Жанр: Философия
Конфликт интерпретаций (Очерки о герменевтике).
...есто третьего лица между структурой
и событием.
Подобного рода исследование предполагает
обращение к истинно фундаментальному пониманию
языка как образованному иерархией уровней.
Все лингвисты говорят об этом, но значительно
смягчают данное утверждение, исследуя
все уровни под углом зрения одного и того же метода,
например метода, успешно применяемого на
фонологическом уровне, где продуктивно исследуются
ограниченные и замкнутые в себе классификации,
высказывания, определенные исключительно
с коммутативной позиции, оппозиционные
бинарные отношения, наконец, строго определенные
сочетания дискретных единиц. Вопрос
состоит в том, все ли уровни подобны друг другу.
Мое исследование в целом будет основываться на
123
идее о том, что переход к новой единице дискурса,
образованной фразой, или высказыванием,
представляет собой разрыв, мутацию в иерархии
уровней. Однако я не ограничу свой анализ вопросом
об уровнях и в конце его выскажу предположение
о том, что возможны другие стратегические
уровни, такие, как текст, внутренняя связность
которого требует иного типа интеллигибельности,
нежели тот, какого требует анализ
фразы или положения слова в фразе. Вместе
с этими обширными единицами, принадлежащими
тексту, появляется возможность для онтологии
Логоса; если языковой мир оказывает определенное
влияние на бытие, то происходит это на
уровне проявления, или продуктивности, законы
которой обладают собственной спецификой, если
сравнивать их с законами предшествующих уровней.
Короче говоря, соединение методов, точек
зрения, моделей является следствием иерархии
уровней в употреблении языка.
1. Предпосылки структурного авализа
Меня будут более интересовать предпосылки
лингвистической теории (слово "теория" берется
здесь в строго эпистемологическом смысле), нежели
ее результаты. Основоположник современной
лингвистики Соссюр обратил внимание на
эти предпосылки, но говорил о них на языке, зачастую
отстающем от новой концептуализации,
которую сам же "практиковал"; не кто иной, как
Луи Ельмслев теоретически осмыслил эти предпосылки.
В работе "Пролегомены к теории языка"он
выразил это в словах, соответствующих
своему предмету. Перечислим эти предпосылки:
1. Язык является объектом эмпирической науки;
слово ''эмпирический" берется здесь в современном
звучании; оно означает не только роль
и примат наблюдения, но и подчинение индуктивных
операций дедукции и вычислению.
Эта возможность преобразовывать языковой
мир в специфический объект науки была реализована
самим Соссюром с помощью известного
разграничения языка и слова. Он отрицает за
словом его психофизиологическое претворение,
индивидуальную принадлежность и свободное
включение в дискурс и видит в нем правила, образующие
код, явление, имеющее значение для
лингвистического сообщества, совокупнбсть
свойств, между которыми осуществляется выбор,
составляющий свободные комбинации дискурса.
Таким образом, выделяется однопорядковый объект:
все, что касается языка, попадает на деле
в одну и ту же область, в то время как слово рассыпается
по регистрам - психофизиологическим,
психологическим, социологическим, и, как представляется,
оно не в состоянии образовать собственный
объект, принадлежащий одной специальной
дисциплине.
2. В самом языке следует, также различать науку
о состояниях системы, или синхроническую
лингвистику, и науку об изменениях, или диахроническую
лингвистику. Соссюр открыл здесь еще
один путь, настаивая на том, что эти два подхода
не могут осуществляться одновременно и, более
того, необходимо второй подход подчинить первому.
Радикализуя данный тезис Соссюра,
Ельмслев скажет: "За каждым процессом нужно
суметь увидеть систему"; благодаря этой второй
предпосылке открывается новое измерение интеллигибельности:
изменение, как таковое, интеллигибельно,
оно понимается исключительно
как переход от одного состояния системы к другому;
именно это и означает слово "диахрония";
руководствуясь принципом приоритета, мы понимаем
одну только систему, то есть упорядочивание
элементов в синхронной совокупности.
3. В одном состоянии системы нет абсолютных
терминов, в ней существуют отношения взаимозависимости;
Соссюр говорил: "Мир языка -
это не субстанция, а форма"; если же формой интеллигибельности
по существу является оппозиция,
то мы, вслед за Соссюром, скажем также:
"В языке имеются только одни различия". Отсюда
следует, что необходимо рассматривать значения,
принадлежащие изолированным знакам,
не как этикетки в причудливом перечислении,
а как относительные, негативные ценности, противопоставляющие
одни знаки другим.
4. Совокупность знаков, чтобы ее можно было
подвергнуть анализу, должна пониматься как замкнутая
система; это очевидно на уровне фонологии,
устанавливающей окончательную опись
фонем одного данного языка; но это истинно и на
уровне лексики, которая, как показывает однозначный
словарь, обширна, но не бесконечна.
Это можно лучше понять, если удастся заменить
данный практически необозримый перечень конечной
классификацией нижележащих знаков,
которые соединяют нашу лексику и исходя из которых
можно реконструировать огромное богатство
реальных лексик. Наконец, небесполезно
было бы напомнить, что синтаксис образован конечной
системой форм и правил. Если к этому добавить,
что на еще более высоком уровне всегда
имеют дело с конечной совокупностью текстов,
то можно будет сформулировать в самом общем
виде аксиому закрытости, которая руководит работой
анализа. Оперируя таким образом внутри
системы знаков, лингвист может видеть, что анализируемая
им система находится не вовне, а внутри
их отношений. Именно так Ельмслев и определял
структуру: автономная сущность внутренних
зависимостей.
5. Определение знака, удовлетворяющее этим
четырем предпосылкам, полностью порывает
с наивной мыслью о том, будто знак существует
для вещи; если мы корректно отделим язык от
речи, состояния системы от истории изменений,
форму от субстанции и закрытую систему знаков
от какого бы то ни было соотнесения с миром,
то надо будет определить знак не только через
его противостояние всем другим знакам того же
самого уровня, но и через его чисто внутреннее,
чисто имманентное различие. Именно в этом
смысле Соссюр различает означающее и означенное,
а Ельмслев - выражение и содержание.
Эти предпосылки можно поместить во главу исследования,
как это делает Соссюр в своем "Курсе";
но если следовать логике предпосылок, данное
определение знака имеет отношение к совокупности
предшествующих аксиом. В условиях
закрытости универсума знаков знак является либо
различием между знаками, либо внутренним
различием между выражением и содержанием,
свойственным каждому знаку; эта двуликая реальность
находится полностью внутри замкнутого
лингвистического пространства.
Таким образом, структурализм можно определить
как целостное осознание содержательных
требований, вытекающих из данного положения
предпосылок. Конечно, Соссюр пользуется не
словом "структура", а словом "система"; слово
"структура" появилось лишь в 1928 году на Первом
международном конгрессе лингвистов в Гааге
в сочетании: "структура системы". Слово "структура"
возникло, таким образом, для обозначения
специфической особенности системы и обозначало
ограничительные сочетания, исключающие
возможность соединения и сочетания, которые создавали
бы индивидуальную конфигурацию языка.
Но в качестве прилагательного "структурный"
это слово стала синонимом системы. Структурная
точка зрения тем самым во всех отношениях была
противопоставлена генетической точке зрения.
Она сочетала в себе одновременно идею синхронии
(приоритет состояния языка над историей),
идею организма (язык как единица всеобщностей,
включающих в себя части), наконец, идею сочетания,
или комбинаторики (язык как конечный порядок
дискретных единиц). Таким образом, был
совершен переход от выражения "структура системы"
к прилагательному "структурный", чтобы
определить точку зрения, которая содержит в себе
различные идеи, и, наконец, к "структурализму",
чтобы обозначить конкретные исследования,
принявшие структуралистскую позицию в качестве
рабочей гипотезы, то есть в качестве идеологии
и наступательного оружия.
II. Слово как дискурс
Достижения структурного анализа, несомненно,
были достижениями научности. Создавая
лингвистический объект как автономный, лингвистика
сама становится наукой. Но какой ценой?
Каждая из перечисленных нами аксиом несет
в себе одновременно и победу, и поражение.
Акт изречения исключается здесь не только
как внешнее свершение, как индивидуальное исполнение,
но и как свободное комбинирование,
как осуществление невыговоренных формулировок.
А ведь в этом, собственно говоря, и состоит
сущность речи, ее предназначение.
Одновременно исключается история - не
только процесс изменения одного состояния системы
на другое, но и производство культуры
и человека, осуществляемое в процессе производства
языка. То, что Гумбольдт назвал производством
и противопоставил законченной работе,
это не только диахрония, то есть изменение и переход
от одного состояния к другому, но и генерирование
- если иметь в виду ее глубинный динамизм
- речевой деятельности в каждом из нас
и во всех вместе.
Одновременно со свободной комбинаторикой
и генерированием исключается и первичная интенция
языка, которая заключается в том, чтобы
говорить что-то о чем-то; эту интенцию и говорящий,
и слушающий понимают непосредственным
образом. Для них язык всегда нацелен на что-то,
или, точнее, у него двойная нацеленность: одна -
идеальная (сказать что-то), другая - реальная
(сказать о чем-то). В этом своем движении языко5
Конфликт интерпретаций 12^
вой мир пересекает сразу два порога: порог
идеальности смысла и-по ту сторону этого
смысла - порог соотнесенности. Благодаря этим
двум порогам и движению трансценденции язык
имеет намерение говорить; он оказывает влияние
на реальность и свидетельствует о воздействии
реальности на мышление. Мейе уже отмечал:
в языковом мире следует выделять две вещи: имманентность
и трансцендентность; сегодня мы
скажем то же самое другими словами: имманентную
структуру и сферу проявления, где деятельность
смысла принимает на себя удары реальности.
Однако необходимо уравновесить аксиому,
свидетельствующую о закрытости универсума
знаков, обратившись к первичной функции языкового
мира, то есть к изречению. В противоположность
закрытости универсума знаков эта
функция делает его открытым.
Эти весьма громоздкие и не всегда ясные рассуждения
вынуждают поставить под вопрос первейшее
утверждение науки о языке, а именно то,
что язык является объектом, - это, само собой
разумеется, в той мере, в какой мы следуем критическому
сознанию, согласно которому данный
объект полностью определяется процедурами,
методами, предпосылками и, в конечном итоге,
структурой теории, руководящей его образованием.
Но если отвлечься от подчиненности объекта
методу и теории, то придется принять за абсолют
то, что на деле есть не что иное, как явление.
К тому же эксперимент, которому подвергают
язык говорящий и слушающий, стремится ограничить
претензию данного объекта на абсолютность.
Опыт, который мы осуществляем с помо130
щью языка, открывает в его существовании нечто
такое, что препятствует подобному сведению.
Для нас, говорящих, язык является не объектом,
а посредником; язык - это то, благодаря чему,
с помощью чего мы выражаем себя и вещи. С помощью
акта говорения, имеющего целью сообщить
что-то о чем-то кому-то, говорящий преодолевает
замкнутость универсума знаков; говорение
- это акт, благодаря которому язык преодолевает
себя как знак, устремляясь к тому,
с чем он соотносится и с чем он стоит лицом к лицу.
Язык хотел бы исчезнуть; он хотел бы умереть
как объект.
Итак, вырисовывается следующая антиномия:
с одной стороны, структурная лингвистика берет
начало в решимости, имеющей эпистемологическое
значение - держаться внутри закрытого универсума
знаков; в соответствии с этим намерением
система не имеет своей наружной стороны;
она представляет собой автономную сущность,
состоящую из внутренних зависимостей. Но методологическая
решимость совершает акт насилия
по отношению к лингвистическому опыту.
Задача в таком случае состоит в том, чтобы, с одной
стороны, открыть перед пониманием языка
то, что исключает структурная модель и что,
быть может, и есть сам язык как акт изречения,
говорения. Здесь необходимо препятствовать запугиванию,
подлинному терроризму, к какому
прибегают наши лингвисты, используя в качестве
основы наивную модель и делая ее условием
функционирования последнего. Появление "литературы",
которая тематизируетсвои собственные
операции, ведет к иллюзии, будто структурная
модель исчерпывает собой понимание языкового
мира. Но трактуемая подобным образом "литература"
сама являет собой исключение в сфере
языка; она не заменяет собой ни науку, ни поэзию,
которые, каждая по-своему, присваивают
себе деятельность говорения, это подлинное призвание
языка. Соединение структурной лингвистики
и этой "литературы", носящей то же самое
название, должно само рассматриваться как весьма
случайное событие, имеющее довольно ограниченное
значение. Саму претензию на демистификацию
слова и речи, на что кое-кто претендует,
следует подвергнуть демистификации как некритическую
и наивную.
Наша задача, как я думаю, скорее заключается
в том, чтобы довести эту антиномию до предела,
ясному сознанию которой как раз и способствует
структурное понимание. Формулирование
этой антиномии и является сегодня условием
интегрального понимания языка; размышлять
о языке значит размышлять о единстве того,
что Соссюр разъединил, - о единстве языка и
речи.
Но как достичь этого? Здесь существует опасность
искажения феноменологии речи под
воздействием науки о языке, погружения в психологизм
и спекуляции, от чего нас предупреждает
структурная лингвистика. Чтобы действительно
мыслить об антиномии языка и речи, следовало
бы уметь совершать речевой акт в среде самого
языка, так, как производится смысл, то есть
диалектически, что заставляло бы систему осуществлять
себя как акт, а структуру - как событие.
Отлично! Это производство, продвижение,
движение вперед можно осмыслить, если мы точно
определим иерархические уровни языка.
Мы еще ничего не сказали об этой иерархии,
кроме того, что ею отмечены оба плана артикуляции
- фонологический и лексический (даже три
плана, если сюда прибавить синтаксическую артикуляцию).
Еще не преодолена точка зрения, согласно
которой язык является таксиномией, совокупностью
уже находящихся в обращении текстов,
сводом законов, описью единиц, комбинаций
элементов. Иерархия языковых уровней представляет
собой еще и нечто иное, нежели продолжение
взаимосвязанных систем - фонологических,
лексических, синтаксических. Мы действительно
меняем уровень, когда переходим от языковых
единиц к новой единице, представляющей
собой фразу, или высказывание. Эта единица
принадлежит не к области языка, а к области речи,
или дискурса. Меняя единицу, мы меняем
и функцию, или, скорее, мы переходим от структуры
к функции. И только при этом условии мы
получаем шанс понять язык как речь.
Новая единица, которую мы теперь будем рассматривать,
ни в коей мере не является семиотической,
если под этим подразумевать все то, что
касается отношений внутренней зависимости
между знаками или между тем, что составляет
знаки. Эта крупная единица является собственно
семантической, если данное слово брать в его наиболее
значительном смысле - не только обладающим
функцией обозначения вообще,
но и функцией изречения о чем-то, функцией соотнесения
знака с вещью.
Изречение, или фраза, несет в себе все черты,
которые выступают основой антиномии, существующей
между структурой и событием; благодаря
этим сущностным характеристикам фраза свидетельствует
о том, что эта антиномия не противопоставляет
язык чему-то, отличному от него
самого, но касается его существа, того, как он
осуществляется.
1. Для дискурса способом существования является
акт, его неотложность (Бенвенист). которая,
как таковая, имеет природу события. Изречение
есть актуальное событие, акт перехода, акт
исчезновения; система, напротив, существует вне
времени, поскольку она - просто-напросто скрытая
возможность.
2. Дискурс представляет собой продолжение
выбора, посредством которого выбираются одни
значения и отвергаются другие; этот выбор является
противоположностью одного из свойств системы
- ее принудительного характера.
3. Этот выбор производит вовые комбинации:
высказывание еще не высказанных фраз, понимание
таких фраз; в этом состоит существо акта
изречения и понимания речи. Такое рождение
еще не высказанных фраз, в количественном отношении,
как представляется, не имеющее предела,
являет собой противоположность конечной
и закрытой описи знаков.
4. Только в дискурсе язык реализует свою способность
к соотнесению. Говорить значит говорить
что-то о чем-то. На этом пути мы вновь
встречаем Фреге и Гуссерля. Фреге в своей известной
статье Ueber Sinn und Bedeutung (это выражение
Петер Гич и Макс Блэк переводят как
"смысл и отнесенность") превосходно показал,
что язык имеет двойственную нацеленность -
идеальный смысл (не принадлежащий физическому
или психическому миру) и соотнесение: если
о смысле можно говорить, что он как чистый
объект мышления не существует, то именно соотнесенность
- Bedeutung - укореняет наши слова
и наши фразы в реальности. "Мы верим в то, что
каждое предложение обладает соотнесенностью:
именно требование истины (das Streben nach
Wahrheit) заставляет нас (treibt) идти вперед (vordringen)
к соотнесенности". Это движение смысла
(идеального) к соотнесенности (реальной) является
сутью самого языка. Туссерль говорит то же
самое в "Логических исследованиях": идеальный
смысл - это пустота, отсутствие, которые требуют,
чтобы их заполнили. Заполненный язык возвращается
к себе, то есть для себя он умирает. То,
что у Фреге разделяет Sinn-Bedeutung, а у 1уссерля
Bedeutung-ErfAllung и в то же время их связывает,
так это стремление к означению, разрывающее
замкнутость знака, открывающее один знак
навстречу другому, короче говоря, создающее
знак как изречение, говорящее что-то о чем-то.
Момент, когда происходит поворот от идеальности
смысла к реальности вещи,- это момент трансцендировайия
знака. Этот момент и есть момент
фразы. Только на уровне фразы язык что-то говорит;
вне фразы он не говорит ни о чем. Действительно,
двойственная артикуляция, о какой пишет
Фреге, является средством предикации, если
только "говорить что-нибудь" обозначает идеальность
смысла, а "говорить о чем-нибудь" означает
движение смысла к соответствию.
Однако нельзя противопоставлять друг другу
два определения смысла - одно как внутреннее
различие означающего и означенного, другое -
как внешнее соответствие знака и вещи. Нельзя
равно и выбирать какое-нибудь одно из этих определений.
Одно соотносится со структурой знака
в системе, а другое - с его функцией во фразе.
5. Последняя характерная черта дискурса: событие,
выбор, новизна, соответствие включают
в себя способ обозначения субъекта дискурса.
Кто-то с кем-то говорит - в этом состоит суть акта
коммуникации. Данным своим свойством акт
говорения противостоит анонимности системы;
слово имеет место там, где субъект может в акте
дискурса и благодаря его своеобразной требовательности
овладеть системой знаков, которые
язык имеет в своем расположении; эта система
остается потенциальной, поскольку она не завершена,
не реализована, используется кем-то и в то
же время адресуется кому-то другому. Субъективность
акта говорения является вместе с тем
интерсубъективностью.
Таким образом, на одном и том же уровне
и в одном и том же дискурсивном пространстве
язык имеет соотнесенный с ним объект и субъект,
мир и слушателя. Неудивительно, что. для
структурной лингвистики соотнесенность с миром
и замкнутость в себе исключают друг друга,
противоречат принципу системы как таковой.
Но эта несовместимость является всего лишь
предположением, от которого необходимо отказаться,
чтобы создать науку об артикуляциях;
но она не нужна там, где речь идет об уровне осуществления,
на котором говорящий реализует
свою способность к означению, направляя ее на
ту или иную ситуацию и адресуя тому или иному
слушателю. Обращение и соотнесение неразрывно
связаны с актом, событием, выбором, новизной.
Ш. Структура и событие
Подойдя к данному пункту, мы можем оказаться
в плену антиномии. Несомненно, структурализм
ведет именно к этому. Но обращение
к антиномии в данном случае не является напрасным:
оно станет первым - собственно диалектическим
- уровнем конструктивного мышления.
Вот почему первое время не остается ничего иного,
как усилить эту антиномию систематичности
и историчности и противопоставить событийность
потенциальности, выбор - принуждению,
инновацию - институциональности, открытость -
замкнутости, обращенность - анонимности.
Но в следующий момент необходимо будет
найти новые пути, испытать новые модели интеллигибельности,
где синтез двух точек зрения осмысливался
бы по-новому. Речь тогда пойдет об
отыскании инструментов мышления, способных
овладеть феноменом языка, у которого нет ни
структуры, ни события, но которому в процессе
дискурса свойствен нескончаемый переход от
структуры к событию.
Эта проблема касается языка и как синтаксиса,
и как семантики. Я лишь слегка коснусь первого
аспекта, с тем чтобы вернуться к нему
в дальнейшем, и остановлюсь преимущественно
на втором аспекте, поскольку именно благодаря
ему я изучаю проблему, вынесенную в заглавие
настоящего исследования: структура, слово, событие.
1. В настоящее время именно в области синтаксиса
постструктуралистская лингвистика достигла
заметных результатов. Школа Хомского
в США работает над понятием "генеративная
грамматика"; оставляя в стороне проблемы таксиномии,
которые были в центре внимания первых
структуралистов, эта новая лингвистика исходит
одновременно из фразы и из вопросов, связанных
с построением новых фраз. Хомский писал
в Current Issues in Linguistic Theory: "Основной
факт, на котором должна основываться любая
лингвистика значения, состоит в следующем: говорящий
может в своей речи построить новую,
уместную в данный момент, фразу, а другие, общающиеся
с ним, могут ее непосредственно понять,
хотя она. для них в равной мере является новой.
Значительная часть нашего лингвистического
опыта, выступаем ли мы в качестве говорящих
или в качестве слушающих, представляет собой
новые фразы; после того как мы овладели языком,
количество фраз, которые мы можем, не задумываясь,
употреблять свободно и непринужденно,
столь велико, что мы могли бы считать его
бесконечным во всех отношениях - как в очевидно
практическом, так и в теоретическом. Нормальное
овладение языком означает не только
способность непосредственно понимать бесконечное
число абсолютно новых фраз, но и способность
нормально воспринимать неправильно построенные
фразы и в случае необходимости дать
им соответствующее истолкование... Очевидно,
что теория языка, отрицающая этот "творческий"
аспект, имеет ограниченный характер".
Таким образом, необходимо новое понимание
структуры, учитывающее то, что Хомский называет
грамматикой языка. Последнюю он определяет
с помощью таких терминов: "Грамматика -
это подход, допускающий бесконечную серию
вполне оформленных фраз и признающий за
каждой из них несколько структурных описаний".
Так что прежнее структурное описание мертвых
единиц с добавлением к нему динамического правила
ведет к порождению новаций, предполагающих
компетентного читателя. Хомский не перестает
противопоставлять порождающую грамматику
описи элементов, соответствующих столь
дорогой структуралистам таксиномии. Тем самым
мы возвращаемся к Декарту (последняя книга
Хомского называется "Картезианская лингвистика")
и Гумбольдту, согласно которым язык является
не продуктом, а производством, рождением.
По-моему, именно этой новой концепции
структуры как упорядоченному динамизму
и предстоит одержать- верх над изначальным
структурализмом; она победит, интегрировав его,
то есть поместив на собственный уровень. Как
раз к этой проблеме я хотел вернуться в дальнейшем
анализе.
Но прежде всего я хотел бы сказать, что мы
не должны ощущать себя первопроходцами перед
лицом этого нового поворота лингвистики.
Мы имеем, если так можно сказать, согласительную
доктрину, разработанную в трудах малоизвестного,
но крупного французского лингвиста
Гюстава Гийома. Его теория морфологических
систем, то есть форм дискурса, является областью
порождающей грамматики. Его анализы, посвященные
употреблению артикля и глагольных
времен, показывают, каким образом в деятельности
дискурса слова составляют фразу. То, что называют
формой дискурса, то есть категории имени
существительного, глагола и т.п., имеет своей
функцией завершить, закончить, закрыть слово,
поместив его в фразу, в дискурс. Включая слово
в фразу, система форм позволяет нашим словам
и нашему дискурсу соотноситься с реальностью.
В частности, имя существительное и глагол являются
категориями дискурса, благодаря которым
наши знаки в некотором роде "адресуются универсуму",
если иметь в виду пространство и время.
Преобразуя слово в имя существительное
и глагол, эти категории делают наши знаки способными
овладевать реальностью и сохраняют за
ними возможность образовывать конечную, замкнутую
сферу, подотчетную семиологии.
Но морфология выполняет эту функцию, только
если наука о дискурсе и системах, таких, как артикль,
глагол и т.п., является наукой об операциях,
а не об элементах. И пусть здесь не говорят об
умствовании! Подобное обвинение, которое в состоянии
обескуражить исследователей, имеет значение,
если направлено против психологизма
в трактовке образа и понятия, то есть против концепции
о психологических содержаниях, доступных
одной только интроспекции. Оно не име
...Закладка в соц.сетях
