пациента ассоциации и стремясь отыскать
вытесненные элементы. Но он вскоре научается
не так серьезно относиться к этим трудностям
и убеждает себя в том, что с подлинно серьезными
трудностями он сталкивается при деятельности
трансфера".
Как мне представляется, критическим моментом
здесь является следующее: главное для аналитика
- это проблема удовлетворения; вся его
деятельность состоит в том, чтобы использовать
при трансфере чувство любви, не давая ему удовлетворения.
Фрейду даже доводилось писать, что
данный "фундаментальный принцип, несомненно,
призван управлять всей этой областью новой техники",
об этом фундаментальном принципе он
пишет следующее: "Психоаналитическая деятельность
должна, насколько это возможно, протекать
в условиях фрустрации, неудовлетворенности".
Стало быть, это правило соотносится главным
образом с "динамикой болезни и излечения".
Каким образом? Здесь необходимо вернуться
к экономическому значению симптомов как к замещающему
удовлетворению. Оставить просьбу
без ответа значит препятствовать безоглядной
растрате "импульсной силы, которая толкает
больного к излечению". Фрейд прибавляет к этому:
"Каким бы жестоким это ни казалось, мы
должны заботиться о том, чтобы страдания больного
не уменьшались преждевременно; если же
симптомы таким образом были уничтожены
и лишены своего смысла, мы должны будем
вновь вызвать страдание в виде другой крайней
неудовлетворенности; в противном случае мы рискуем
привести больного лишь к временному, недолговечному
выздоровлению... Долг врача состоит
в том, чтобы энергично противостоять подобному
преждевременному удовлетворению...
Если же говорить об отношении больного к врачу,
то он всегда должен испытывать к нему желание,
которое не может получить удовлетворение".
Я полагаю, что эти цитаты весьма показательны;
их вполне достаточно, чтобы образовалась
пропасть между тем, что рефлексия может
извлечь из самой себя, и тем, чему может научить
ремесло. В рассуждениях Фрейда о трансфере я
без труда вижу крайнее расхождение между самой
что ни на сеть экзистенциальной феноменологией
и психоанализом. Как раз отношение одной
работы к другой - работы аналитика к работе
пациента - составляет специфику психоанализа
и превращает его в технику.
Позвольте мне закончить рассуждения о работе
аналитика цитатой из "Гамлета", на которую
Фрейд любит ссылаться: "Черт возьми, или, повашему,
на мне легче играть, чем на дудке? Назовите
меня каким угодно инструментом - вы хоть
и можете меня терзать, но играть на мне нельзя".
"Играть на психическом инструменте..."
Мне кажется, что это выражение открывает
нам фундаментальный аспект аналитической техники,
а значит, соответствующая ей теория, то,
что Фрейд называет метапсихологией, является
функцией практики.
Мы все еще будем принимать в качестве руководящего
понятия понятие практики; на этот раз
мы обратимся к метапсихологическому аппарату
психоанализа. Как известно, понятие работы находится
в центре "Толкования сновидений": если
сновидение можно рассматривать как "исполнение
желания" (Wunscherfullung), то именно потому,
что в нем бессознательные мысли подвергаются
"искажению". Это искажение (Entstellung)
интерпретируется Фрейдом как работа; это работа
сновидения (Traumarbeit), и все составляющие
ее процедуры есть не что иное, как виды этой работы;
работа сгущения (Verdichtungsarbeit), работа
перемещения (Verschiebungsarbeit). Стало быть,
работа, осуществляемая в анализе (одновременно
и аналитика и пациента), свидетельствует
о том, что функционирование психики есть также
работа. Фрейдовская энергетика, несомненно, метафизична,
но это такая метафизичность, которая
поддерживает специфику метапсихологии по
отношению к любой феноменологии, идет ли
в ней речь об интенциональности, смысле или мотивации.
Вот почему Мерло-Понти в своем содержательном
введении к книге доктора Энара (Hesnard)
"Деятельность Фрейда", высказав все свои
соображения по поводу концептуального аппарата
психоанализа, пишет: "По меньшей мере энергетические,
или механистические, метафоры обретают
от какой бы то ни было идеализации интуитивное
ощущение нашей археологии, которая
является едва ли не самым ценным во фрейдизме".
Вергот говорит нечто подобное: "Фрейдовское
бессознательное не может существовать вне
практики". Очевидно, что в аналитической деятельности
постоянно участвует психика как работа.
Этим замечанием можно до какой-то степени
объяснить фрейдовскую топику в ее самой
наивной форме - в форме двойных записей
(Niederschrift) одних .и тех же представлений, существующих
в двух различных "психических локальностях"
(так бывает, когда мы берем одно
сугубо умственное осознание одного воспоминания,
отвлекаясь от его архаической основы). Эта
топография есть дискурс, плохо поддающийся
объяснению с философской точки зрения, который
соответствует структуре психики, понимаемой
как работа; места топики дают четкое представление
об удаленности (Entfemung) и искаженности
(Entstellung), которые отделяют (Ent...) и делают
непонятным другой дискурс, проступающий
в дискурсе анализа; отдаленность и искаженность
"побегов" бессознательного лежит в истоке сопротивлений,
которые требуют, чтобы они сами
себя признали, и это признание становится работой.
Я сказал бы, что метапсихология стремится
учитывать упущение, работу не-знания, которая
ведет к признанию как к работе. Если проблема
интерпретации существует, то только потому,
что желание получает удовлетворение косвенным
путем, путем замещения; работа, которая
подразумевается, когда мы говорим "работа сновидения",
является действием, с помощью которого
психика реализует это Ent-stellung, то есть
искажение смысла, в силу чего желание становится
непонятным самому себе. Любая метапсихология
предстает в таком случае теоретической конструкцией,
концептуальным построением, открывающим
путь к пониманию психики как деятельности
незнания, как техники искажения.
Теперь мы можем дополнить наше описание
психоанализа, понимаемого в качестве техники.
Технический объект психоанализа, если использовать
язык Симондона для обнаружения того,
кто отвечает на его вопросы и. стоит лицом-к-лицу
с его деятельностью, - это человек в той мере,
в какой он сам является средоточием процесса деформации,
переноса, искажения, связанного со
всеми представлениями (аффективными и репрезентативными)
о своих самых застарелых желаниях
- тех, которые в "Толковании сновидений"
называются "не подлежащими разрушению",
"вневременными", а в статье "Бессознательное"
объявляются zeitlos, "существующими вне времени";
психоанализ формируется как техника, потому
что в процессе Entstellung человек ведет себя
подобно механизму, подчиняясь чуждой ему
инстанции, "конденсирует" и "защищает" свои
287
мысли; если же человек ведет се&. подобно механизму,
то лишь с той целью, чтобы лукаво реализовать
проект WunscherfUllung; тем самым психика
сама выступает как механизм, воздействующий
сам на себя: техника маскировки, техника незнания;
целью этой техники является отыскание
утраченного архаического объекта, бесконечно
перемещающегося и заменяемого объектами-заместителями,
объектами фантасмагорическими,
иллюзорными, бредовыми или идеальными; короче
говоря, в чем состоит психическая работа,
обнаруживаемая в сновидении или неврозе? Эта
работа - техника, с помощью которой желание
ускользает от познания; в свою очередь эта имманентная
желанию техника приводит к такому
действию, которое мы назвали аналитической
техникой. Благодаря этой сети, созданной из переплетения
трех форм работы (работа анализа,
работа сознания, работа сновидения),"натурализм"
и "механицизм" Фрейда получает свое частичное
обоснование.
П. Психоавализ как борец за интимную жизнь
Теперь я коснусь вопросов, поставленных Кастелли
и касающихся техники, понимаемой как
высшая степень демистификации. Согласно этому
автору, любая техника исключает классическую
причинность, упраздняя выбор и признавая
единственной детерминирующей причиной интенциональности;
если дело обстоит таким образом,
то остается признать только одну причинность -
причинность конечную и наивысшую, то есть
причинность эсхатологическую.
В каком смысле психоанализ является требованием
техники, понимаемой как целостный способ
поведения перед лицом мира и священного?
Я хотел бы подчеркнуть два момента: прежде
всего я со всей силой, на какую только способен,
буду настаивать на том, что психоанализ по своей
глубинной сути не вписывается в данный мир техники,
поскольку последняя является техникой овладения
природой. В этом - строго определенном
смысле - он есть скорее анти-техника. Именно
это я и хотел подчеркнуть названием настоящего
раздела.
Когда я говорю, что психоанализ не является
техникой овладения, я хочу тем самым подчеркнуть
одну существенную деталь, а именно: что
психоанализ является техникой правдоподобия;
его ставка - это самораспознавание, и путь его
пролегает от незнания к познанию; с этой точки
зрения, он черпает свою модель в греческой
трагедии "Царь Эдип"; судьба Эдипа уже состоялась
- убийство собственного отца и женитьба на
собственной матери; но драма познания начинается
задолго до этого, и она целиком состоит
в познании человека, которого она уже предала
проклятию: тем человеком был и я, в каком-то
смысле я всегда знал о его существовании,
а в другом смысле я ничего не знал о нем; отныне
я знаю, кто я такой. Что же теперь может означать
следующее выражение: техника опознавания?
Прежде всего то, что техника эта от начала
и до конца действует в поле языка. Именно эту
изначальную ситуацию полностью игнорируют
те, кто - будь они психологами или психоаналитиками
- пытается встроить психоанализ в общую
10 Конфликт интерпретаций 2°9
психологию бихевиористского толка. Тем самым
они готовят почву для включения аналитической
деятельности в технику, имеющую целью приспособление
индивида, являющуюся одной из ветвей
техники овладения природой. В действительности
психоанализ не есть наука, изучающая поведение,
а потому он не есть и техника приспособления;
поскольку же он не есть техника приспособления,
он по своей судьбе и своему названию пребывает
в критическом положении по отношению к любым
технологическим притязаниям, имеющим
целью овладение природой. Целая школа американских
психоаналитиков, работающих в стиле
Гартмана и Рапапорта, трудится над тем, чтобы
встроить психоанализ в академическую психологию,
не отдавая себе отчета в том, что все предлагаемые
ими исправления и переформулировки
представляют собой просто-напросто сдачу позиций.
Разумеется, нужно иметь определенное мужество,
чтобы сказать: психоанализ не является
одной из ветвей наук о природе, и поэтому его
техника тем более не является той областью техники,
которая нацелена на овладение природой.
За такое признание приходится платить дорогую
цену: психоанализ не удовлетворяет критериям
эмпирических наук; "факты", с которыми он имеет
дело, не могут быть верифицируемы сразу несколькими
внешними наблюдателями; "законы",
формулируемые им, не могут становиться переменными
величинами ("переменными величинами",
независимыми от среды; "переменными величинами",
зависимыми от поведения; опосредованными
"переменными величинами"); бессознательное
психоанализа вообще не является величиной
переменной, находящейся между стимулом
и ответом на него. Собственно говоря, в психоанализе
нет "фактов" в том смысле, как их трактуют
экспериментальные науки. Вот почему его
теория не есть теория, какой, например, являются
кинетическая теория газа или теория генезиса
в биологии.
Почему? Потому что его работа, о которой
речь шла в первой части нашего исследования,
полностью протекает в сфере языка; что касается
психической деятельности, с которой психоанализ
имеет дело, это деятельность искажения,
протекающая в сфере смысла, на уровне текста,
который может быть передан в повествовании.
Для психоанализа действовать технически означает
действовать на манер детектива. Его экономика
неотделима от семантики. Поэтому в нем
нет ни "фактов", ни наблюдения "фактов", а есть
интерпретация "истории"; даже если психоанализ
и оперирует наблюдаемыми из^вне фактами,
то они выступают не в качестве фактов, а как выражения
изменений смысла, возникающих в этой
истории. Изменения в поведении оцениваются не
как "наблюдаемые", а как "значащие" в истории
желания; отсюда следует, что его собственный
объект - это исключительно действия смысла
(симптомы, мании, сны, иллюзии), которые эмпирическая
психология может рассматривать
только в качестве фрагментов поведения;
для аналитика же именно поведение есть фрагмент
смысла. Из этого следует, что метод психоанализа
гораздо ближе к методу исторических наук,
нежели наук природных. Проблема техники
интерпретации значительно ближе к проблемам,
lo" 291
которые интересовали Шлейермахера и Дильтея,
Макса Вебера, Бультмана, чем к бихевиористско,й
проблематике даже в ее наиболее современной
трактовке. Их необходимо согласовать - таков
единственный ответ, который выдвигается
против упреков логиков, семантиков и методологов,
оспаривающих научный характер психоанализа.
Необходимо пересмотреть и увязать сам
этот призыв; необходимо признать, что расхождение
психоанализа с бихевиоризмом изначально
и абсолютно; изначально, поскольку с момента
своего возникновения психоанализ идет иным путем,
нежели бихевиоризм; он с самого начала
имеет дело не с эмпирически наблюдаемым поведением,
а с не-смыслом, который предстоит
подвергнуть интерпретации; всякая попытка соединить
психоанализ с эмпирической наукой
и с применяемыми в ней техническими процедурами
игнорирует самое существенное, а именно
то, что аналитический опыт протекает в сфере
языка и что внутри этой сферы он выявляет, как
говорит Лакан, другой язык, отличный от общепринятого,
требующий дешифровки, опирающейся
на действия смысла.
Итак, мы сталкиваемся с необычной техникой
по своему характеру и отношению с энергиями
и механизмами, свойственными экономике желания.
Она - техника. Но эта техника не похожа
ни на какую другую: она получает доступ к энергиям
и манипулирует ими исключительно через
действие смысла, через то, что Фрейд называет
"побегами" на стволе, которому дал жизнь импульс.
Психоанализ никогда не имеет дело с силами
непосредственно, но опосредованно, через игру
смысла, двойного смысла, смысла замещенного,
перемещенного, транспонированного. Экономика
желания - да, но эта экономика действует
через семантику смысла. Энергетика - да, но эта
энергетика сопряжена с герменевтикой. Психоанализ
работает только через действия смысла
и в поле, где это действие осуществляется. .
Вероятно, можно, приступая к осмыслению
психоанализа, видеть в нем не-технику, если мерить
его аршином такой техники, которая непосредственно
имеет дело с силами, энергиями, управляя
ими. Любая техника, соответствующая
психологии поведения, является, в конечном итоге,
техникой приспособления и овладения. В психоанализе
речь идет о нахождении подхода к сфере
дискурса, а это совсем иное, нежели приспособление,
поэтому-то некоторые и спешат погасить
дебаты по поводу психоанализа и сделать
его податливым в социальном отношении. Ведь
кто же знает, где может осуществляться подлинный
дискурс, если иметь в виду существующее
положение дел, то есть идеализированный и общепринятый
дискурс? Как мне представляется,
психоанализ, напротив, решительно настроен вынести
за скобки вопрос о приспособлении, который
неминуемо должен обсуждаться в других дисциплинах
с, позиций существующего положения
дел, на основе реифйцированных идеалов и ложно
понятого отношения между идеализированной
профессией тех, кто верит в нее, и действительной
реальностью их практических отношений.
Мне могут возразить, что психоанализ сам себя
понимает в качестве перехода от принципа удовольствия
к принципу реальности. Мне кажется,
что главное расхождение между тем, что называют
"адаптивной точкой зрения", и психоанализом,
как раз и касается принципа реальности. Реальность,
о которой речь идет в анализе, радикальным
образом отличается от соответствующих
ей понятий возбудителя, или окружающей
действительности; реальность, о которой говорит
психоанализ, - это, по существу своему, истина
личной истории, протекающей в конкретных обстоятельствах;
реальность здесь не является, как
это имеет место в психологии, стимулятором,
с каким работает экспериментатор, она - истинный
смысл, к которому пациент должен пробиться
сквозь мрачный лабиринт фантазма; преобразование
смысла фантазма - вот в чем заключается
реальность. Как раз это отношение к фантазму,
в той мере, в какой он является опорой для
понимания в замкнутом пространстве аналитической
речи, составляет специфику фрейдовского
понимания реальности; реальность всегда подлежит
интерпретации, исходя из видения объекта
импульса как того, что поочередно то скрывается,
то выявляется этим видением. Достаточно сослаться
на этимологическую трактовку Фрейдом
нарциссизма, предложенную им в 1917 году в небольшом
по объему великолепном очерке "Трудности
на пути психоанализа"; в нем он возводит
нарциссизм в ранг фундаментального методологического
затруднения. Именно нарциссизму, если
говорить по большому счету, следует приписать
наше сопротивление истине, когда она выставляет
нас в качестве центра, заблудившегося
в частностях, влюбленного в самого себя. Именно
нарциссизм стоял препятствием перед Коперником,
когда он шел к своему открытию, благодаря
которому мы перестали быть физическим центром
универсума; он же препятствовал открытию
Дарвина, лишившему нас звания хозяев жизни;
наконец, именно нарциссизм стоял препятствием
перед самим психоанализом, когда он уверял нас,
что мы не являемся хозяевами в наших собственных
владениях; вот почему "испытание реальности",
характерное для вторичного процесса, не является
процессом, который можно было бы наложить
на процедуру урегулирования; его необходимо
поместить в рамки аналитической ситуации;
в таком контексте испытание реальности коррелятивно
Durcharbeiten, Working through, то есть работе,
если говорить об истинном смысле, которая
равнозначна одной только борьбе за самопонимание,
составляющей содержание трагедии
Эдипа.
Второй пункт непосредственно вытекает из
предшествующего тезиса: если аналитическая
техника не является техникой, если понимать ее
как притязание на господство над природой и другими
людьми, то она не участвует в процессе демистификации
таким же образом, что и техника
овладения ими. Кастелли прекрасно показал, что
демистификация, связанная с техникой как таковой,
это разоблачение; Entzauberung (расколдовывание),
Entgotterung (разбожествление) сущностным
образом связаны с тем, что имеется в наличии
и доступно манипуляции. Однако этим не исчерпывается
работа психоанализа. Путь его - это
также и "освобождение от иллюзий". А это не
одно и то же; это не имеет ничего общего с победой,
когда речь идет о доступном манипуляции
наличном, об овладении. Демистификация, свойственная
психоанализу, определенным образом
связана с образующей его семантикой желания.
В "Богах", которых он лишает трона, укрылся
принцип удовольствия, и сделал он это самым затейливым
образом - с помощью замещенного
удовлетворения. Когда Фрейд говорит о "богах"
как о комплексе отца, он развенчивает идола,
в котором узнает неимоверно разросшийся образ,
созданный скорее в угоду детскому утешению,
нежели запрету. Я не буду возвращаться к интерпретации
религии, которую Фрейд предлагает
в "Тотем и Табу", в "Будущем одной иллюзии",
в "Моисее и монотеистической религии" и которую
я подверг разбору на коллоквиуме, посвященном
теме "Герменевтика и рефлексия". Тогда
я задался целью показать, в чем редукционистская
герменевтика совпадает с герменевтикой,
восстанавливающей смысл. Сегодня моя задача
совсем иного рода, и она более определенна: каким
образом демистификация, если она действительно
истинна, соотносится с разоблачением,
вытекающим из наращивания техничности как
таковой? Я утверждаю, что такая демистификация
отличается ото всех других демистификаций,
как аналитическая техника отличается от техник,
имеющих дело с овладением. Она принадлежит
сфере правдивости, а не господства. Она имеет
отношение не к области владения собой, природой
и другими людьми, а к сфере самопознания,
протекающего на фоне уловок желания. Вы, несомненно,
согласитесь со мной, что подобного рода
демистификация - дело доброе и необходимое.
Она имеет отношение к гибели религии как суеверия,
которая может быть, а может и не быть
равнозначной подлинной вере; понимаемая таким
образом демистификация не может находиться
в компетенции психоанализа.
Я вовсе не отрицаю того, что свойственное
психоанализу иконоборчество никак не соотносится
с иконоборчеством техник,
...Закладка в соц.сетях
