Жанр: Философия
Введение в философию истории
...фантастикой и накопившей лишний половой вес^.
Эти принципы преодоления "хаоса половой жизни" во многих
моментах еще жестче, чем средневековые церковные требования к
этой жизни. Церковь не особенно настаивала на том, что половое
влечение к еретику является таким же извращением, как и половое
влечение к животному. Она не торопилась осуждать флирт и кокетство,
не пыталась пересмотреть понятие красоты таким образом, чтобы
оно определялось только христианскими добродетелями.
В дальнейшем принципы перестройки половой жизни были кое
в чем смягчены, но их суть осталась неизменной. Они перестали
высказываться в открытой форме, но были негласным руководством
при решении всех конкретных вопросов, касающихся половой
жизни. Слова "секс" и "эротика" совершенно вышли из употребления,
как если бы тех вещей, которые ими называются, вообще
не существовало^. Малейшее упоминание о сексуальной жизни
людей, даже намек на это, безжалостно вымарывались из печатных
текстов^. Гомосексуализм сделался уголовным преступлением
с суровым наказанием. Аборты то запрещались, то вновь раз'
Там же. С. 346.
2 Там же. С. 347.
3 CM.: Там же. С. 352-353.
' Уже во времена перестройки Горбачева одна женщина, отвечая на вопрос
корреспондента: "Как у вас в стране обстоят дела с сексом?", с возмущением
ответила: "У нас секса нет!" Этот случай выразительно показывает, в какую глубокую
тень ушли когда-то сексуальные отношения людей, прямо ассоциировавшиеся
с развратом.
^ В одном московском театре репетировалась пьеса "Новогодняя история", в
которой, как обычно, не было ни секса, ни эротики. Но в пьесе был эпизод, из-за
решались. Поскольку проституции в коммунистической стране не
должно было быть, уголовного наказания за проституцию не предусматривалось.
Однако проституция была, и проституток наказывали,
но без судебных формальностей.
В нацистской Германии отношение к сексу и эротике было примерно
таким же, хотя недолгий период ее существования, сразу
же начавшаяся подготовка к войне, а затем и сама война вносили
определенные коррективы в формирование тоталитарной традиции,
касающейся сексуальных отношений и эротики.
"Сексуальные меньшинства", об ущемлении прав которых так
много говорится в индивидуалистическом обществе, сразу же были
поставлены вне закона. Это было воспринято обществом с удовлетворением.
В начале января 1934 г. Гитлер, опасавшийся своего
давнего соратника Рема, приказал заняться сбором компрометирующих
фактов о "Реме и его физических привязанностях" (Рем,
как и некоторые другие руководители СА, был гомосексуалистом).
В июне Рем и вся верхушка СА были арестованы и расстреляны
без какого-либо намека на судебное разбирательство. Выступая
затем с оправданиями в Рейхстаге, Гитлер не преминул
подчеркнуть развращенность Рема и других главарей СА: "Я отдал
приказ расстрелять зачинщиков заговора, это значит, что я
отдал приказ до конца выжечь язву разврата, разъедающую здоровую
плоть немецкой семьи..."^. Этот довод был воспринят как
достаточно веский обществом, которое лозунг "Семья - ячейка
государства" считало само собою разумеющейся истиной.
В коллективистическом обществе нет и не может быть никаких
сексуальных меньшинств. И даже само его сексуальное большинство
ведет себя так, как если бы к сексу оно не имело никакого
отношения.
Вкус и мода
Коллективистическое общество стремится унифицировать не
только мысли, чувства и поступки людей, но и их вкусы и даже
которого спектакль оказался запрещенным. Пациент жалуется врачу: "Доктор, в
последнее время я очень плохо себя чувствую. Не сплю уже несколько ночей". -
"В чем дело?" - "Видите ли, каждую ночь мне снится, что я иду в кинотеатр,
покупаю билет на ночной сеанс и смотрю эротический фильм. После просмотра не
могу спать всю ночь". - "Я пропишу Вам успокоительные таблетки. И один совет:
покупайте билет на детский утренний сеанс. Тогда Вы будете спать отлично". А
когда пациент собрался уже уходить, доктор, понизив голос, спросил: "Скажите, в
какой кинотеатр Вы покупаете билет? Я бы тоже посмотрел". Приемочная комиссия,
состоявшая почти исключительно из молодых и симпатичных женщин, запретила
спектакль, усмотрев в нем эротические мотивы (см.: Московский комсомолец.
1995. 15 февраля.). Отрицание секса и эротики было не столько писаным правилом,
сколько одной из традиций нового, коммунистического быта.
' 11.ит. по: Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 423.
внешний вид. Для него почти чуждо понятие вкуса, разделяющее
людей на тех, кто обладает хорошим вкусом, и тех, кто его не
имеет.
Мода, вовлекающая людей в постоянную погоню за ее веяниями
и выделяющая тех, кто модно одет, причесан и т.д., из всей
остальной массы, тоже почти незаметна в коллективистическом
обществе. Его индивид, как правило, не стремится отличаться ни
особо отточенным вкусом, ни своим следованием капризной моде.
Социальные императивы вкуса и моды существуют в этом обществе
в чрезвычайно ослабленной форме.
В своих мечтаниях некоторые социалисты-утописты шли еще
дальше: они хотели, чтобы не только вкусы и одежда всех людей
были одинаковыми, но чтобы их лица не имели существенных
различий. В частности, Л.М.Дешан, описывая будущее социалистическое
общество, высказывает пожелание, чтобы "почти
все лица имели бы почти один и тот же вид"'. Сходную идею
выражает в подготовительных материалах Ф.М.Достоевского к
роману "Бесы" один из его героев (Нечаев, в романе названный
Петром Верховрт' -м): "По-моему, даже красивые очень
лицом мужчины ил.. .,, .11 типы не должны быть допускаемы"^.
Эту мысль Достоевский почерпнул из идеологии современных
ему нип' готических и социалистических движений. Реальные
коллективистические общества, к счастью, воздерживались от
так далеко идущей унификации своих индивидов, хотя коммунизм
и стремился к единообразию их тел, достигаемому благодаря
физ' '-туре и здоровому образу жизни, а нацизм - даже
к сходств тиц, являющемуся естественным результатом борьбы
за "расовую чистоту".
Вкус и мола - понятия прежде всего индивидуалистического
общества. Появление этих феноменов в жизни коллективистического
общества, и в особенности тоталитарного общества, свидетельствует
о начинающихся в его недрах брожении и разложении.
Понятие вкуса существенно уже понятия здравого смысла. Вкус
касается только совершенства каких-то вещей и опирается на непосредственное
чувство, а не на рассуждение. Кант характеризовал
вкус как "чувственное определение совершенства" и видел в
нем основание критики способности суждения.
Понятие вкуса первоначально было моральным, и лишь впоследствии
его употребление сузилось до эстетической сферы "прекрасной
духовности".
Идея человека, обладающего вкусом, появилась в XVII в., т.е.
уже в индивидуалистическом обществе. Она пришла на смену очень
узкому христианскому идеалу придворного и первоначально была
' ДешанЛ.М. Истина или Достоверная система. Т. 1. Баку, 1930. С. 153.
^ Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. М., 1977. Т. II. С. 270.
278
идеалом так называемого "образованного общества". "Вкус - это
не только идеал, провозглашенный новым обществом, - пишет
Х.-Г.Гадамер, - это, в первую очередь, образующийся под знаком
этого идеала "хороший вкус", то, что отныне отличает "хорошее
общество". Он узнается и узаконивается теперь не по рождению
и рангу, а в основном благодаря общности суждений, или
вернее, благодаря тому, что вообще умеет возвыситься над ограниченностью
интересов и частностью пристрастий до уровня потребности
в суждении"^.
Хороший вкус не является всецело субъективным, он предполагает
способность к дистанции относительно себя самого и групповых
пристрастий. "Вкус по самой сокровенной своей сущности
не есть нечто приватное; это общественный феномен первого ранга.
Он в состоянии даже выступать против частной склонности
отдельного лица подобно судебной инстанции по имени "всеобщность",
которую он представляет и мнение которой выражает"^.
Можно отдавать чему-то предпочтение, отмечает Гадамер, несмотря
на то, что это одновременно не принимается собственным вкусом.
Вкус - это не просто своеобразие подхода индивида к оцениваемому
им явлению. Вкус всегда стремится к тому, чтобы
стать хорошим вкусом и реализовать свое притязание на всеобщность.
"... вкус в чем-то приближается к чувству, - пишет
Гадамер. - В процессе действования он не располагает познанием,
на чем-то основанным. Если в делах вкуса что-то негативно,
то вы не в состоянии сказать почему. Но узнает он это с
величайшей уверенностью. Следовательно, уверенность вкуса -
это уверенность в безвкусице... Дефиниция вкуса состоит, прежде
всего, в том, что его уязвляет все, ему противоречащее, как
избегают всего, что грозит травмой"^.
Понятию хорошего вкуса противостоит не понятие плохого
вкуса, а понятие отсутствия вкуса. "Хороший вкус - это такой
тип восприятия, при котором все утрированное избегается так естественно,
что эта реакция по меньшей мере непонятна тем, у кого
нет вкуса"^.
Хотя вкус каждого индивида и претендует на то, чтобы стать
хорошим вкусом и тем самым сделаться одним и тем же у всех
людей,-обладающих таким вкусом, реальные вкусы людей во
многом субъективны. Различия во вкусовых оценках разделяют
людей: "На вкус и цвет товарищей нет". В индивидуалистическом
обществе распространено даже мнение, что вкусы настолько раз'
Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М., 1988. С. 78.
^ Там же. С. 79.
^ Там же.
* Там же. С. 79-80.
личны, что о них не спорят: приговор индивидуального вкуса всегда
обладает своеобразной непререкаемостью'.
Принцип "О вкусах не спорят" не является, конечно, верным в
своей общей формулировке; Его очевидность только кажущаяся.
Иллюзия очевидности связана со своеобразием индивидуалистического
общества, и прежде всего с его чрезмерным настаиванием
на автономии индивида. Споры о вкусах достаточно обычны, эстетика
и художественная критика этого общества состоят по преимуществу
из таких споров. В коллективистическом обществе вкусы
унифицируются настолько, что споры о них оказываются редкими
даже в области искусства. Сами эти споры обычно завершаются
такой оценкой, которая кажется не имеющей ничего общего с
субъективными суждениями вкуса.
Когда выражается сомнение в возможности или эффективности
спора о вкусах, имеется в виду, скорее, то, что не все разновидности
спора приложимы к суждениям вкуса. О вкусах невозможно
вести дискуссию - спор, направленный на поиски истины и
ограничивающийся только корректными приемами аргументации.
О вкусах невозможен также эклектический спор, тоже ориентирующийся
на истину, но использующий и некорректные приемы.
Суждения вкуса являются оценками: они определяют степень совершенства
рассматриваемых объектов и не являются ни истинными,
ни ложными. Как и всякие оценки, эти суждения не могут
быть предметом дискуссии или эклектического спора. Но об оценках
возможна полемика - спор, ставящий своей целью победу
над другой стороной и пользующийся только корректными приемами
аргументации. Оценки, и в частности, суждения вкуса, могут
быть также предметом софистического спора, тоже ориентированного
на победу, но использующего и некорректные приемы. Идея,
что вкусы лежат вне сферы аргументации, нуждается, таким образом,
в серьезной оговорке. О вкусах можно спорить, но лишь с
намерением добиться победы, утверждения своей системы оценок,
причем спорить не только некорректно, но и корректно.
Вкус всегда претендует на общую значимость. Это особенно
наглядно проявляется в феномене моды, тесно связанном со вкусом.
Мода касается быстро меняющихся вещей и воплощает в себе
не только вкус, но и определенный, общий для многих способ
поведения. Ее составляющей является эмпирическая общность,
оглядка на других, сравнение и противопоставление себя тем, кто
не следит за модой. Будучи формой общественной деятельности,
* Можно отметить, что Кант полагал, что в этой сфере возможен спор, но не
диспут (Kawil И. Сочинения. Т. 5. М., 1966. С. 358). Гадамер видит причину того,
что в вопросах вкуса нет возможности аргументировать, в непосредственности вкуса
и несводпмости его к каким-то другим и в особенности к понятийным основаниям:
"Нужно иметь вкус; его невозможно преподать путем демонстрации и нельзя
заменить простым подражанием" (Гадамер X.-Г. Истина и метод. С. 80).
в индивидуалистическом обществе мода создает общественную
зависимость, от которой трудно уклониться. В частности, Кант
считал, что лучше быть модным чудаком, чем идти против моды,
хотя и глупо принимать моду чересчур всерьез^ -
Вкус и мода постоянно взаимодействуют. Человек, обладающий
хорошим вкусом, умеет приспособиться к вкусовому направлению,
представленному модой, или же умеет приспособить требования
моды к собственному хорошему вкусу. "Тем самым в понятии
вкуса заложено умение и в моде соблюдать умеренность, и
обладатель хорошего вкуса не следует вслепую за меняющимися
требованиями моды, но имеет относительно них собственное суждение.
Он придерживается своего "стиля", т.е. согласовывает требования
моды с неким целым, которое учитывает индивидуальный
вкус и принимает только то, что подходит к этому целому с
учетом того, как они сочетаются"^. В коллективистическом, и в
особенности в тоталитарном обществе представления о вкусе и
моде неразвиты, и вкус слабо корректирует моду, приспосабливая
ее к требованиям индивидуальности. В недавнем прошлом, в коммунистических
странах, когда стала обнаруживаться их очевидная
слабость и в их жизнь начала активно вторгаться мода, большинство
тех, кто стал одеваться "по моде", оказалось одето совершенно
одинаково.
Особое значение и вместе с тем особую силу вкус имеет в сфере
нравственного решения. "... вкус - это хотя и никоим образом не
основа, но, пожалуй, высшее совершенство нравственного суждения,
- пишет Гадамер. - Если неправильное противоречит вкусу
человека, то его уверенность в принятии добра и отверждении
зла находится на высочайшем уровне: она столь же высока, сколь
и уверенность самого витального из наших чувств, которое выбирает
или отвергает пищу"^. Неразвитость вкусов и их унификация
в коллективистическом обществе с наибольшей отчетливостью
обнаруживаются именно в области нравственного суждения:
в единообразии моральных оценок, в поверхностности их обоснования,
в их прямолинейности и жесткости.
Средневековое общество является умеренно коллективистическим,
в нем сохраняются имущественные различия и важные различия
в статусе. В силу этого единообразие вкусов и стандартизация
моды не проявляются в нем с той отчетливостью, с какой они
выступают в жизни тоталитарного общества. Тем не менее и в
Средние века излишества и разнообразие в одежде строго осуждаются
как нечто греховное. Черти, эти своего рода вездесущие вирусы
Средневековья, с особой охотой набрасываются на тех, кто
' Си.: Кант И. Сочинения. М., 1966. Т. 6. 71.
^ Гадамер Х.-Г. Истина и метод. С. 80.
з Там же. С. 83.
одет неподобающе своему сословию или ситуации. В одном пособии
по демонологии рассказывается о некой матроне, появившейся
в церкви наряженной "подобно павлину": "Она не замечала,
что на длиннейшем подоле ее роскошного платья восседало множество
маленьких чертенят; черные, как эфиопы, они, смеялись и
хлопали от радости в ладоши, прыгая, как рыбы, попавшие в
сеть, ибо неподобающий наряд этой дамы представлял собой не
что иное, как дьявольскую сеть"'. Строгая иерархия тканей, мехов,
цвета одежды и т.п., утвердившаяся в Средние века, служила
различению сословий и поддержанию в каждом из них чувства
собственного достоинства в соответствии с положением или саном.
Чтобы богатые сословия не злоупотребляли дорогой одеждой,
высказывалось предложение закрепить различия сословий в
одежде не обычаем, а особым законодательным актом: отличительный
знак на одежде сделал бы ненужными различия в самой
одежде, так что представители всех сословий могли бы одеваться
примерно одинаково^.
В позднее Средневековье стремление к единообразию в одежде
заметно ослабевает, мода начинает все более вторгаться в жизнь и
прежде всего в придворную жизнь. В XV в. "область моды или,
лучше сказать, нарядов гораздо ближе примыкает к сфере искусства,
чем мы склонны это себе представлять. Не только из-за того,
что обязательные украшения, такие как металлические предметы
отделки одежды военных, вносят в костюм непосредственный элемент
прикладного искусства. Моду связывает с искусством общность
основных свойств: стиль и ритм для нее столь же неотъемлемы,
как и для искусства. Позднее Средневековье неизменно
выражало в одежде стиль жизни в такой мере, по сравнению с
которой даже наши празднества по случаю коронации кажутся
лишь тусклым отблеском былого величия"^.
В тоталитарном обществе нет сословий, различие между которыми
должна была бы подчеркивать мода, и в нем царит гораздо
большее однообразие одежды, чем в Средние века. Кроме того,
большинство его членов чрезвычайно бедны, им зачастую просто
не до моды. Если у кого-то и появится возможность следовать
моде, он не рискнет этого сделать: в условиях всеобщей бедности
это будет несомненным вызовом. Но, что важнее, сама атмосфера
тоталитарного общества отвращает от моды, расцениваемой как
"буржуазное понятие" и несовместимой с основными ценностями,
* Си.: ГуревичА.Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 290.
^ Характерно, что состоящий при высокой особе сентиментальный друг, миньон,
одевается точно так же, как и его высокий покровитель. Наперсница титулованной
дамы, миньона, одевается в такое же платье, как и сама дама (см.: Хёйзинга
И. Осень Средневековья. С. 59-60).
^ Хешинга И. Осень Средневековья. С. 60.
прокламируемыми этим обществом. Даже тоталитарная номенклатура,
чувствующая необходимость отграничения от всех остальных
граждан, никогда не прибегает к дорогой, и тем более модной
одежде. Представители номенклатуры одеваются иначе, чем все
иные, но опять-таки чрезвычайно однообразно: добротно, но без
всякой претензии на роскошь. Обычно они конструируют себе
нечто полувоенное: френчи, кителя, военного образца фуражки,
пальто, похожие на шинели, и т.п. Эта одежда должна подчеркнуть,
что они относятся к особой касте, главная черта которой -
строгая, может быть даже не в пример армейской, дисциплина.
Однообразие, царящее в одежде коммунистического общества
и связь этого однообразия с идеологией данного общества,
хорошо показывает А.А.Зиновьев: "Во времена Хозяина (Сталина)
был установлен единый общеибанский стандарт штанов.
Один тип штанов на все возрасты и росты. На все полности и
должности. Широкие в поясе, в коленках и внизу. С мотней до
колен. С четко обозначенной ширинкой и карманами до пят.
Идеологически выдержанные штаны. По этим штанам ибанцев
безошибочно узнавали во всем мире. И сейчас еще на улицах
Ибанска можно увидеть эти живые памятники славной эпохи
Хозяина. Их демонстративно донашивают пенсионеры-соратники
Хозяина. Донашивают ли? Однажды Журналист спросил
обладателя таких штанов, как он ухитрился их сохранить до
сих пор. Пенсионер потребовал предъявить документ. Потом
сказал, что он эти штаны сшил совсем недавно. Когда Журналист
уходил, пенсионер прошипел ему вслед: мерзавцы, к стенке
давно вас не ставили"'. История создания всеибанского типа
штанов - это, конечно же, история ожесточенной борьбы с
уклонами в партии и борьбы с классовыми врагами. "Левые
уклонисты хотели сделать штаны шире в поясе, а мотню спереди
опустить до пят. Они рассчитывали построить полный изм в
ближайшие полгода и накормить изголодавшихся трудящихся
до отвала. Своевременно выступил Хозяин и поправил их...
Левых уклонистов ликвидировали правые уклонисты. Те, напротив,
хотели расширить штаны в коленках и ликвидировать
ширинку. Они не верили в творческие потенции масс и все надежды
возложили на буржуазию. Опять своевременно выступил
Хозяин и поправил их ... Правых уклонистов ликвидировали
левые"^.
Ранее уже отмечалось, что появление после хрущевской оттепели
первых отступлений от общепринятого стиля одежды - узких
брюк, ярких галстуков, туфель на высокой подошве - было
почти единодушно воспринято обществом резко отрицательно.
' Зиновьев А.А. Зияющие высоты. Кн. 2. С. 38.
2 Там же. С. 39.
Можно отметить, что не только коллективистические общества,
но и коллективистические сообщества явственно тяготеют к
единообразию в одежде. Не только военные, но и служители церкви
одеваются одинаково, хотя в случае последних одежда с большей
выразительностью подчеркивает различие в ранге и может
быть богатой. Члены тоталитарной партии обычно похожи друг
на друга не только своими убеждениями и поведением, но и одеждой.
Корпоративная психология, господствующая в коллективистическом
сообществе, диктует его членам не только исполнительность
и полную лояльность сообществу, но и внешнее сходство, и
в первую очередь - сходство в одежде.
Заключение. КОНЕЦ ИСТОРИИ.
Идея, что человеческая история однажды придет к своему завершению,
высказывается давно.
В средневековом мировоззрении царство небесное вводилось в
историю как ее предел. Оно мыслилось как реализация абсолютного
блаженства, достижение идеального состояния, требующего в качестве
своего условия предварительного уничтожения всего сущего и
его воссоздания на новых основаниях. История оборвется, мир будет
спален всепожирающим огнем, жизнь окончится. Только тогда
наступит совершенно иная жизнь, в которой уже не будет зла. До
окончания же мировой истории, как сказано у Августина, Вавилон
злых и Иерусалим добрых будут шествовать вместе и нераздельно.
В марксизме мысль о завершении истории также связывается с
возникновением идеального общества, но уже не на небесах, а на
земле. Движущей силой истории является борьба классов, социальные
революции - это локомотивы истории. В коммунистическом
обществе нет борьбы классов и нет почвы для социальных
революций, в силу чего история в старом смысле с построением
этого общества прекращается и начинается собственно человеческая
история. О том, в чем именно она будет состоять, марксизм
говорит так же мало, как и христианство о жизни в царстве небесном.
Ясно лишь, что историческое время изменит свой ход и мерой
его станут тысячелетия или даже вечность, как в царстве небесном.
Идея истории как диалектического процесса с началом и
неизбежным концом была позаимствована Марксом у Гегеля. Гегель
полагал, что в некий абсолютный момент история достигнет
кульминации - в тот момент, когда победит окончательная, разумная
форма общества и государства. Мысль, что история подходит
к концу, Гегель провозгласил еще в 1806 г.
Как в средневековом понимании, так и у Гегеля и Маркса завершение
истории связывается с идеей цели истории. Достигая
этой цели, история переходит в другое русло, исчезают противоречия,
двигавшие старую историю, и неспешный, не связанный с
крутыми поворотами и революциями ход событий если и является
историей, то уже в совершенно новом смысле. Это истолкование
можно назвать абсолютным концом истории.
Если история понимается как постоянные, не приводящие ни к
каким окончательным итогам колебания обществ между двумя возможными
полюсами - коллективизмом и индивидуализмом, то о
конце истории можно говорить только в относительном смысле.
История как противостояние коллективистических и индивидуалистических
обществ на какой-то исторически обозримый период
придет к своему завершению, если коллективизм (индивидуализм)
одержит победу над индивидуализмом (коллективизмом) и существенным
образом вытеснит его с исторической арены.
История XX в. была йрежде всего историей противостояния индивидуалистических
обществ, называемых также либеральными и
демократическими, и коллективистических обществ, имевших две основных
формы - коммунистическую и национал-социалистическую.
Это противостояние привело вначале к "горячей" войне националсоциализма
с индивидуализмом, объединившимся на короткий период
с коммунизмом. Военное поражение национал-социализма явилось
одновременно и поражением национал-социалистической идеи.
Затем развернулась уже "холодная" война между индивидуалистическими
обществами и коммунизмом, ядром которого являлся Советский
Союз. К концу века поражение коммунизма стало очевидным.
Коммунизм как форма индустриального коллективизма внутренне
разложился в силу двух факторов. Его погубило экономическое
перенапряжение, обусловленное "холодной" войной, и перенапряжение
самой коммунистической идеи, пытавшейся доказать свое
превосходство над индивидуализмом не только в сфере идеологии и
политики, но и в сфере экономики и материальной жизни.
В настоящее время на историческом горизонте не видно никакой
жизнеспособной коллективистической идеи. Традиционный марксизмленинизм
умирает как идеология, мобилизующая массы, его приверженцы
с распадом Советского Союза утратили уверенность в себе.
Возможности религии и национализма в качестве основы для создания
новых, достаточно мощных коллективистических обществ, оказывающих
влияние на ход мировой истории, весьма ограничены.
Что не менее важно, отсутствуют глубинные массовые движения,
способные в обозримом будущем востребовать ту или иную форму
коллективистической идеологии. Это означает, что история действительно
завершается в относительном смысле: с исторической арены
сходит коллективизм и на исторически обозримый период история
перестает быть ареной противоборства коллективистических и индивидуалистических
обществ.
Это не означает, конечно, что победа индивидуализма является
окончательной и что коллективизм не вернется со временем на
историческую сцену в какой-то новой своей форме.
Предсказания, касающиеся коллективизма, всегда в известном
смысле ненадежны. Его идейные предпосылки вызревают медленно,
но его появление и утверждение в качестве массового движе-'
ния всегда было в индустриальном обществе достаточно неожиданным
и занимало считанные годы.
Закладка в соц.сетях
