Жанр: Философия
Введение в философию истории
...ных целей и
забот; сдержанность в проявлении всех земных чувств и радостей;
' См. в этой связи: Фешрбах Л. История философии // Собрание сочинений:
В 3 т. Т. 3. М., 1974. С. 7- 8, 13-14: Соколов В.В. Европейская философия
XV-XVII вв. М., 1984. С. 17, 22.
уменьшение роли человеческой плоти в жизни человека (но ни в
коем случае не умерщвление плоти на этом пути воздержания); сдержанность
в изображении земной жизни, ее богатства и многообразия
в искусстве; постоянное выявление и культивирование того, что является
живым свидетельством иной, более возвышенной духовной
жизни. Можно сказать, таким образом, что средневековой аскетизм
действует в контексте живой и целостной средневековой культуры и,
в частности, испытывает на себе влияние не только ее спекулятивной
общей ориентации, противопоставляющей совершенство небесного
мира несовершенству мира земного, но и влияние всех иных характеристик
этой культуры.
Хорошим примером здесь может быть трактовка Августином
"похотей плоти"^ Эти "похоти" понимаются им намного шире,
чем просто неконтролируемое сексуальное влечение ("распутная
тревога"), хотя оно наиболее трудно преодолимо. К разновидностям
плотской похоти относятся также влечения к наслаждению
пищей и вином, к наслаждению запахами, звуками, красками и
формами. Подобные наслаждения опасны, однако не вообще, а
лишь когда они становятся самоцелью. Если половое чувство не
цель, а лишь средство продолжения рода, если вкус только средство
утоления голода и жажды, если обоняние, осязание, слух и
зрение служат только для необходимого человеку распознавания
стоящих перед ним вещей и не превращаются в самостоятельный
источник наслаждения, тогда человек пользуется своими чувствами
вполне нормально и "морально", не сбиваясь на путь порока.
Говоря о соблазнах зрения, сопровождающих жизнь человека
непрерывно, за исключением сна, Августин подчеркивает, что ни
красота, ни тем более красота человеческих произведений не должны
становиться предметом самоцелыгого наслаждения. Прельщает
прекрасное зрелище предметного мира, расцвеченного благодаря
солнечному свету приятными красками и наполненного благообразными
формами. Прельщает и то, что добавлено к красоте природы
трудом человека: произведения ремесел и искусства, одежда, обувь,
посуда и всяческая утварь, картины и другие изображения. Но ко
всему этому следует относиться чрезвычайно осторожно. Даже свет
солнца, позволяющий нам все это видеть, без которого душа тоскует
и омрачается, не заслуживает сам по себе нашей радости. За этим
светом и этим миром стоит иной, духовный свет, изливающийся от
Бога, создателя и устроителя этого мира, а свет солнца и свет всей
земной красоты, взятый сам по себе, только соблазняет слепых любителей
прелестей мирской жизни.
Произведения рук человеческих прекрасны, по Августину, лишь
постольку, поскольку в них присутствуют следы идеальной кра'
Си.: Августин. Исповедь // Августин Аврелии. Исповедь. Абеляр Пьер.
История моих бедствий. М., 1992. Кн. 10.
соты, заключенной в Боге: "Искусные руки узнают о красивом у
души, а его источник та красота, которая превыше души... Мастера
и любители красивых вещей от нее взяли мерило для оценки
вещей, но не взяли мерила для пользования ими"*.
Мир непрерывно соблазняет своими усладами все пять человеческих
чувств, и Августин стремится убедить человека в необходимости
постоянно воспитывать в себе презрение к миру и его
красоте. "Отношение к миру, которое он проповедует, - заключает
Г.Г.Майоров, - еще более аскетическое, чем у неоплатоников:
ничто не должно привлекать нас в этом мире настолько, чтобы
хоть на миг отвлечь наше внимание от нашей души и Бога"^.
Аскетическое отношение к земному миру требует сдержанности
не только в его созерцании и изображении, но и в его познании.
Августин говорит об искушении суетным знанием, что даже
более опасно, чем все плотские вожделения. Страсть к исследованию
окружающего мира ("похоть очей"), пустое и жадное любопытство,
рядящееся в одежду знания и науки, искушает и тогда,
когда его предмет не сулит никаких радостей, только бы он стал
известен и прекратился бы зуд беспокойства от его незнания. Увлечение
наукой не может быть одобрено, если оно не служит религиозным
целям и не сочетается с верой в Бога. Наука занимает
весьма высокое место в средневековой системе ценностей, но еще
выше - религия. Обращаясь к Богу, Августин говорит: "Несчастен
человек, который, зная все, не знает Тебя; блажен, кто знает
Тебя, даже если он не знает ничего другого"^.
Третьим и самым коварным родом искушений, подстерегающим
человека в земной жизни, является по Августину, искушение себялюбия,
житейской гордости. Проявления "гордыни" разнообразны:
самовлюбленность, когда человек нравится самому себе; радость от
того, что тебя любят и боятся другие, и связанное с этим тщеславие,
любовь к похвалам и суетной славе; страсть оправдывать себя.
Аскетизм как отповедь праведной души соблазнам земного мира
включает в себя не только презрение к плотским (чувственным)
удовольствиям, но и презрение к мирскому знанию и презрение к
людской славе.
Презрение здесь понимается в обычном средневековом смысле:
как то, что располагается на одной шкале ценностей с любовью и
является меньшей мерой любви, т.е. не как нечто отрицательное,
а как пренебрежение чем-то ради чего-то. Смертные блага следует
презирать ради бессмертных, временную земную жизнь - ради
вечной, но ненавидеть земные блага и земную жизнь - грех, поскольку
они даны Богом.
' Августин. Исповедь. X, 34, 53.
^ Майоров Г.Г. Этика в средние века. М., 1986. С. 44.
^ Августин. Исповедь. V, 4, 7.
"Есть своя прелесть в красивых предметах, в золоте, серебре и
прочем, - пишет Августин, - только взаимная приязнь делает приятным
телесное прикосновение: каждому чувству говорят воспринимаемые
им особенности предметов. В земных качествах, в праве распоряжаться
и стоять во главе есть своя красота; она заставляет и
раба жадно стремиться к свободе... Жизнь, которой мы живем здесь,
имеет свое очарование: в ней есть некое свое благолепие, соответствующее
всей земной красоте. Сладостна людская дружба, связывающая
милыми узами многих в одно. Ради всего этого человек и позволяет
себе грешить и в неумеренной склонности к таким низшим благам
покидает Лучшее и Наивысшее..."^ Презрение к земному миру,
предполагаемое аскетизмом, очевидным образом не означает тотальный
неприязни и тем более ненависти к миру. Наслаждение благами,
красотою этого мира и очарованием человеческих отношений
вполне допустимо, если оно не оказывается самоценным и не препятствует
созерцанию в земных благах и красоте проявления более высоких,
духовных начал. "Человек может и должен любить свое тело,
но не ради него самого, а ради здоровья; но и заботиться о своем
здоровье он должен не ради самого здоровья, а ради того, чтобы
телесные недуги не мешали ему совершенствовать свою душу и делать
добрые дела; и душу свою он должен любить не ради нее самой,
а ради блага, в ней заключенного, которое, по Августину, есть
Бог", - так иллюстрирует Г.Г.Майоров мысль Августина об иерархии
благ и существовании высшего блага, определяющего данную
иерархию^. Это же относится и к красоте мира в целом: "Мир следует
любить, но не ради него самого, а ради создавшего его Бога;
нельзя наслаждаться его красотой, забывая, что в ней все от Бога.
Красота мира может быть только полезным средством возведения
души к ее источнику - Богу"^. Г.Г.Майоров отмечает, что эстетическое
здесь оказывается полностью подчиненным этическому, а этическое
- религиозному^.
Средневековый аскетизм, требующий направленности всех помыслов
к высшему благу и презрения ко всему, что мешает такой
направленности, вовсе не является мрачной, отсекающей все земные
радости доктриной, как это иногда представляется. Другое
дело, что в крайних своих проявлениях, у особенно ревностных
своих последователей аскетизм может доходить до "умерщвления
плоти" и отрицания всякой ценности земной красоты.
Аскетизм требовал сдержанности не только в выражении привязанности
и любви, но и в выражении горя. Так, отцы церкви
осуждали традиционную практику приглашения на похороны на'
Августин. Исповедь. II, 5, 10.
^ Майоров Г.Г. Этика в средние века. С. 50.
^ Там же.
* Там же.
емных плакальщиц. Каноны Александрийского патриархата предписывали
скорбящим держаться в церкви, в монастыре, дома молчаливо,
спокойно и достойно, как подобает тем, кто верует в истинность
Воскресения. Еще в XIII в. в Сицилии пение и плач над
усопшими считались недопустимыми. Церковь долго противилась
стремлению людей "разжигать огонь горя" (Иоанн Златоуст). Но
уже в рыцарском эпосе средневековья смысл траура представляется
иначе: дать выход страданию живых. Люди интенсивно и не
зная меры выражали скорбь по ушедшему родственнику или другу,
но со временем приемы выражения скорби постепенно приняли
характер ритуала^.
Еще одной хорошей иллюстрацией своеобразия средневекового
аскетизма, имеющей отношение к живописи, является иконография
деяний милосердия. Она основывалась на притче о Страшном
суде в Евангелии от Матфея, где Христом упоминаются шесть
деяний милосердия: "Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал,
и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был
наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице
был, и вы пришли ко Мне". В изображениях Страшного суда эти
деяния милосердия обычно представляются в виде обыденных сцен,
где нищие получают хлеб, вино и одежду, где дают приют странникам,
навещают больных и заключенных. Никакая другая иконография
не была столь популярной, но ни в одном случае не
изображались в качестве милосердных деяния, не входящие в шесть
указанных. Только на исходе средневековья иконография деяний
милосердия дополнилась еще одним элементом, несомненно чрезвычайно
важным для людей: погребением мертвых. Это было добавление
к священному тексту, что случалось весьма нечасто.
Похороны умерших теперь можно было считать милосердным деянием,
равным раздаче пищи голодным или посещению больных и
узников. В ЕвангеЛии о погребении мертвых ничего не сказано,
более того, Иисус здесь говорит одному из учеников загадочную
фразу: "Представь мертвым погребать своих мертвецов", что можно
истолковать как осуждение похоронных церемоний вообще. Зрелое
Средневековье не вынесло молчания Евангелия на этот счет и
само осмелилось ввести погребение умерших как седьмое деяние
милосердия, за которое праведники получат вечную награду на
небесах. Начиная с XV в. погребение мертвых выступает уже повсеместно
как неотъемлемый элемент изображения деяний милосердия^.
Этот пример интересен в нескольких аспектах. Средневековый
аскетизм, требующий презрения к земной жизни ради жизни небесной,
распространяется не только на искушения плоти или не'
Си.: Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992. С. 150-151.
2 Там же. С. 176-177.
умеренную любознательность, но и на благие дела. Сдержанность,
диктуемая им, касается всех сторон земной жизни, всех видов
человеческой деятельности. Средневековое мышление авторитарно,
и оно ищет допустимые исключения из аскетического презрения
к жизни в самом надежном источнике - Библии. Расширить
круг деяний милосердия за пределы тех, которые прямо указаны
здесь, оказалось очень трудно. Но когда это было все-таки сделано,
средневековая культура, стремящаяся подчинить все канону и
правилу, канонизировала погребение мертвых в качестве еще одного
деяния милосердия.
Одной из важнейших христианских добродетелей является
нищета духа. "Блаженны нищие духом, что их есть царство небесное"'.
Угодная Богу "святая простота" превосходит ученую
мудрость, "простецы" - это соль земли, их образами переполнена
нравоучительная средневековая литература. Сходным образом
пропагандистская литература тоталитарного общества постоянно
превозносит образ "простого человека", не обремененного теоретическими
познаниями, но хорошо чувствующего "правду жизни"
и находящего правильные решения в тех ситуациях, в которых
пасуют и изощренные умы. О "простом советском человеке"
слагались песни, он был непременным героем всех производственных
романов. Если в Средние века рассказы о простецах нередко
окрашивались юмором, то "простой человек" как один из основных
героев советской литературы трактовался вполне серьезно.
Кумир советской молодежи в течение ряда десятилетий Павка
Корчагин был совершенно необразованным, можно сказать, темным
человеком. Но у него было острое революционное чутье, дававшее
ему несомненное, как казалось, право учить жить так,
"чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы".
Советские школьники заучивали его монолог о скорейшем революционном
освобождении человечества наизусть и запоминали его
на всю жизнь.
Цезарий Гейстербахский приводит поразительные, окрашенные
беззлобным юмором примеры бесхитростности, простодушия и
доверчивости монахов^. Простушка монахиня, выросшая за монастырской
стеной, едва способна была отличать мирян от животных.
Однажды она увидела козу, взобравшуюся не стену, и спросила
у сестры, кто это. Зная ее простоту и неопытность, та в
шутку отвечала, что это старуха-мирянка; ведь у мирских женщин
с возрастом вырастают рога и бороды. Священник Энсфрид
был столь добр и простодушен, что уступил настойчивому нищему
свои штаны, сняв их прямо с тела, когда направлялся на
поклонение святому. Каноник, заметивший отсутствие у Энсфри'
Мф., 4,3.
^ См.: ГуревшА.Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 307-310.
да штанов, улыбнулся. Цезарий же, знающий о побуждениях
Энсфрида, восхищается им: "... отдать штаны - больше, чем
поделиться рубашкой". Господь любит простецов и поощряет их,
самые нелепые и греховные поступки могут оказаться угодными
Господу, если они совершены людьми с чистым сердцем и простодушными.
Невежество не всегда расценивалось как серьезный недостаток,
даже для лиц духовного звания. Григорий Турский рассказывает
случай из собственной практики. Так как он заболел, службу
в церкви вместо него исполнял один священник, вызвавший насмешки
слушателей неотесанностью своих речей. Однако следующей
ночью Григорий имел видение. Явившийся ему некий муж
сказал, что для прославления Господа более подходит "чистая
простота", нежели "философская игривость"*. Кельнский каноник
Веринбольд был столь "прост", что не умел считать; он мог
лишь отличать предметы, образующие пару, от нечетных. Висевшие
у него на кухне окорока он считал так: "Вот окорок и его
товарищ; вот еще окорок и его товарищ и т.д."^.
Аскетизм тоталитарного режима еще более резок, жесток и впечатляющ,
чем средневековый, умеренный аскетизм.
Для коммунизма и нацизма характерно полное безразличие к
человеческой жизни.
Между 1929 и концом 1933 г. во время раскулачивания было
сослано от десяти до двенадцати миллионов человек, треть из ко- .
торых погибла к 1935 г., треть была отправлена в лагеря, а треть -
в специальные поселения. Точно так же нацисты изгнали из человеческого
общества евреев и объявили их неполноценными людьми.
"В обоих случаях неважно было, что сделали кулак или еврей,
они подвергались наказанию просто по той причине, что они
принадлежали к классу или расе, объявленной вне закона, у которой
были отняты все права человека"^. В советской России во
время голода 1932-1933 гг. погибло около 7 миллионов. Еще два
с половиной миллиона крестьян были арестованы в 1937 г. и погибли
в лагерях и ссылке. Р.Конквест заключает: "Число погибших
в войне Сталина против крестьян в одной-единственной стране
было больше, чем общее число погибших во всех странах, участвовавших
в первой мировой войне"^. Коммунистический террор
перемалывал не только крестьян, но и все другие слои советского
общества. Нацистский террор был столь же жестоким.
Террор не вытекает, конечно, из аскетического ущемления жизни.
Он является самостоятельным фактором, призванным устра'
Там же. С. 311.
2 Там же. С. 312.
3 БуллокА. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 334.
*См.: Там же. С. 335.
нять всякое инакомыслие и несогласие и постоянно внушать тот
леденящий страх, который, наряду с энтузиазмом, является главной
чувственной основой тоталитарного общества. Вместе с тем, в
атмосфере аскетического отношения к жизни террор мог разворачиваться
с особой мощью и не вызывать не только массового возмущения,
но даже существенных возражений. Движущей силой
террора был Сталин, но ему без особого труда удалось избежать
всякой ответственности за содеянное, и никто не винил его за репрессии,
в том числе и члены его партии. Нацистские лидеры понесли
наказание за развязанный ими террор, но возмездие пришло
извне, со стороны победителей в войне, а не изнутри страны.
Обстановка в тоталитарных странах постоянно способствовала
развитию в них крайних аскетических тенденций. В 1932 г. в СССР
наступил голод, унесший миллионы жизней. "Осенью и зимой
1932-33 гг. беспорядок и страдания населения в Советском Союзе
достигли беспрецедентных масштабов..."^. Очевидец тех лет
вспоминает: "После удушения НЭПа жизнь в сибирских городах
в 30-е годы была очень трудной. Хлеб давали по спискам из расчета
500 грамм в сутки на человека. Часто стояли с 5 утра, а
иногда всю ночь; номер очереди писали на ладонях химическим
карандашом. Изредка в магазинах "выбрасывали" в продажу крупы
и растительное масло. Выстраивались громадные многочасовые
очереди. Сливочное масло покупали только детям на рынке.
Там же покупали картофель и овощи за немалую цену. Деревня в
середине 30-х годов была уже разорена и обобрана. Вся страна,
за исключением нескольких крупных городов, вступила в полосу
перманентной нужды и недоедания"^.
Полуголодную жизнь вело и население нацистской Германии.
Сразу после окончания войны старичок-немец, переживший две мировые
войны и тяжелый период между ними, вспоминал: "Мы всегда
голодали". В 1937 г. геббельсовское министерство пропаганды
настойчиво призывало довольствоваться в качестве обеда густым
супом, заменяющим первое и второе блюдо. Гитлер и Геббельс приняли
участие в демонстративном обеде, состоящем из одного этого
супа, разливаемого из общего котла в рейхсканцелярии^.
В советской статистике никогда не было понятия "прожиточный
минимум". "С ним советский человек сталкивается, лишь читая в
газетах, что-де в такой-то капиталистической стране такой-то процент
трудящихся зарабатывает меньше прожиточного минимума. И
советский гражданин недоумевает: как же эти трудящиеся до сих
пор не умерли с голоду?"^. Даже в 70-е годы средняя заработная
* Там же.
^ МедунинА.Е. Был ли культ личности Сталина повсеместным? // Тоталитаризм
как исторический феномен. С. 308.
3 См.: Ржевская Е. Геббельс. М., 1994. С. 182.
* Восленский М. Номенклатура. М., 1991. С. 231.
плата рабочих и служащих в СССР равнялась по официальным данным
257 рублей в месяц. Это составляло по официальному советскому
курсу (по которому 1 доллар равнялся 64 копейкам) около 725 западногерманских
марок. После вычета налогов оставалось примерно
600 марок. Но в реальной советской жизни этот заработок считался
не средним, а хорошим. Реальный средний заработок составлял примерно
200 рублей в месяц'.
В условиях низкого уровня жизни, тоталитарной идеологии,
рисующей прекрасные картины недалекого будущего, естественно
было сосредоточиться на пропаганде аскетизма и самопожертвования
ради этого будущего. И эта пропаганда не только без раздражения,
но с большим пониманием воспринималась и в коммунистической
России, и в нацистской Германии.
Естественные и искусственные потребности
Коллективистическое общество всегда проводит различие между
естественными и искусственными потребностями человека. Предполагается,
что первые должны удовлетворяться, в то время как
наличие вторых говорит об отступлении человека от своего высокого
предназначения, от своей природы, от стоящих перед ним грандиозных
задач по преобразованию мира и т.п. В частности, Маркс, разграничивавший
истинные и ложные потребности, исходил из особого
понятия "человеческой природы". Важнейшей целью коммунизма,
по Марксу, является осознание истинных человеческих потребностей
и их удовлетворение; а это станет возможно только тогда,
когда производство будет служить человеку, а капитал перестанет
спекулировать на иллюзорных потребностях человека. Сам лозунг
коммунизма "От каждого - по способностям, каждому - по потребностям"
имеет в виду не любые, а исключительно истинные или
оправданные потребности человека. Деньги, богатство, роскошь и
т.п. - это ложные потребности, навязанные человеку эксплуататорским
обществом II извращающие все подлинные человеческие ценности.
В частности, деньги, по Марксу, "превращают верность в
измену, любовь в ненависть, ненависть в любовь, добродетель в порок,
порок в добродетель, раба в господина, господина в раба, глупость
в ум, ум в глупость... Деньги осуществляют братание невозможностей"^.
В отчужденном капиталистическом обществе потребности
человека извращаются до состояния подлинных слабостей^,
Средневековый человек тоже делил все потребности на естественные
и искусственные, или, точнее говоря, на высшие и низшие. К
вещам, которые могут превратить жизнь в наслаждение и в то же
время относятся к высшим потребностям, он относил только чтение.
' Си.: Там же.
' Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 150.
ЗСм.: Там же. С. 128-129.
Но даже удовольствие от чтения должно быть освящено стремлением
к мудрости и добродетели. В музыке и изобразительном искусстве
благом считается лишь служение вере, а удовольствие, доставляемое
ими, само по себе греховно. Путешествия, природа, спорт, моды,
социальное тщеславие и чувственные удовольствия относились без
колебаний к низшим потребностям человека^.
В реальном коммунистическом обществе граница между высшими
и низшими (естественными и искусственными) потребностями
была примерно такой же. Всячески одобрялось чтение, но оно не
должно было уводить от коммунистических идеалов и ценностей. В
музыке, особенно в легкой, существовали жесткие ограничения.
Тщательно отбирались сюжеты опер, проводилась ревизия даже классического
наследия. Постоянным гонениям подвергался выдающийся
композитор Д.Шостакович, в симфониях и операх которого чудилось
что-то чуждое новому строю. В легкой музыке были слабые
зачатки джаза, "музыки толстых", как его называли; рок-музыка
категорически осуждалась. Отсутствие желания наслаждаться всей
жизнью в целом, любования всеми наполняющими ее вещами вело к
угасанию желания путешествовать и наслаждаться природой. Исчезло
старинное напряженное отношение между человеком и вещью, а с
ним и коллекционирование, которое непременно связывалось со спекуляцией.
Тщательно скрывалось социальное тщеславие, хотя удовольствие,
получаемое от него номенклатурой, было, пожалуй, наивысшим.
Осуждались чувственные удовольствия и робкие попытки
следовать моде. В отличие от Средних веков всячески превозносились
занятия спортом, но не ради рекордов или демонстрации физической
силы и доблести, а в качестве средства подготовки настоящих
тружеников и воинов. Господствовали прикладные виды спорта, подобные
прыжкам с парашютом и метанию гранаты.
Круг вещей, способных превратить жизнь в наслаждение, являлся,
как и в Средние века, чрезвычайно узким. О безрассудном
приятии радостей земной жизни не могло быть и речи.
Характерным примером того, насколько слабым было почитание
природы Ь Средние века и в тоталитарном обществе, насколько
вещи не казались заслуживающими того, чтобы на них смотреть,
их запоминать и желать, является почти полное отсутствие в
средневековой и тоталитарной живописи пейзажа и натюрморта.
В древние века вещь почти никогда не рассматривалась как источник
жизни, но как знак. "В искусстве до XIII в. предметы часто
расположены в порядке, определяемом не реальной, а метафизической,
мистической их иерархией. Взглянем, например, на занавеси,
которые благодаря своей роли в литургии часто встречаются на миниатюрах
каролингской и романской эпохи: занавеси скрывали от
глаз непосвященных священные предметы. На одной миниатюре XI в.
' См.: Хейзиша И. Осень Средневековья. С. 42-43.
236
занавеси распахнуты, позволяя св. Радегунде подойти к алтарю. Занавеси
сделаны из легкой плиссированной ткани, колеблющейся при
малейшем дуновении ветерка. Эти занавеси не имеют собственного
материального значения, но лишь сакральную функцию: скрывать
или раскрывать то священное, что находится за ними. Они также не
неподвижны: их колеблет ветер, долетающий из мира потустороннего
и заставляющий занавеси обернуть, укрыть собой колонну у
алтаря, где молится св. Радегунда"^ Только с XIV в. вещи начинают
изображаться иначе. Они не перестают быть знаками, символами,
но отношение между знаком и обозначаемым изменяется. "Вещи
завоевали абстрактный мир символов, - пишет Ф.Арьес. - Предметы
представляются ради них самих, не из стремления к реализму,
к правдоподобию, а просто из любви к самим вещам. Реализм и
иллюзионизм явятся, быть может, лишь следствиями того прямого
отношения, которое искусство XIV-XV вв. установило между предметом
и зрителем"^.
С конца XIV в. натюрморт появляется в сюжетной картине, изображенные
на ней вещи обретают плотность и весомость, какой они
не имели в искусственном символическом пространстве картины
Средневековья. В XV в. присутствие вещей в сюжетных картинах
становится уже прямо-таки избыточным. Вещи должны были отделиться
от персонажей и стать объектом особого направления в живописи;
так родился натюрморт в собственном смысле слова.
В советской России натюрморт процветал в 20-е годы. Огромный
успех имели, в частности, натюрморты И.Машкова, на одном
из которых сочно и ярко были изображены разнообразные хлебы,
а на другом - груды мясных изделий. Эти картины как бы
предвещали конец голода и нищеты и обещали скорее изобилие.
В эти же годы было написано немало прекрасных пейзажей, соединявших
новые представления о живописи с хорошей старой
школой. Но уже в 30-е годы "безыдейные" натюрморт и пейзаж
...Закладка в соц.сетях
