Жанр: Философия
Введение в философию истории
...я, потому что оно есть сатанократия.
В нем общество, общественный коллектив, становится неограниченным
деспотом, более страшным, чем деспоты древней Ассирии
и Персии"^.
' Там же.
' Бердяев Н.А. Новое средневековье. М., 1990. С. 73.
^ Там же.
Нацистский вариант любви к человеку тоже можно назвать
"новым гуманизмом", поскольку это любовь не ко всякому человеку,
а лишь к избранным, принадлежащим к арийской расе и
являющимся создателями культуры: "Если мы разделим человечество
на три категории: создателей культуры, носителей культуры
и разрушителей культуры, - говорил Гитлер, - лишь арийцев
можно считать представителями первой категории. Это они
заложили фундамент и воздвигли стены всех великих сооружений
человеческой культуры"'. Другой стороной любви к избранным
является открытая неприязнь ко всем остальным, ибо они
способны приносить только упадок и разрушение. "Все великие
цивилизации прошлого пришли в упадок из-за того, - считает
Гитлер, - что подлинно созидательные расы вымерли вследствие
смешения крови"^.
Коллективистическая любовь к родине - это любовь к родине,
реализующей великую идею. В такой любви элемент привязанности
к родной земле отходит на второй план, на первое место
выходит любовь к живущему на ней народу, воодушевленному
великой целью и руководствующемуся высокими коллективистическими
ценностями. Можно любить родину, но не своих соотечественников,
если они не отвечают выдвигаемому идеалу, и противопоставлять
"высокие интересы" родины интересам якобы недостойного
ее народа.
Любовь к жизни у членов коллективистического общества также
своеобразна. Это не радостное, глубоко эмоциональное принятие
жизни, взятой во всей ее полноте и разнообразии, а любовь к
жизни, текущей во вполне определенном направлении, любовь,
сопряженная с активным неприятием всех иных форм жизни. Такая
избирательная любовь часто оказывается связанной с влечением
к смерти, с разрушением всякой жизни, не укладывающейся
в предназначенное ей русло. Кроме того, любви к жизни постоянно
противопоставляются более высокие ценности и, прежде всего,
требования героизма и готовности к самопожертвованию, делающие
эту любовь во многом декларативной.
У человека Средневековья осуждение в качестве греховного и
мирского, пишет Й.Хёйзинга, "распространялось на всю сферу
красивого в жизни в тех случаях, когда оно не принимало явно
выраженных религиозных форм и не освещалось прямым отношением
к вере. Лишь по мере того, как хирело пуританское мировоззрение,
ренессансное приятие всей радостной стороны жизни вновь
завоевывало позиции и даже расширяло свою территорию, опираясь
на возникшую начиная с XVIII столетия склонность видеть в
природном, взятом как оно есть, даже элемент добра в этическом
' Цит. по: Булмк А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 75.
^ Там же.
9. А. А. Иаин
смысле"^. Сходным образом тоталитарное восприятие жизни сковано
навязываемыми ей высокими устремлениями и идеалами.
Приятие жизни утрачивает свою непосредственность и эмоциональность,
становится рассудочным и избирательным.
Слабой и однобокой является в коллективистическом обществе и
любовь к природе. О средневековом восприятии природы Й.Хёйзинга
пишет, что "почитание природы было еще слишком слабым,
чтобы можно было с полной убежденностью служить обнаженной
земной красе в ее чистом виде, как то было свойственно грекам;
сознание греха было для этого слишком уж сильно; лишь набросив
на себя одеяние добродетели, красота могла стать культурой"^. Тоталитарное
общество являлось индустриальным, и его отношение к
природе оказывалось по преимуществу утилитарным: для построения
прекрасного будущего мира необходимо решительно преобразовать
не только человека (не оставляя в стороне и его природную,
биологическую сторону), но и окружающую его природу. В коммунистической
России сотни тысяч гектаров плодородной земли заливались
рукотворными морями. Создавались чудовищные промышленные
города-гиганты, пожиравшие населявших их людей. Строители
нового мира руководствовались лозунгом: "Не ждать милостей
от природы, взять их - наша задача!". Любовь к природе не
распространялась на природную сторону самого человека. Пренебрежительно
истолковывались культивирование своего тела, использование
красивой одежды и косметики, всего того, что могло продолжить
и подчеркнуть заложенное в человеке природой. Образцами
выступали вожди - уродливые, обрюзгшие старики. Основная
цель состояла не в том, чтобы следовать природе, гармонизируя ее,
а в том, чтобы радикально преобразовать ее, создать искусственный
мир, в котором будет жить новый человек. И этот человек тоже
будет искусственным, он не будет естественным развитием тех потенций,
которые природой вложены в человека. Это будет совершенно
новое существо, даже биологически не очень похожее на прежнего
человека.
Коллективистическая любовь к истине предполагает полное
согласие истины с господствующей в обществе идеологией и конкретными,
принятыми в данный период ее истолкованиями. "Истина
всегда конкретна, абстрактной истины нет", - настаивает
Ленин. По-видимому, это должно означать, что доверия заслуживают
только те конкретные социальные истины, которые подтверждают
общие идеи марксизма; абстрактные же умствования способны
только запутать и затемнить конкретно-исторический марксистский
анализ общества. Коммунистическое сознание чрезвычайно
уважительно относится к истине, но истолковывает ее преиму'
Хёшинга И. Осень Средневековья. С. 43.
^ Там же.
щественно не как соответствие высказываемых идеи реальному
положению дел, а как их согласие между собой и, в конечном
счете, как их согласие с основополагающей доктриной^ Истине
отводится особая роль прежде всего потому, что эта доктрина представляется
несомненно истинной: "Учение Маркса всесильно, потому
что оно верно" (Ленин). Высокая оценка истины не мешала
коммунистическому мышлению долгое время не признавать теорию
относительности и третировать генетику и кибернетику как
"продажных девок империализма". Любопытно, что теория относительности
не признавалась и в нацистской Германии, но уже по
другим, расовым основаниям.
Ф.А.Хайек отмечает, что в тоталитарном обществе систематический
контроль информации, направленный на полную унификацию
взглядов, осуществляется и в областях, казалось бы, далеких
от политики, например, в науках, даже самых отвлеченных.
"То, что в условиях тоталитаризма в гуманитарных дисциплинах,
таких, как история, юриспруденция или экономика, не может быть
разрешено объективное исследование и единственной задачей становится
обоснование официальных взглядов, - факт очевидный
и уже подтвержденный практически. Во всех тоталитарных странах
эти науки стали самыми продуктивными поставщиками официальной
мифологии, используемой властями для воздействия на
разум и волю граждан. Характерно, что в этих областях ученые
даже не делают вид, что занимаются поиском истины, а какие
концепции надо разрабатывать и публиковать, - это решают власти"^.
Тоталитарный контроль, устанавливаемый за истиной, распространяется
и на области, не имеющие, как может показаться,
политического значения. Иногда нелегко объяснить, почему та или
иная доктрина получает официальную поддержку или, наоборот,
' "Когда наука поставлена на службу не истине, но интересам класса, общества
или государства, - пишет ф.А.Хайек. - ее единственной задачей становится
обоснование и распространение представлений, направляющих всю общественную
жизнь. Как объяснил нацистский министр юстиции, всякая новая научная теория
должна прежде всего поставить перед собой вопрос: "Служу ли я национал-социализму?"
Само слово "истина" теряет при этом свое прежнее значение. Если раньше
его использовали для описания того, что требовалось отыскать, а критерии
находились в области индивидуального сознания, то теперь речь идет о чем-то, что
устанавливают власти, во что нужно верить в интересах единства общего дела и
что может изменяться, когда того требуют эти интересы" (Хайек Ф.А. Дорога к
рабству // Вопросы философии. 1990. № 12. С. 108). Хайек отмечает, что интеллектуальной
атмосфере тоталитарного строя свойственны цинизм и безразличие к
истине, исчезновение духа независимого исследования и веры в разум, повсеместное
превращение научных дискуссий в политические, где последнее слово принадлежит
властям и т.д. "Осуждение интеллектуальной свободы, характерное для
уже существующих тоталитарных режимов, проповедуется и в свободном обществе
теми интеллектуальными лидерами, которые стоят па позициях коллективизма"
(Там же).
' Там же. С. 107.
порицание, но характерно, что в различных тоталитарных странах
симпатии и антипатии оказываются во многом схожими. "В
частности, в них наблюдается устойчивая негативная реакция на
абстрактные формы мышления... В конечном счете не так уж важно,
отвергается ли теория относительности потому, что она принадлежит
к числу "семитских происков, подрывающих основы христианской
и нордической физики", или потому, что "противоречит
основам марксизма и диалектического материализма". Так же не
имеет большого значения, продиктованы ли нападки на некоторые
теоремы из области математической статистики тем, что они
"являются частью классовой борьбы на переднем крае идеологического
фронта и появление их обусловлено исторической ролью
математики как служанки буржуазии", или же вся эта область
целиком отрицается на том основании, что "в ней отсутствуют
гарантии, что она будет служить интересам народа". Кажется, не
только прикладная, но и чистая математика рассматривается с
таких же позиций, во всяком случае некоторые взгляды на природу
непрерывных функций могут быть квалифицированы как "буржуазные
предрассудки""'. Хайек ссылается в качестве примеров
на то, что журнал "За марксистско-ленинское естествознание"
пестрит заголовками типа "За партийность в математике" или "За
чистоту марксистско-ленинского учения в хирургии". В Германии
ситуация примерно такая же: журнал национал-социалистической
ассоциации математиков до краев наполнен "партийностью";
один из самых известных немецких физиков, Ленард, подытожил
труды своей жизни в издании "Немецкая физика в четырех томах":
"Какими бы ни казались невероятными подобные извращения,
- заключает Хайек, - мы должны твердо отдавать себе
отчет, что это отнюдь не случайные отклонения, никак не связанные
с сутью тоталитарной системы - К этому неизбежно приводят
попытки подчинить все и вся "единой концепции целого", стремление
поддержать любой ценой представления, во имя которых
людей обрекают на постоянные жертвы, и вообще идея, что человеческие
мысли и убеждения являются инструментами достижения
заранее избранной цели"^.
Любовь к добру, как и любовь к истине, также ограничена в
коллективистическом обществе определенными рамками. Они задаются
той сверхцелыо, которую ставит перед собой это общество,
и предопределяют утилитарное, или инструментальное, определение
добра: добром является все, что способствует продвижению
к "прекрасному будущему". Этот критерий во многом опирается
на порочное допущение, что хорошая цель оправдывает любые,
в том числе и морально предосудительные средства. Он ос'
Там же. С. 107-108.
' Там же. С. 108.
тавляет в стороне многовековой моральный опыт человечества и
общечеловеческие ценности. Он противопоставляет совершенного
во всех отношениях человека будущего обычному, не свободному
от многих недостатков человеку, живущему "здесь и теперь".
Последний оказывается средством и сырым материалом для конструирования
по "известному плану" идеального человека будущего.
Коллективистическое истолкование добра отягощено, кроме
того, фундаментальной предпосылкой об изначально предопределенном
несовершенстве человека.
Позднее христианство остановилось на идее первородного греха,
на точке зрения, что неповиновение Адама было настолько
тяжким грехом, что он погубил природу и самого Адама и всех
его потомков. Человек не в состоянии, опираясь только на собственные
силы, освободиться от этой порочности, спасти его может
только акт божьей милости.
Тоталитарные режимы тоже исходят из идеи принципиального
несовершенства того человека, который достается им от предшествующего
общества. Коммунизм утверждает, что этот человек первоначально
несет в себе все грехи капитализма и что необходимо
не столько очистить его от "родимых пятен" капитализма, сколько
создать условия для формирования новых поколений более
совершенных людей. Нацизм также полагает, что доставшийся
ему в наследство человеческий материал чрезвычайно испорчен
расовым смешением, потворством дурным инстинктам и т.п. И
коммунизм, и нацизм подчеркивают деструктивность человеческой
природы, склонность человека ко злу. Из этого выводится
необходимость жесткого управления обществом и тотального контроля
всех сфер жизни индивида. Естественно, что в этих условиях
главная роль в преобразовании человека отводится насилию, а
не абстрактной и бессильной проповеди добра и любви к нему.
Коллективистическое общество, аскетическое по своей природе,
довольно равнодушно к прекрасному в обычной жизни, а в
искусстве ценит лишь то, что тем или иным образом способствует
укреплению и приближению к жизни коллективистических идеалов.
Любовь к прекрасному должна быть прежде всего любовью к
идеалам, выраженным в форме прекрасного. Это делает любовь к
прекрасному чрезвычайно зауженной, а само прекрасное излишне
идеологизированным и однообразным.
Что касается видов любви, подобных любви к власти и славе,
то они оцениваются коллективизмом как явно предосудительные.
В тоталитарном обществе индивид добросовестно и без всяких
притязаний служит обществу, оно дает ему такую известность и
такую власть, которые отвечают общественным интересам. Заявлять,
что ты добиваешься какой-то особой популярности и тем
более славы, неприлично. Сама страна выбирает своих героев;
когда она приказывает, героем становится любой. Постыдно также
любить власть и предпринимать какие-то шаги для получения
большей власти. Эта официальная идеология не устраняет, конечно,
стремления к славе и борьбы за власть. Но претензии на славу
и власть никогда не высказываются прямо и откровенно, борьба
за них всегда идет скрытно, что называется "под ковром".
Что касается таких видов любви, находящихся на самых низких
ее ступенях, как любовь к игре, коллекционированию, к развлечениям,
к путешествиям и т.п., то они мало занимают тоталитарное
общество и представлены здесь в примитивных формах.
Эти виды любви не могут быть общими, охватывающими, если не
всех, то хотя бы многих, и потому они не объединяют, а разделяют
людей, делают их в чем-то непохожими друг на друга. Кроме
того, игру, коллекционирование, развлечения и путешествия трудно
связать с основными, социально значимыми задачами. Скорее,
эти виды деятельности представляют собой уход из социально
активной жизни в приватную сферу. И наконец, что особенно
существенно, тоталитаризм склонен осуждать любую деятельность,
не имеющую очевидной практической цели. "Наука для науки
или искусство для искусства равно ненавистны нацистам, нашим
интеллектуалам-социалистам и коммунистам. Основанием для всякой
деятельности должна быть осознанная социальная цель. Любая
спонтанность или непроясненность задач нежелательны, так
как они могут привести к непредвиденным результатам, противоречащим
плану, просто немыслимым в рамках философии, направляющей
планирование. Этот принцип распространяется даже
на игры и развлечения. Пусть читатель сам гадает - в России
или в Германии прозвучал официальный призыв, обращенный к
шахматистам: "Мы должны раз и навсегда покончить с нейтральностью
шахмат и бесповоротно осудить формулу "шахматы для
шахмат", как и "искусство для искусства""'. К этому можно добавить,
что в советской России уже в первое революционное десятилетие
был запрещен футбол и вообще всякие соревнования, где
могли состязаться индивидуальности. Зато старательно внедрялись
пирамиды из живых тел, а по Красной площади ползли танки,
составленные из цветов и шагающих бритоголовых шестеренок.
Любовь к "закону и порядку^
Многие виды любви ставятся тоталитарным обществом под сомнение,
поскольку, как ему представляется, они способствуют распространению
индивидуализма, разобщают людей, вместо того,
чтобы их соединять. Одновременно превозносятся те виды любви,
' Там же. С. 108.
262
которые в индивидуалистическом обществе не получают скольнибудь
широкого распространения, но хорошо согласуются с тоталитарной
идеологией. Среди последних можно упомянуть любовь
к своей работе, независимо от того, является ли она творческой
или рутинной, любовь к своему коллективу, который всегда
хорош и всегда прав, и любовь к "закону и порядку".
Тоталитарная система и умножает число людей, "любящих порядок",
и выдвигает их на первый план. Откуда проистекает "непорядок",
в чем главный его источник? Прежде всего, "непорядком"
является все, что противоречит закону и нарушает его. Но
такой явный, так сказать, "непорядок" не особенно част, да и не
очень опасен: начальство само заметит его и примет меры. Гораздо
серьезнее и опаснее то, что законом непосредственно не запрещено,
но вместе с тем не является и прямо им разрешенным.
В философии права принято проводить различие между "деспотическим"
и "либеральным" режимами. В случае первого разрешенными
являются только действия, относительно которых существуют
особые нормы, дозволяющие их выполнять. Суть либерального
режима выражает формула "не запрещенное - разрешено":
для разрешения не нужны особые нормы, поскольку разрешенным
автоматически является все, для чего нет запрещения.
Можно, допустим, принимать телевизионные программы прямо
со спутников, если нет закона, предписывающего не делать этого.
Различие между "деспотическим" и "либеральным" режимами
является довольно ясным в теории, но не в реальной жизни. Прежде
всего, вряд ли какой строй правления, даже самый жестокий, склонен
признавать себя "деспотическим". Он может нс отбрасывать
открыто принцип "не запрещенное - разрешено", но вести себя
так, как будто его нет или он является бессмыслицей. Кроме того,
сам принцип, если даже он действует, распространяется не на все
области жизни. Он не касается, например, деятельности государственных
органов, в случае которых разрешено не то, что не является
запрещенным, а лишь то, что прямо относится к их компетенции.
Всегда есть если не двусмысленность, то по меньшей мере
неопределенность в отношении того, что разрешено, а что нет.
Человек, особенно пристрастно относящийся к порядку и определенности,
действует по преимуществу в этом широком "диапазоне
неопределенности" между явно запрещенным и явно разрешенным.
"Порядком" он склонен считать только тот способ деятельности,
который предусмотрен каким-то законом; отсутствие
определенности и допущение свободы выбора почти всегда раздражает
его. Значительную часть "свободных действий" он оценивает
как "непорядок". Такой человек психологически лучше
приспособлен к "деспотическому" режиму, обещающему (но не
всегда обеспечивающему) больший "порядок", чем к "либеральному"
режиму с его неизбежной неопределенностью.
Тоталитарная система двояким образом стимулирует людей, любящих
"порядок". В ее рамках систематически насаждается идеология
"всеобщей упорядоченности", ясности и расписанности всякой
деятельности. Такая система дает далее достаточно материала
для изобличения "непорядка": все незапрещенное, но не являющееся
прямо разрешенным она так или иначе ставит под подозрение.
Ее деятельность носит, кроме того, характер постоянно сменяющих
одна другую "кампаний". Они, можно сказать, поддерживают
тонус человека, "любящего порядок": то, что еще вчера
считалось "порядком", сегодня вполне может оказаться уже его
нарушением.
Упорядоченность общественной жизни - итог действия многих,
очень разнородных и не всегда лежащих на поверхности
факторов. Но наиболее простой и очевидный из них - это закон,
предписание, норма. Любовь к "порядку" нередко трансформируется
поэтому в особо уважительное, почти любовное отношение
к закону. Он представляется основным, а иногда даже единственным
средством, обеспечивающим устойчивый "порядок". Чем больше
издается законов и чем детальнее ими регламентируются все
стороны жизни, тем тверже и надежнее кажется "порядок".
Законы издаются государством. Тот, кто превыше всего ставит
"порядок" и отождествляет его с законом, относится к государству
как к олицетворению "закона и порядка". Государство кажется
такому человеку "своим", и лишь только в общественной жизни
возникают затруднения, конфликты, проблемы, он настаивает,
чтобы оно незамедлительно вмешалось. При этом забывается
огромная опасность, на которую давно уже указывал Х.Ортега-иГассет:
"подчинение всей жизни государству, вмешательство его
во все области, поглощение всей общественной спонтанной инициативы
государственной властью, а значит, уничтожение исторической
самодеятельности общества, которая в конечном счете поддерживает,
питает и движет судьбы человечества"'. Сторонник
"порядка", обращающий свой взор в первую очередь к государству
и находящимся в распоряжении последнего "силам поддержания
порядка", упускает также, что эти силы редко ограничиваются
тем, чего от них первоначально желали. Обычно они устанавливают
в конце концов тот "порядок", который устраивает прежде
всего их самих.
Коллективистическая любовь к "порядку" - особенно к "порядку",
поддерживаемому универсальным законом, - это всегда
тяготение к общеобязательному, отрицающему индивидуальное,
непохожее на другое.
Очевидно, что порядок в общественной жизни не является самоценным,
он только средство достижения какого-то результата. Если
' Ортем-ИгГассет X. Восстание масс // Вопросы философии. 1989. №4. С. 124.
этот результат представляет собой позитивную ценность, то и способствующий
его достижению упорядоченный ход событий также
позитивно ценен. Но если результат плох, то и движение к нему,
каким бы устойчивым и размеренным оно ни являлось, будет плохим.
Те, кто превозносят "закон и порядок", так или иначе превращают
их из средства в цель, притом высокую цель, и делают относительные
ценности безусловными. Позиция того, кто, не считаясь
с обстоятельствами, всегда требует "твердого порядка", простота:
порядок ради порядка, устойчивость ради самой устойчивости
Идея "порядка" выдвигается НА первый план, как правило, в
тех случаях, когда устоявшийся "порядок" ведет к явно сомнительной
или нереальной цели. Если о ней предпочитают не говорить,
остается одно: сосредоточить внимание на самом процессе
движения, на его последовательности и устойчивости. Не случайно
о "твердом порядке" с такой охотой рассуждают те, кто скрытно
мечтает о безраздельной диктатуре.
"Порядок" в социальной жизни легче всего ассоциируется с государством,
устанавливающим законы и поддерживающим их с помощью
репрессивного аппарата. Когда Муссолини с редкой наглостью
проповедовал формулу: "Вся для государства, ничего, кроме государства,
ничего против государства" - можно было понять, что это
еще одна вариация на тему "порядок ряди порядка" и задача ее -
отвлечь внимание от подлинных целей фашизма.
Люди, выше всего ставящие "порядок", обычно уверены, что
его можно навести всегда и притом в сравнительно короткие сроки,
едва ли не сразу же. Страсть к "порядку" представляет собой
очевидный социальный порок, ибо она означает подмену цели
одним из средств ее достижения. Есть люди, психологически склонные
к возможно большей упорядоченности своего окружения. Но
чтобы природная склонность к порядку сделалась своего рода страстью,
вовлекающей в свою орбиту многих, необходимы важные
внешние предпосылки. Тоталитарное общество создает эти предпосылки
постоянно'.
' Любовь к порядку настолько глубоко вошла в сознание советского человека,
что она прекрасно чувствует себя и в современной России. До сих пор подавляющее
большинство убеждено, что порядок и демократия плохо совместимы друг с
другом и что "настоящий порядок" способно обеспечить только авторитарное правление.
Во время проведенного в ноябре 1995 г. социологического опроса задавался
вопрос: "Как Вы считаете, что сейчас России нужно больше: порядок или демократия?".
Естественно, сам вопрос продиктован устойчивым представлением, что порядок
и демократия должны противопоставляться и что из одного не следует другое.
Ответы распределились так: три четверти за порядок, менее шестой части -
затруднились с ответом и только каждый девятый - за демократию (см.: Известия.
1995. 15 нояб.).
Пристрастие к ругательствам
Коллективистическое общество культивирует ряд видов любви,
которые в индивидуалистическом обществе выражены чрезвычайно
слабо. Прежде всего это любовь к г.ождям, о которой уже
шла речь, и любовь к правящей партии. Эта партия представляет
собой самый идеальный из всех коллективов, она, как об этом
возвещалось с бесчисленных плакатов, "ум, честь и совесть нашей
эйохи". С нею должно вести себя как с самым любимым человеком,
привязанность, должна быть не формальной и внешней, а
глубоко интимной. С партией надо делиться всем - переживаниями,
движениями души, достижениями и прегрешениями. Питать
преданные чувства к партии обязаны все: и члены, и нечлены.
Если что-то случилось, следует идти в партийный комитет.
Туда можно обращаться по любому вопросу, как с близким человеком,
с ним можно делиться всем. И ни в коем случае не лгать,
быть откровеннее, чем с собственной жении. И суд товарищей по
партии - это суд гораздо более строгий, чем суд родных и близких.
В заключение этого перечисления видов любви, особенно распространенных
в коллективистическом обществе, можно упомянуть
любовь, а точнее говоря пристрастие, к ругательствам. "Не во
все времена ругательства, или, как говорят ученые, инвективы,
являются одинаково распространенными. Бывают периоды, и в
истории коллективистического общества они особенно часты, когда
во многих как будто вселяется какой-то бес, и о
...Закладка в соц.сетях
