Жанр: Философия
Конфликт интерпретаций (Очерки о герменевтике).
...являющийся режимом обыденного языка,
раскрывает себя; этот феномен упорядоченной,
или ограниченной, полисемии, находится
в точке пересечения процессов: первый имеет
своим истоком знак как "кумулятивную интенцию";
если он связан только со знаком, он является
экспансионистским процессом, который ведет
к перегрузке смыслом (overload), как это можно
видеть на примере некоторых слов, тех, что, означая
слишком многое, вместе с тем не значат
ничего, или некоторых традиционных символов,
которые настолько перегружены противоречащими
друг другу значениями, что они стремятся
освободиться от них (огонь, который обжигает
и согревает; вода, которая утоляет жажду и в которой
можно утонуть); с другой стороны, перед
нами процесс ограничения, осуществляемый с помощью
элементов, принадлежащих семантической
области, прежде всего путем структурирования
некоторых упорядоченных областей, наподобие
тех, которые были изучены Йостом Триром,
автором "теории семантических полей"; но мы
все еще находимся на соссюровской почве, поскольку
знак не является фиксированным значением
(или не имеет фиксированного значения),
а обладает ценностью, противостоящей другим
ценностям. Он выражает отношение одной идентичности
и одного различия; такое упорядочение
следует из конфликта между семантической экспансией
знаков и ограничивающей деятельностью
поля, по своим последствиям похожей на организацию
фонологической системы, хотя и существенно
отличающейся от нее своим механизмом;
действительно, различие между организацией
семантического поля и организацией фонологической
системы остается значительным; значение
этих организаций не ограничивается одной
лишь дифференцирующей, то есть противопоставляющей,
функцией; они имеют также кумулятивную
ценность; это делает полисемию одной из
ключевых проблем семантики, даже, может
быть, главнейшей проблемой. Здесь мы подходим
к вопросу о том, что же является специфическим
отличием семантического плана, делающим
возможным явление двойного смысла. Урбан отмечал
уже: язык делает инструментом познания
то, что один знак может обозначать одну вещь
и в то же время другую вещь;-но, чтобы обладать
экспрессивным значением по отношению к другой
вещи, он должен быть образован как знак
первой вещи; и добавлял к этому: данная "кумулятивная
интенция слов является плодотворным
источником многосмысленности, но она же является
и источником аналогичной предикации, благодаря
чему символическая способность языка
приводится в действие".
Это прозорливое замечание Урбана позволяет
увидеть то, что можно было бы назвать функциональностью
полисемии; то, что представало перед
нами в плане текстов как дискурс особого
сектора, сектора множественности, теперь предстает
укорененным в общей сфере лексических
единств, то есть функционирующими как накопители
смысла, как обменный пункт между старым
и новым; таким образом, двойной смысл
приобретает характер экспрессивной функции по
отношению к означенной реальности, выполняя
опосредующую роль. Как это происходит?
Здесь мы все еще можем идти вслед за Соссюром,
проводящим различие между двумя способами
функционирования языка (на самом деле он
здесь говорит не о языке как о системе знаков,
существующей в данный момент, а о механизме
языка, то есть о дискурсе, который граничит с речью).
В цепи говорения, отмечал он, между знаками
существуют два отношения: синтаксическое,
связывающее противоположные знаки в отношение
in praesentia, и ассоциативное, сближающее
похожие друг на друга знаки, которые можно
менять местами, но устанавливающее между
ними отношение in absentia.
Как известно, это различение было воспроизведено
Романом Якобсоном, сформулировавшим
его в похожих терминах: отношение логической
связи и отношение отбора. Это различение имеет
существенное значение для понимания проблемы
семантики вообще и символизма в частности.
На деле как раз в игре, где комбинируются эти
два явления: логической связи и отбора, - складывается
отношение между синтаксисом и семантикой.
Вместе с Якобсоном мы не приписываем
лингвистический статус не только семантике,
но и символизму; линия замещений в действительности
- это линия подобий, в то время как линия
логической связи - это линия смежностей. Однако
существует возможность привести в соответствие
с соссюровским различением то различение, которое
ранее относили к риторике, - различение
между метафорой и метонимией; или, точнее, существует
возможность придать полярному отношению
между метафорой и метонимией более общий
функциональный смысл, свидетельствующий
о полярности двух процессов, и говорить о метафизическом
и метонимическом процессах.
Мы затрагиваем здесь вопрос об истоке процесса
символизации, который ранее мы трактовали
как прямое действие текста. Теперь мы находим
его механизм в том, что можно было бы
назвать действием контекста. Вернемся к функционированию
упорядоченной полисемии, которое
мы вместе с "теорией полей" рассмотрели
в плане языка; тогда речь шла скорее об ограниченной
полисемии; упорядоченная полисемия
есть, собственно говоря, действие смысла, порожденного
в дискурсе. Когда я говорю, я реализую
только одну часть потенциального означенного;
все остальное пребывает в тени тотального значения
фразы, которая действует как единство речи.
Но оставшиеся семантические возможности
не уничтожаются, они витают вокруг слов как не
полностью уничтоженная возможность; контекст
же играет роль фильтра; когда одно только значение
смысла благодаря игре, основанной на усилении
сходства между всеми аналогичными измерениями,
переходит к другим лексическим терминам,
- значит, действие смысла состоялось и оно
может достичь абсолютной однозначности, как
это имеет место в технических языках; именно
таким образом благодаря выборочному, или просеивающему,
действию контекста, мы из многозначных
слов составляем однозначные фразы;
но случается так, что именно так составленной
фразе не удается свести к однозначному употреблению
потенциальные возможности смысла,
и она сохраняет или даже сама создает конкуренцию
между несколькими местами значения; с помощью
различных процедур дискурс может реализовать
двусмысленность, которая в таком случае
возникает как комбинация, состоящая из одного
лексического факта - полисемии, и одного
факта контекста: за несколькими различными
и даже противоположными значениями одного
и того же имени сохраняется возможность реализовать
себя в одном и том же эпизоде.
Итак, подведем итоги этой второй части. Чего
бы мы достигли, перенеся в лексический план
проблемы, с которыми мы столкнулись в плане
герменевтическом? Что мы выиграли и что потеряли?
Мы, безусловно, достигли более правильного
понимания символизма: символизм предстает теперь
как действие смысла, наблюдаемого в плане
дискурса, но построенного на основе более простого
функционирования знаков; это функционирование
можно перенести в существование другой
оси языка, отличной от линейной, на которой
помещаются только последовательные и соприкасающиеся
друг с другом цепочки, определяющие
синтаксис; семантика и более частная проблема
полисемии и метафоры получают, таким
образом, право на существование в лингвистике.
Принимая определенный лингвистический статус,
рассматриваемый процесс получает функциональное
значение; в итоге полисемия не является
отклоняющимся от нормы явлением, а символизм
не выступает в качестве украшения языка; полисемия
и символизм принадлежат сфере, где образуется
и функционирует любой язык.
Таковы приобретения, полученные нами
в плане описания и функционирования. Но перенесение
нашей проблемы в область лингвистики
имеет и обратную сторону: семантика оказалась
включенной в лингвистику. Но какой ценой? При
условии, что анализ будет протекать в замкнутом
лингвистическом универсуме. Но мы этого не
прояснили. Однако если вернуться к определенным
аспектам анализа, проведенного Якобсоном,
то станет очевидным, что мы опустили в Предыдущем
описании. Чтобы подчеркнуть собственно
лингвистический характер семантики, Якобсон
сближает точку зрения Соссюра на ассоциативные
отношения (или, если воспользоваться его
словами, на ось замещения) с точкой зрения
Чарлза Сандерса Пирса на удивительное свойство
знаков взаимно интерпретировать друг друга.
Именно здесь понятие интерпретации не имеет
никакого отношения к экзегезе: любой знак, согласно
Пирсу, требует, кроме двух протагонистов,
и интерпретатора; функцию интерпретации
выполняет другой знак (или совокупность знаков),
раскрывая значение первого и сохраняя за
собой возможность заменить его. Это понятие
интерпретатора, как его определяет Пирс, значительно
отличается от понятий о замещении в соссюровской
трактовке; однако вместе с тем это
понятие находит им место внутри игры собственно
лингвистических отношений. Любой знак, говорим
мы, может быть выражен с помощью другого
знака, внутри которого он раскрывается
с большей полнотой; это касается определений,
предикативных равенств, описательных выражений,
предикативных отношений и символов.
Но чего мы достигли, идя таким путем? Мы разрешили
проблему семантики там, где речь идет
о ее лингвистической функции, то есть, согласно
другому исследованию Якобсона, нацеленному на
изучение множественных функций, содержащихся
в коммуникации, той функции, которая связывает
один эпизод дискурса с кодом, а не с отсылкой.
Это настолько справедливо, что, когда Якобсон
использует структурный анализ для изучения
метафорического процесса (включенного, как
мы помним, в группу операций, свидетельствующих
о сходстве, существующем на оси замещений),
он развивает его в понятиях металингвистического
действия только потому, что знаки обозначают
друг друга, они вступают в отношения
замещения и становится возможным сам метафорический
процесс. Таким образом, семантика со
свойственной ей проблемой множественности
смысла пребывает в закрытом языковом пространстве,
так что не случайно лингвист ссылается
здесь на логика: "Символическая логика, - отмечает
Якобсон, - не перестает напоминать нам
о том, что лингвистические значения, образованные
системой аналитических отношений одного
выражения к другим, не предполагают присутствия
вещей". Но было бы не лучше, если бы мы
сказали, что более строгая трактовка проблемы
двойного смысла была оплачена отсутствием устремленности
к вещам. В конце первой части мы
сказали бы: философское значение символизма
заключается в том, что в нем двусмысленность
бытия заявляет о себе благодаря множественности
наших знаков. Теперь мы знаем, что наука,
изучающая эту множественность, то есть лингвистическая
наука, требует от нас, чтобы мы находились
в замкнутом пространстве универсума знаков.
Не содержится ли здесь указание на определенное
отношение между философией языка
и наукой о языке, между герменевтикой как философией
и семантикой как наукой?
Именно это отношение мы будем уточнять,
еще раз меняя масштабы с помощью структурной
семантики, как она практикуется не только
в прикладной лингвистике, например при машинном
переводе, но и в теоретической лингвистике,
опираясь на все то, что носит сегодня название
структурной семантики.
III. Структурная семавтика
Согласно М. Греймасу, структурная семантика
руководствуется тремя методологическими принципами.
Данная дисциплина с самого начала принимает
тезис о закрытости лингвистического универсума;
опираясь на этот тезис, семантика, с помощью
металингвистических операций, выполняет
работу по переводу знаков с одного уровня на
другой. Но если у Якобсона мы не видим, каким
образом располагаются одни по отношению
к другим структуры языкового объекта и структуры,
созданные метаязыком, то иерархические
уровни языка и их связки представлены здесь
вполне отчетливо; сначала мы имеем языковой
объект, затем - язык, с помощью которого описываются
элементарные структуры последнего,
затем - язык, с помощью которого вырабатываются
операциональные понятия этого описания,
наконец - язык, с помощью которого укореняются
и определяются операциональные понятия.
Благодаря этому проясненному видению иерархических
уровней языка внутри -закрытого лингвистического
пространства постулаты этой науки
лучше высвечиваются, а именно то, что структуры,
созданные на металингвистическом уровне,
являются теми же самыми, что и имманентные
структуры языка. Второй постулат, или методологический
подход, касается изменения стратегического
уровня анализа: в качестве отсылки
будут браться не слова (лексемы), а нижележащие
структуры, созданные специально в целях
анализа.
Я могу здесь только наметить идею предпринятого
анализа: речь идет о работе с новым единством,
с семой, которая всегда берется в отношении
бинарной оппозиции типа длинный - короткий,
широкий - узкий и т.п., но на более низком
уровне, чем лексика. Никакая сема, или семическая
категория, даже если ее наименование почерпнуто
из обыденного языка, не идентична
лексеме, проявляющейся в речи; в таком случае
мы имеем не термины-объекты, а отношения соединения
и разъединения: разъединение на две
семы (например, мужское - женское), соединение
на основе единственной черты (например, вид).
Семический анализ заключается в установлении
для группы лексем иерархического принципа со-.
единений и разъединений, которым исчерпывается
их образование. Преимущества прикладной
лингвистики здесь очевидны: бинарные отношения
будут соответствовать исчислению в системе,
в основе которой лежит 1 (0,1), а соединениеразъединение
- освоению с помощью кибернетических
машин (открытых, закрытых).
Это преимущество имеет значение и для теории,
поскольку семы представляют собой единства,
образованные исходя исключительно из их рациональных
структур. Было бы прекрасно, если
бы нам удалось реконструировать целостную
лексику с наименьшим числом этих элементарных
структур значения; если бы это удалось -
а это никак не является негуманным предприятием,
- то термины-объекты полностью определились
бы для исчерпывающего анализа, как набор
сем, содержащих в себе только соединения-разъединения
и иерархии отношений, короче говоря,
как семические системы.
Третий постулат заключается в том, что единства,
которые мы называем лексемами и которые
мы используем в качестве слов в языковой
практике, в дескриптивной лингвистике принадлежат
области проявления дискурса, но не области
имманентного. Слова - если пользоваться
обыденным языком - обладают собственным
способом присутствия, отличным от способа существования
их структур. Этот момент чрезвычайно
важен для нашего исследования, поскольку
то, что мы рассмотрели в качестве множественного
смысла и символического функционирования,
есть "действие смысла", которое проявляется
в дискурсе, но основание которого находится
в другой области.
Все силы структурной семантики будут направлены
на то, чтобы шаг за шагом реконструировать
отношения, которые позволят выявить эти
действия смысла в их все возрастающей сложнос115
та. Я коснусь здесь только двух моментов этой
реконструкции: прежде всего, мы сможем с точностью
и строгостью подойти к проблеме множественного
смысла, взятого в качестве лексического
свойства и символического функционирования
в высших единствах слова, то есть во фразе.
Структурная семантика стремится выявить семантическое
богатство слов с помощью весьма
оригинального метода, который состоит в приведении
в соответствие определенных вариантов
смысла с классами контекста; в таком случае варианты
смыслов могут быть проанализированы
во вполне определенной перспективе, в той, которая
является общей для контекстов, и в концептуальной
изменчивости; если поместить этот анализ
в рамки действующего языка, определенные
сведением лексем к соединению сем, то можно
определить вероятные действия смысла слова как
производные от сем - или семем, - вытекающие
из соединения одного семического узла и одной
или нескольких контекстуальных сем, которые
сами являются семическими классами, соответствующими
контекстуальным классам.
То, что мы были вынуждены оставить неясным
в предшествующем анализе, то есть понятие семантической
потенциальности, приобретает здесь
аналитически точный характер; можно представить
в виде формул, являющих собой лишь соединения,
разъединения и иерархические отношения,
каждое из этих действий смысла и таким образом
строго локализовать контекстуальную изменчивость,
которая приводит к действию смысла. Тем
самым можно выявить наивысшую - точную
и строго определенную - роль контекста, которую
мы прежде описали в еще довольно смутных
терминах как деятельность по отсеиванию или
как игру аналогий между определенными измерениями
смысла различных слов в одной и той же
фразе. Теперь мы можем говорить о подборке
контекстуальных потенциальностей: например
(этот пример приводит М. Греймас) во фразе:
"собака лает" контекстуальная потенциальность
"животное", общая и "собаке", и "лает", позволяет
исключить те смыслы слова "собака", которые
отсылали бы не к животному, а к вещи (ружейный
курок, собачка), так же как и смыслы слова
"лает", которые относились бы, скажем, к человеку.
Действие подборки контекста состоит в усилении
сем на основе повторения.
Как следует из данного анализа контекстуального
функционирования, мы сталкиваемся здесь
с теми же проблемами, какие мы обсуждали во
второй части нашего исследования; но все эти
проблемы требуют точности, которую в состоянии
обеспечить только использование аналитического
инструментария. С этой точки зрения, теория
контекста весьма удивительна; распространяя
на повторения одних и тех же сем принцип
стабилизации смыта, свойственный одной фразе,
мы в состоянии с точностью определить то, что
можно было бы назвать изотонией дискурса,
то есть расположение, соответствующее однородному
уровню смысла; отметим, что в примере:
"собака лает" - речь идет об истории животного.
Как раз исходя из понятия об изотопии дискурса,
проблема символизма может быть исследована
теми же самыми аналитическими средствами.
Что же происходит в случае с двусмысленным
или многосмысленным дискурсом? То, что изотопия
дискурса не обеспечивается контекстом; последний,
вместо того чтобы отфильтровать серию
изотопных схем, позволяет разворачиваться
нескольким семантическим сериям, принадлежащим
не соответствующим друг другу изотопиям.
Мне представляется, что достижение этого радикально
аналитического уровня позволит нам
лучше понять отношение между тремя стратегическими
уровнями, с которыми мы последовательно
имеем дело. Сначала мы имели дело с экзегетами
и с обширными единствами дискурса,
то есть с текстами; затем - с семантиками-лексиками
и со смыслами слов, то есть с именами; наконец,
с семантиками-структуралистами и с семическими
образованиями. Такое изменение полей
деятельности не было напрасным; оно свидетельствовало
об увеличении строгости в нашем анализе
и, я бы сказал, научности. Мы последовательно
приближались к лейбницевскому идеалу
универсальной характеристики. Было бы ошибочным
утверждать, будто мы упразднили проблему
символизма: он, скорее, перестал быть загадкой,
иными словами - колдовской и мистифицирующей
реальностью, поскольку он требует
двойственного объяснения: прежде всего он принадлежит
сфере множественного смысла, где
речь идет о лексеме, то есть о языке; с этой точки
зрения в символизме как таковом нет ничего
примечательного; все слова обыденного языка
имеют более, чем одно, значение; огонь у Башляра
в этом отношении не обладает ничем из ряда
вон выходящим по сравнению с любым словом
из нашего лексикона; таким образом, рассеивается
иллюзия, будто символ, взятый как слово,
является загадкой; возможность символизации
укоренена в функции, общей всем словам, в универсальной
редукции языка, то есть в способности
лексем развивать контекстуальные вариации.
Но символизм, далее, принадлежит сфере дискурса:
только в дискурсе имеет место двусмысленность,
и нигде более; в таком случае один лишь
дискурс составляет действие частного смысла: обдуманная
двусмысленность есть действие определенных
контекстов и - теперь мы можем утверждать
- текстов, которые устанавливают определенную
изотопию, чтобы поддержать другую
изотонию. Перенос смысла, метафора (в этимологическом
смысле слова) предстает тогда как
изменение изотопии, как игра многочисленных
изотопий - наслоенных одна на другую и соперничающих
друг с другом. Понятие изотопии, стало
быть, позволяет нам обозначить место метафоры
в языке с большей точностью, чем нам позволяет
это сделать понятие оси замещений, заимствованное
Якобсоном у Соссюра.
Но в таком случае возникает вопрос: не определяется
ли деятельность философа в терминах
обозрения? Имеет ли он основания спрашивать,
почему в некоторых случаях дискурс культивирует
дух двусмысленности? Философ может уточнить
свой вопрос: для чего существует двусмысленность?
Или, скорее: что хочет сказать двусмысленность?
Здесь мы подошли к самому главному
- к вопросу о замкнутости лингвистического
универсума. В той мере, в какой мы вторгаемся
в гущу языкового мира, удаляемся от сферы
его проявления и продвигаемся в направлении
к единицам долексического значения, в той же
мере мы содействуем реализации замкнутого
мира; единицы значений, выявленные структурным
анализом, не означают ничего; они - всего
лишь возможность комбинаторики; они ни о
чем не говорят - они соединяются и разъединяются.
Отсюда следуют два способа понимания символизма:
исходя из того, что его образует, и исходя
из того, что он намеревается сказать. То, что
он образует, соответствует структурному анализу;
последний дробит его на "таинственные явления";
в этом состоит его функция и, осмелюсь
сказать, его назначение; однако символизм имеет
дело со всеми языковыми ресурсами, в которых
нет ни грана таинственности.
Если подходить к символизму с точки зрения
того, что он намеревается сказать, то здесь необходим
иной подход, отличный от подхода структурной
лингвистики; когда мы говорим об аналогии
и синтезе, то понятия "идти" и "возвращаться"
не являются эквивалентными. В попятном
движении возникает такая проблематика, которую
анализ последовательно упраздняет. Г. Рюйе
называл это экспрессивностью не в смысле выражения
эмоций, то есть не в том смысле, что говорящий
выражает себя, а в том смысле, что
язык выражает какую-то вещь, говорит о какойто
вещи. Экспрессивность выражается с помощью
разнородности, существующей между планами
дискурса, или планом проявления, и планом
языка, или планом имманентности, который
только и поддается анализу; лексемы не являются
исключительно семантическим образованием, доступным
анализу; они также служат синтезу в качестве
единиц непосредственно воспринятого
смысла.
Может быть, как раз возникновение экспрессивности
и является самым удивительным свойством
языка. Господин Греймас очень хорошо
сказал: "Вероятно, и существует тайна языка,
но этим должна заниматься философия; в языке
же нет никакой тайны". Я полагаю, мы можем
также сказать: в языке нет тайны; самый поэтический,
самый "священный символизм" имеет дело
с теми же самыми семическими изменениями,
что и самое банальное слово из нашего лексикона.
Но существует тайна языка, касающаяся того,
что язык говорит, что-то говорит, что-то говорит
о бытии. Если существует загадка символизма,
она полностью принадлежит сфере проявления,
где двусмысленность языка заявляет о себе в двусмысленности
дискурса. ,
Не заключается ли теперь задач" философии
в том, чтобы неустанно открывать дискурс навстречу
бытию, тот дискурс, который лингвистика.
в силу собственной методологии, все время закрывает,
превращая в замкнутый универсум знаков,
в чисто внутреннюю игру их взаимных отношений?
Структура, слово, событие
Цель настоящего сообщения заключается
в том, чтобы обратить дискуссию о структурализме
к его истоку - к науке о языке, к лингвистике.
Только действуя таким образом, мы будем иметь
шанс одновременно выявить его начало и найти
пути его преодоления; только идя по этому пути,
мы сможем определить значение структурного
анализа и его границы.
1. Я хотел бы показать, что тип интеллигибельности,
выраженный в структурализме, одерживает
победу во всех случаях, где имеется возможность:
а) работать с уже образованной, застывшей,
замкнутой в себе, и в этом смысле мертвой, совокупностью;
б) установить перечень элементов и единиц;
в) привести эти элементы, или единицы, в отношение
оппозиции, преимущественно бинарной;
г) установить алгебру или комбинаторику этих
элементов и оппозиционных пар.
Я назвал бы языком тот аспект языкового мира,
который поддается следующего рода учету:
таксиномии, то есть классификации и систематизации,
соответствующим самому языку, и семиолопш,
то есть модели, управляющей его изучением.
2. Затем я хотел бы показать, что успешный
ход моего предприятия предполагает выведение
за пределы структурного понимания актов, операций
и процессов, образующих дискурс. Структурализм
требует антиномичной трактовки языка
и дискурса. Я возьму фразу, или высказывание,
в качестве основы своего рассмотрения, я назову
семантической модель, на которую опирается понимание
в этой области.
3. Наконец, я хотел бы сделать краткое обозрение
исследований, которые отныне не соответствуют
структуралистской модели - по меньшей
мере тому, как мы определили ее в первой
части, - и заявляет о новом типе понимания операций
и процессов; это новое понимание займет
место между антиномией, разделяющей структуру
и событие, систему и деятельность, с точки
зрения которой мы будем освещать структурализм.
В этой связи я хотел бы сказать несколько
слов о лингвистике Хомского. известной под названием
"порождающая грамматика", которая
поет отходную по структурализму, понимаемому
как наука о таксиномии, о закрытых схемах
и уже осуществленной систематизации.
Но особенно, что я хотел бы сделать, так это
наметить пути изучения слова в качестве места
обитания языкового мира, где постоянно совершается
обмен между структурой и событием. Отсюда
и вытекает название моего сообщения, где
слово занимает м
...Закладка в соц.сетях
