Жанр: Философия
Введение в философию истории
...льной
мере состояло в отождествлении новой информации с ранее
усвоенной, следовательно, сводилось прежде всего к узнаванию"'.
Это объяснение не является, конечно, полным. Консервативны
были не только крестьяне, но и ремесленники, духовенство, аристократия,
теологи и философы. Консервативным, приверженным
образцу и традиции было все средневековое мышление начиная с
рассуждений неграмотных крестьян и кончая трактатами высокообразованных
по тем временам теологов и философов.
Консервативность не означала, что творчество выдающихся умов
той эпохи сводилось к повторению. "...Каждый из них, - как
отмечает А.Я.Гуревич, - вносил нечто свое, как правило, не отрицая
предшествующей традиции. Новое, оригинальное подчас
нелегко выделить, оно кажется поглощенным в море "общих мест"
и давно утвердившихся истин. Нужно между тем предположить,
что малейшие новые нюансы, даже, казалось бы, незначительное
смещение акцентов в то время, воспринималось намного острее,
нежели в наши дни. Средневековая литература, искусство, философия,
неизбежно подчиняясь церковному контролю и авторитету
и исходя из постулата, что истина едина, и она уже открыта, и
что, следовательно, речь может идти только о новых ее иллюстрациях,
тем не менее не стояли на месте"^
Консервативной была и тоталитарная теоретическая мысль,
скованная своими авторитетами и традициями. "Консолидация
революции и возвышение государства за счет общества закрепили
поворот от экспериментализма 1920-х годов к консерватизму
' ГуревтА.Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 31-32.
i Там же. С. 31.
1930-х", - пишет А.Буллок^. Он приводит в пример просвещение
и право. Вместо прогрессивных школ, ставивших ребенка в
центр воспитания, восстанавливалась дисциплина, усиливался авторитет
учителя и учебный процесс сосредотачивался на привитии
основных навыков, нужных для индустриального общества.
Одновременно возобновлялась линия на установление порядка и
законопочитания, поощрялись авторитарные семейные отношения
и осуждался развод. Философия права 20-х годов считала, что
закон - это продукт классовой социальной системы, которая исчезнет
при социализме. Место закона займет система управления,
основанная на общественных, а не на юридических принципах. В
30-х годах такие взгляды стали отвергаться как еретические. Была
сформулирована новая теория права, согласно которой в социалистическом
государстве оно выражает волю пролетариата и не
только не отмирает, но становится выражением воли всего народа
через власть государства. Еще в 1930 г. Сталин заявил, что марксистская
диалектика требует "высочайщего развития государственной
власти в целях подготовки условий для отмирания государства^.
Уменьшение власти государства откладывалось до победы"-мировой
революции.
В 1938 г. вышел в свет "Краткий курс", подтвердивший идентичность
марксизма и сталинской версии ленинизма и определивший
те жесткие рамки, в которых могли двигаться общественные
науки, идеология и пропаганда. Была создана, по выражению
Л.Шапиро, "единообразная форма публичного высказывания, в
котором первый же признак неортодоксального мышления звучал
бы режущим ухо диссонансом"^.
Обратной стороной всепоглощающего внимания к авторитету,
образцу и традиции является в коллективистическом мышлении
недоверие ко всему новому, индивидуальному. Для этого мышления
характерен программный отказ от новаторства. Творческий
метод коллективистического ума совпадает по своей сути с
методом старых иконописцев, ставивших перед собою задачу передать
современникам и потомству образ истины таким, каким он
видится в первообразе, не привнося ничего от себя, максимально
исключая из творческого процесса свою субъективность^. Г.Г.Майоров
пишет о средневековой философии: "Любая форма новаторства
считается признаком суетной гордыни, отступлением от архетипа,
а значит, и от истины. Понятия "плагиат" не существовало
' Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 259.
2 CM.: Там же. С. 261.
3 См.: Там же. С. 261.
* См. в этой связи: Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. С. 9.
и не могло существовать в ту эпоху"'. Это можно сказать и о
коллективистическом мышлении тоталитарного общества, в обществознании
которого нет ни суетной борьбы за новаторство и приоритет,
ни связанного с ними понятия плагиата.
Отсюда своеобразная анонимность философских и обществоведческих
работ, написанных в коллективистическом (и в особенности
в тоталитарном) обществе, их похожесть друг на друга и
едва ли не взаимозаменимость. Чтение таких работ неизбежно оставляет
впечатление, что их авторы боялись оказаться непохожими
на других, отличиться, выделиться из общего ряда.
Еще одна бросающаяся в глаза черта коллективистического
теоретизирования - его комментаторство, стремление ограничиться
детализацией доктрины и уточнением частностей, не подвергая
обсуждению ее центральные положения. Задача коллективистического
теоретика - продемонстрировать, что хорошо известные
схемы приложимы и к рассматриваемому им конкретному
материалу. Не удивительно, что произведение, возникающее в
результате так поставленной задачи, всегда имеет отчетливый привкус
схематизации и иллюстративности. Воплощая готовые схемы
в несколько новую конкретику, оно лишь слегка оживляет эти
схемы, оно - как было принято говорить в советском обществоведении
- только "лишний раз подтверждает" их .правильность.
Коллективистическое исследование носит во многом экзегетический
характер. Оно почти всегда начинается с классического
текста и ставит своей непосредственной задачей не сопоставление
его с действительностью, а только правильное его истолкование.
"Текст, написанный много веков назад и освященный традицией,
текст, в котором нельзя изменить ни слова, деспотически правит
мыслью философа, устанавливает ей предел и меру", - пишет
Г.Г.Майоров о средневековой философии^. Аналогичным образом
' Там же. С. 10. *Для воспроизведения истины философ должен достичь ekstasis'a
(выхода за пределы своей субъективности) и тем самым полной идентификации своего
мышления с воспроизводимым архетипом. Это отчуждение личности мыслителя нашло
свое отражение в невиданном никогда ранее культе авторитета и в самом анонимном
характере средневековой культуры. Как почти все произведения искусства той
эпохи, так и многие философские произведения дошли до нас безымянными. Нарушая
все законы человеческого тщеславия, авторы нередко с легкостью приписывали
свои сочинения более крупным авторитетам. Отсюда проблема псевдоавторства: псевдо-Аристотель,
псевдо-Дионисий и т.п." (Там же).
^ Там же. "В литературной форме комментария и глоссария написана значительная
часть средневековых философско-теологических сочинений. Но этим не
исчерпывается приложение экзегетизма. Можно без преувеличения сказать, что
вся интеллектуальная культура Средних веков экзегетична. Какова бы ни была
литературная форма сочинения, для автора той эпохи было неписаной нормой (а
может быть, II писаной, если мы вспомним предписания Кассиодоровых "Институций")
цитировать Библию и отцов церкви, интерпретируя соответствующие места
в духе отстаиваемых тезисов" (Там же. С. 13).
обстоит дело в советской философии и в советском обществоведении
в целом. Исследование всегда начинается с приведения мнения
классиков марксизма-ленинизма по обсуждаемому вопросу и
развивается как истолкование и комментирование приведенных
цитат, выявление их подлинного, вкладывавшегося в них изначально
смысла. Даже работы, далекие, казалось бы, от тех проблем,
которые обсуждались когда-то классиками, обычно переполнены
их цитатами и комментариями к последним^.
Следует отметить, что с ослаблением и разложением коллективистического
общества и присущего ему стиля мышления теоретическая
мысль все более становится достаточно свободной вариацией
на тему, заданную толкуемым и комментируемым текстом.
"...Как средневековый иконописец при всей стесненности своих
творческих возможностей, при всей нормативности изобразительных
приемов все же сохранял за собой право на собственную художественную
интерпретацию и фантазию, так и философ-экзегет,
оставаясь в рамках теологически нормированного мировоззрения,
в границах узкого, каноном или классикой заданного универсума
рассуждения, тем не менее обладал определенной теоретической
свободой. Менее всего свободен он был в выборе предмета
исследования: им почти всегда был текст, слово... Однако
тот же текст есть повод и стимул для размышления, толчок к
исследованию"^. Откровение, согласно Библии, есть также сокровение;
канонический или классический текст всегда многозначен,
паранимичен, полон тайн и загадок, символичен. Экзегет претендует
на реконструкцию внутреннего и аутентичного смысла написанного,
того, каким был действительный замысел и реальный
ход мыслей комментируемого автора. "Есть, конечно, большая
разница в типическом применении экзегетики в раннее и позднее
средневековье, в патристике и поздней схоластике, - пишет
Г.Г.Майоров. - И она состоит в том, что в ранний период, как
правило, философская экзегеза служила для рационального подтверждения
позиций авторитета, например, Писания; в поздний -
все в большей степени служила для авторитетного подтверждения
позиции самого автора. В этом отношении, как ни странно, позднесредневековая
экзегетика подобна экзегетике античной, а патриотическая
и раннесредневековая - противоположны ей. Античная
экзегетика, так же как и позднесредневековая, видела в нор'
См. к примеру: 06 искусстве полемики. М., 1982; Прошунин Н.Ф. Что такое
полемика. М., 1985. В обеих этих книгах сотни ссылок на работы Маркса, Энгельса,
Левина и партийные документы, по нет ни одной ссылки на работы, посвященные
непосредственно изучению спора вообще и полемики в частности.
' Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. С. 10.
мативном тексте... повод для развития и подтверждения какойлибо
философской доктрины... Авторитет, вера служат здесь лишь
началом и средством, философия и разум - концом и целью.
Наоборот, для патристики и всего раннего средневековья средством
служат разум и философия, целью - вера и авторитет Писания"'.
Аналогичные перемены происходили и в советском обществоведении.
С начала 60-х годов сузился круг "классиков марксизмаленинизма",
идеи которых должны были являться исходным пунктом
всякого исследования и толкования. Из числа таких классиков
был исключен Сталин. Изменилась и манера использования
классиков: их тексты все более становились только поводом для
развития обществоведами собственных идей и построений. Дискуссии
перестали завершаться победой и утверждением какой-то
одной, признанной ортодоксальной, отвечающей букве и духу марксизма-ленинизма
точки зрения. Так обстояло, в частности, дело с
длительными спорами по поводу предмета и задач диалектической
логики и ее отношения к диалектическому материализму и
формальной логике, со спорами, касающимися возможности "марксистской
социологии" и ее отношения к историческому материализму,
и др. Дискуссии затихали сами собой, не принося никакого
однозначного результата, и хаос несовместимых позиций оказывался
еще большим, чем до начала их открытого столкновения.
Нормальная наука, как и классическая схоластика и тоталитарное
мышление, тяготеет к традиционализму^. Представитель
такой науки постоянно ссылается на кажущиеся ему несомненными
прошлые успехи отстаиваемой им парадигмы. Само прошлое
представляется при этом разделенным на две части: "темную",
охватывающую историю исследования явлений до открытия парадигмы,
и "светлую", после появления последней. Консерватизм
нормального ученого прямо проистекает из его чрезмерного внимания
к образцу и традиции - к господствующей и уже продемонстрировавшей
свою эффективность парадигме.
Подобно всякому коллективистическому теоретику, представитель
нормальной науки стремится полностью устранить из творческого
процесса свою субъективность. Он никогда и ничего не
говорит от себя, а только от имени принятой парадигмы и той
группы исследователей, которые ее поддерживают и разделяют.
Отсюда тенденция нормальной науки к анонимности и отказу от
авторства в форме приписывания к выполненной работе большого
числа соавторов и т.п.
'Там же. С. 13-14.
^ См. в этой связи: Кун Т. Структура иаучиых революций. С. 22-28.
Подобно иным формам коллективистического исследования, исследование
в рамках нормальной науки почти всегда носит экзегетический
характер: "Если дана парадигма, - пишет Т.Кун, - то интерпретация
данных является основным элементом научной дисциплины,
которая занимается их исследованием. Но интерпретация ...
может только разработать парадигму, но не исправить ее"^
Символизм
Коллективистическому мышлению свойственен глубокий и безысходный
символизм. Вся природа и все общество - символ теоретического,
идеального мира. Каждая вещь интересна не столько сама
по себе, сколько в качестве символа чего-то иного, в частности другой
вещи. Коллективистический символизм сохраняет приоритет
умозрительного мира над предметным, но одновременно стремится
сблизить и связать эти миры и систематически затирает с этой целью
различие между символом и символизируемой им вещью, намечает
массу переходов между ними. Иногда отношение символизации оказывается
даже обернутым, и символизируемая вещь становится символом
своего символа. Особенность коллективистического символизма
не в самом по себе обилии символов, а прежде всего, в уверенности
в их объективной данности, а также в том, что символ считается
не просто представляющим символизируемую вещь, но подчиняющим
ее себе и управляющим ею. Одна и та же вещь может быть
символом нескольких других; символами являются не только вещи,
но и их свойства и отношения. Символизируемая вещь - всегда
символ вещей более высокого порядка, символизация постоянно переплетается
с иерархизацией, поддерживая и укрепляя ее. У коллективистского
теоретического символа, как правило, ярче всего выражена
познавательная, классифицирующая и систематизирующая его
стороны. Но он выполняет также и оректическую, и эмотивную, и
магическую функции^.
Символизм Средних веков - это символизм всей средневековой
жизни и культуры. "В средние века люди не только говорили
символами, но и иной речи, кроме символической, не понимали^.
' Кун Т. Структура научных революций. С. 158.
^ См. в этой связи: Ивин А.А. Социальные символы в структуре научных
теорий // Философские проблемы истории логики и методологии науки. М.,
1986. С. 36-40. В познавательной функции символ используется для классификации
объектов, для рассуждения об объектах по аналогии и т.п. В эмотивной функции
он отражает состояние души того, кто использует символ. В оректической
функции символ служит для возбуждения определенных чувств и желаний. В
магической функции он, как предполагается, приводит в действие какие-то силы.
^ БициллиП.М. Элементы средневековой культуры, С. 59.
Мир не изображали символическим, его таким воспринимали.
Земной мир - символ небесного, вещи первого - только символ
объектов второго, и не потому, что так положено человеком, а в
силу того, что умозрительное подчиняет себе предметное и управляет
им. Человек к процессу символизации не причастен, он может
лишь выяснить, что стоит за символом. Вещи "не просто могут
служить символами, не мы вкладываем в них символическоеСвязь двух миров - это связь символизирования. Не причинная,
пространственная или какая-либо иная связь, а именно символическая
связь представления одного объекта другим, являющимся
как бы его заместителем и потому мало значимым сам по
себе. Все предметные связи сводятся в конечном счете к неустойчивым
и многозначным связям символов. Реальные связи замещаются
умозрительными, вводимыми религиозной доктриной.
Не только земное символизирует небесное, но и одна земная
вещь предстает прежде всего как символ другой. "Сам окружающий
человека мир стал рассматриваться как система символов и
аллегорий. Расшифровка этих символов стала повседневной практикой.
Видя во всем символ и притчу, человек этого времени постепенно
приучился и сам выражаться символами и аллегориями,
облекая свою мысль в форму загадки и иносказания"^.
Отказ от одежды у св.Франциска символизирует отказ от всяких
ролей, статусов, ступенек социальной иерархии. Обнаженность
наглядно представляет требование жить в щелях социальной
структуры, освободившись от всех социальных и экономических
уз. Сновидения св. Франциска также имеют собственную сложную
символику^.
Мир является книгой, написанной рукой Бога, и каждый объект
представляет собой слово, полное смысла. Роза, голубь, драгоценные
камни - важнейшие религиозные символы. Лев - символ
евангелиста Марка, орел - Иоанна, человек - Матфея, телец
- Луки. Но эти существа вместе с тем символизируют Христа
в четыре решающие момента его жизни: Иисус - человеком рожденный,
жертвенным тельцом умерший, львом воскресший, орлом
вознесшийся. Эти же существа являются символами человеческих
добродетелей^.
^ Там же. С. 4-5.
^ Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. С. 353.
3 CM. в этой связи: Тэрпер В. Символ и ритуал. М., 1982. С. 210-214.
* См.: ГуревичА.Я. Категории средневековой культуры. С. 266.
Связь символа с символизируемой им вещью является жесткой
и однозначной: один и тот же объект умозрительного мира должен
представляться (символизироваться) одной и той же вещью
предметного мира. Не может быть такого, что какой-то объект
умозрительного мира представляется то одной, то другой вещью
предметного мира. Если это правило нарушается, должны быть
названы четкие основания для отступления от однозначности.
Символический объект отождествляется с тем объектом, который
им представляется, вбирает его свойства, вытесняет символизируемую
реальность из сознания.
В основе символизации лежит сходство, а именно сходство между
внутренним и внешним значениями символа. Само сходство
понимается очень широко. Это - пригнанность (близость в пространстве,
но также и внешнее подобие, слаженность вещей), соперничество
(сходство контрастов, по поводу которого говорят,
что противоположности сходятся), аналогия (наиболее частое отношение
между внутренним и внешним значениями символа, подобие
этих значений), симпатия (самая темная из всех в общем-то
не отличающихся ясностью разновидностей сходства).
Зачастую свойства символизируемого объекта переносятся на
его символ в такой полноте, что последний наделяется той же
силой, что и данный объект. Это позволяет приписывать некоторым
символам особую, магическую силу. Так, генуэзский епископ
Яков де Воранже был убежден, что святая вода имеет собственную
силу изгонять бесов; он наделял неодушевленную материю
вменяемостью. Сходным образом поступал много позднее Ленин,
утверждавший, что неодушевленная материя обладает свойством,
родственным человеческим ощущениям, и что из этого свойства и
произошли в конечном счете ощущения.
Перенасыщенный символизм средневековья сказывается не только
на абстрактных рассуждениях об умопостигаемом мире, но и
на обычных представлениях. Он проникает в повседневную жизнь
и деятельность, делая самые обычные поступки насыщенными
дополнительным, связанным с трансцендентной реальностью содержанием.
Нередко при этом расстояние от возвышенного до
смешного становится (на современный, но не средневековый вкус)
почти незаметным. Так, рыцарь Бусико оказывает честь всем женщинам
ради Девы Марии и ступает в грязь, давая дорогу какойнибудь
нищенке. За трапезой, когда он ест яблоко, он разрезает
его на четыре дольки: три из них он съедает во имя св.Троицы,
четвертую же ест "в любви, с коею божия небесная матерь ясти
давала яблочко милому своему дитятке Иисусу", и поэтому съедает
ее с кожурой, поскольку малые дети едят яблоки неочищенными.
Несколько дней после Рождества, по-видимому из-за того,
что младенец Иисус был еще слишком мал, чтобы есть яблоки,
четвертую дольку он не ест вовсе, принося ее в жертву Деве Марии,
чтобы через мать яблоко досталось и сыну. Всякое питье он
выпивает в пять глотков, по числу ран на теле Господа нашего; в
конце же он делает двойной глоток, ибо из раны в боку Иисуса
вытекли и кровь, и вода'. Символизм, доведенный до крайности,
явно переходит уже грань серьезности, потусторонние формы, придаваемые
обыденным, посюсторонним действиям, начинают отрицать
самих себя. Не удивительно, что церковь постоянно вынуждена
была быть начеку, следя за тем, чтобы Бога не слишком уж
переносили с неба на землю.
Когда все вещи оказываются не столько самими собой, сколько
знаками чего-то иного, отношение символа и символизируемой им
вещи делается обратимым. Вещь придает значение своему символу,
а он, в свою очередь, что-то говорит о ней. По символу познается
и понимается вещь, знание вещи углубляет символ.
Мир явлений как система загадок, символов и образов лишается
предметной устойчивости, его предметы теряют свою пространственную
и временную определенность, их формы и их отношения становятся
малосущественными. Достаточно, чтобы предмет был узнан,
отождествлен с самим собою, все остальное не играет роли.
В.Л.Рабинович высказывает мнение, что средневековая культура
внесимволична или даже антисимволична. "Христианское
средневековье принципиально антисимволично, хотя и дает повод
к символическим, на поверхности лежащим интерпретациям"^. То,
что может рассматриваться в качестве символа (металл как символ
планеты, и наоборот; вещество как символ дракона, и наоборот;
свинец как символ льва, и наоборот и т.д.) есть нечто несимволическое,
ни на что не указывающее, непосредственно являющееся,
явленное, существующее - в вечном своем значении -
только как данное индивидуальное, особенное, само по себе божественное^.
Мнение, будто средневековая культура внесимволична, является,
конечно, недоразумением. Всякая культура символична, хотя
и в существенно разной мере. Не случайно, Э.Кассире? считал
возможным определить человека как "символизирующее существо".
Средневековая культура являлась в своей основе религиозной,
и уже поэтому не могла не иметь открыто символического
* См.: Хёйзин/.а И. Осень Средневековья. С. 165.
^ Рабинович В.Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979. С. 84.
^ См.: Там же; см. также: Рабинович В.Л. Ученый средневековья. Психологический
очерк /'/ Научное творчество. М., 1969. С. 93.
характера^. Что касается алхимии, на основе анализа которой сложилось
убеждение во внесимволическом характере Средневековья,
то она, будучи фрагментом средневековой культуры, также
не могла не разделять основные особенности своей культуры. Этому
не способно было помешать то, что алхимия, стоявшая между оккультным
теоретизированием и химико-техническим имитирующим
ремеслом, представляла собой изнанку магистральной культуры.
Символический характер алхимии проявлялся, в частности,
уже в параллелизме двух действий: превращения вещества в
процессе "великого делания" являлись только символом, внешней
параллелью внутренней работы алхимика над собой. "Великое"
делание, призванное дать в итоге "философский камень"
или драгоценный металл, - лишь одна, внешняя сторона алхимического
процесса, символизирующая то, что в его ходе сам алхимик
уподобляется Богу. Как раз поэтому алхимия считалась в
Средние века ересью. В рассуждениях алхимиков ртуть и сера не
только вещества, но и бесплотные принципы; газ не только нечто
воздухоподобное, но и таинственный дух и т.п.
В основе идеи о внесимволическом характере средневековой
культуры лежит, судя по всему, ошибочное истолкование специфических
особенностей средневекового символизма, и прежде всего
то, что символ и символизируемая им вещь мыслятся обладающими
равным или почти равным существованием. Символизирующий
объект берется в первую очередь не как особый символ, но
как самостоятельный объект, во всем равный символизируемому,
и потому не воспринимается как символ, т.е. как объект, имеющий
наряду с собственным содержанием также более интересное
и важное иное содержание. Подобное равенство символа и символизируемого,
их оборачиваемость и взаимозаменяемость способны
внушить иллюзию будто символов вообще нет, а есть лишь
объекты, указывающие исключительно на самих себя.
Символизм тоталитарных обществ не менее очевиден, чем символизм
средневековой культуры. Бросается в глаза уже обилие
тоталитарных символов, их бесконечная повторяемость. Она одна
способна создать впечатление о "таком обществе как лишенном
фантазии, однообразном и скучном.
Одним из первых ключевых символов советской России было
забальзамированное тело Ленина, выставленное в специально
* Сама религия иногда определяется как своеобразная система символов: "Религия
есть набор символов, направленных на установление сильных, распространенных
и длительных настроений и мотиваций путем деформирования общих концепций
бытия и вносящих в эти формулировки такой тончайший аромат фактов,
что настроения и мотивации кажутся единственно реалистическими" (К.Гпрц).
выстроенном на Красной площади в Москве мавзолее. Сами похороны
Ленина носили подчеркнуто символический характер, чего
явно недооценил Троцкий, не появившийся на похоронах. Очевидец
тех событий Р.Роллан удивлялся: "Боже, как можно было
пропустить такое! Своим видом обиженного Ахилла ... Троцкий
испортил бы всю картину, если бы даже приехал в Москву"^.
Надежда Мандельштам, жена поэта, вспоминала: "... Мандельштам
удивлялся Москве: какая она древняя, будто хоронят
московского царя... Единственный раз за всю мою жизнь Москва
добровольно вышла на улицы и построилась в очереди"^. Ничего
особенного в этом, в общем-то, не было: Россия не так далеко
ушла от феодального, символического по своей природе общества,
чтобы не превратить похороны "вождя" в подчеркнуто символическое
действие^. Позднее, 'уже в тоталитарном коммунистическом
обществе, похороны Сталина оказались столь же впечатляющим
символом.
Сама идея выставить гроб с телом Ленина на всеобщее обозрение
принадлежала, как утверждают, Сталину. Он глубже, чем
кто
...Закладка в соц.сетях
