Жанр: Философия
Введение в философию истории
...ории, столь же непреложных, как и законы
природы, является внутренне непоследовательной позицией.
Такой активизм (К.Поппер называет его "историцизмом") предполагает,
что общество изменяется людьми, но при этом движется
по предопределенному и неизменному пути, стадии которого предначертаны
непреложной исторической необходимостью^. "Историцизм
не учит бездеятельности и фатализму, однако утверждает,
что любая попытка вмешаться в надвигающиеся изменения тщетна;
историцизм - это особая разновидность фатализма, для которого
неизбежными выступают тенденции истории"^. Историцизму
так и не удалось убедительно опровергнуть обвинение в непоследовательности.
Не удивительно, что, несмотря на указанное различие, и средневековое,
и марксистское понимания истории считают благом
индивида одно и то же - быть добровольным инструментом для
достижения историей ее объективных целей. Если человек будет
бороться против них, ему все равно не удастся остановить или
изменить ход истории. Все, чего он добьется, так это лишь своего
* Си.: Попмр К. Нищета исторнцизма. М., 1993. С. 15.
^ В предисловии к первому тому "Капитала" Маркс так ограничивает возможность
активного вмешательства людей в ход собственной их истории: "Когда общество
находит естественный закон, определяющий его развитие, даже в этом случае
оно не может ни перескочить через естественные фазы своей эволюции, ни выкинуть
их из мира росчерком пера. Но кое-что оно может сделать: сократить и облегчить
родовые муки".
^ Потер К. Нищета историцизма. С. 62.
Подчеркивая, что активизм, настаивающий на значимости активных социальных
изменений, плохо согласуется с важнейшими положениями историцизма, К.Поппер
так перефразирует активистское изречение Маркса: "Исторнцист может только
объяснять социальное развитие и помогать ему различными способами; однако
дело. по его мнению заключается в том, что никто не способен его изменить" (Там
же). Идея, что активность людей, направленная на изменение общества, не согласуется
с идеей "железных законов истории", высказывалась еще в конце прошлого
века. Один из критиков марксизма утверждал, что создание политической партии,
ставящей своей целью уничтожение капитализма и построение социализма, столь
же бессмысленно, как и создание партии, борющейся за то, чтобы Луна, в соответствии
с законами природы, двигалась по своей орбите.
осуждения потомками. "Всемирная история - это всемирный
суд" - говорили в Средние века, и тот, чья деятельность идет по
линии движения самой истории, удостоится ее похвалы, в то время
как тех, которые пытаются действовать против хода истории,
ждет неминуемое осуждение.
Поскольку коллективизм не отделяет прошлое от настоящего и
будущего и истолковывает прошлое как обоснование и оправдание
настоящего, с изменением "настоящего" должно неминуемо
меняться и прошлое. Отсюда - постоянное переписывание истории,
так хорошо изображенное Дж.Оруэллом, главный герой которого
работает в министерстве правды, занятом, в частности, и
этим делом. "Что происходило в невидимом лабиринте... он в
точности не знал, имел лишь общее представление. Когда все поправки
к данному номеру газеты будут собраны и сверены, номер
напечатают заново, старый экземпляр уничтожат и вместо него
подошьют исправленный. В этот процесс непрерывного изменения
вовлечены не только газеты, но и книги, журналы, брошюры,
плакаты, листовки, фильмы, фонограммы, карикатуры, фотографии
- все виды литературы и документов, которые могли бы
иметь политическое или идеологическое значение. Ежедневно и
чуть ли не ежеминутно прошлое подгонялось под настоящее. Поэтому
документами можно было подтвердить верность любого предсказания
партии; ни единого известия, ни единого мнения, противоречащего
нуждам дня, не существовало в записях. Историю,
как старый пергамент, выскабливали начисто и писали заново -
столько раз, сколько нужно. И не было никакого способа доказать
потом подделку"^.
В реальных тоталитарных государствах старые издания, плохо
согласующиеся с настоящим, не переписывались, а чаще всего
уничтожались или делались недоступными читателю. Их место
занимали новые издания, в которых прошлое приводилось в соответствие
со злобой дня.
Так, из всех учебников по истории России и книг по истории
партии и истории Октябрьской революции, изданных в 30-40-е
годы, исчез Троцкий, как если бы его вообще никогда не существовало.
Военное руководство революцией теперь отводилось Сталину.
В 1946 г., когда маршал Г.К.Жуков впал в немилость у Сталина,
пресса совершенно перестала писать о нем, и к третьей годовщине
взятия Берлина газета "Правда" умудрилась описать сражение
за Берлин, даже не упомянув его имя, - всю операцию,
* Оруэлл Дж. 1984. М., 1992. С. 44-45.
как теперь принято было считать, спланировал Сталин. Поскольку
Сталина привыкли уже называть "военным гением", со страниц
газет исчезли имена и других знаменитых военачальников
времен войны: среди них Рокоссовского, Толбухина, Конева, Воронова,
Малиновского. Сталин не намеревался делиться с кемнибудь
военной славой, поэтому историю недавней войны следовало
переписать заново^. В дальнейшем эта история переписывалась
так, чтобы оказался существенным тот вклад в победу, который
внес в ходе войны новый генеральный секретарь Хрущев;
позднее Хрущев исчез из истории войны, но оказалось, что заметную
роль в ней сыграл занявший его пост Брежнев.
Нацизм переписывал историю, сообразуя ее с настоящим моментом,
столь же активно, как и коммунизм.
В 1935 г., сразу после поджога Рейхстага, Геббельс объединил
в одну широкомасштабную организацию прессу, радио, кино, театр
и пропаганду. В отведенном под новое министерство здании,
пишет Геббельс в своем дневнике, "я быстренько взял несколько
строителей из СА и велел за ночь сбить весь гипс и деревянную
отделку, древние газеты и акты, которые хранились в шкафах с
незапамятных времен, были с грохотом выброшены на лестницу.
Когда достойные господа - я их выгоню в ближайшие дни -
явились на следующее утро, они были совершенно потрясены.
Один всплеснул руками над головой и пробормотал с ужасом:
"Господин министр, знаете ли, ведь Вы можете за это попасть в
тюрьму?" Извини, подвинься, мой дорогой старичок! И если ты
до сих пор об этом не слышал, то позволь тебе сообщить, что в
Германии революция и эта революция не пощадит ваши акты"^.
Эти действия были реализацией программы, намеченной Гитлером
в "Майн кампф": "В науке народное государство должно
видеть вспомогательное средство для развития национальной гордости.
Не только мировая история, но и вся культурная история
должна изучаться с этой точки зрения"^.
Другие особенности
Коллективистическое мышление схематизирует мир, представляя
его как систему ясно очерченных и строго отграниченных ддуг
от друга объектов.
' По авторитетному мнению маршала Г.К,Жукова, лишь "под конец войны,
точнее - после битвы на Курской дуге, Сталин в целом неплохо разбирался в
военных вопросах" (Независимая газета. 1994. 23 февр.) Но Курской дуге предшествовало
два самых тяжелых года кровопролитной войны с крупными поражениями
и огромными жертвами.
^ Цит. по: Ржевская Е. Геббельс. М., 1994. С. 145.
з Там же. С. 179.
Поскольку это мышление движется по преимуществу от умозрительного
мира к действительному, в нём преобладает ценностный
подход с характерными для последнего рассуждениями от
понятий к вещам, разговорами о "способностях" объектов, введением
явных и скрытых целевых причин, иерархизацией изучаемых
явлений по степени их "фундаментальности" и т.п.
Для коллективистического теоретика всегда имеется отчетливая
дихотомия между теоретическими положениями и теми "данными",
которые призваны их подтвердить. Особую роль среди
последних играют так называемые чудеса, требующие для своего
понимания непосредственного вмешательства авторитета.
Коллективистическое мышление до предела систематично.
Коллективистически настроенный ум постоянно озабочен приведением
в систему имеющихся воззрений, установлением сложных
взаимоотношений между отдельными проблемами и элементами
знания.
Коллективистическое мышление экстенсивно, оно стремится
охватить своей теорией возможно более широкую область явлений,
в пределе - весь мир.
Важной особенностью коллективистического стиля мышления
является, несомненно, фундаментализм - уверенность в том, что
всякое "подлинное знание"можно опереть на непоколебимый фундамент,
не требующий дальнейшего обоснования и не подлежащий
критике или пересмотру. Средневековый фундаментализм во
многом проистекает из веры в абсолютную незыблемость и твердость
авторитета, в его достаточность для обоснования каждого
правильного положения. В тоталитарном мышлении предпосылкой
фундаментализма является либо вера в научность и объективность
доктрины, открывшей непреложные законы исторического
развития (коммунизм), либо вера во всегдашнюю правоту вождя,
в избранность вождя и его народа (нацизм). В нормальной науке
основу фундаментализма составляет убеждение в крепости принятой
парадигмы, поддерживаемое успехами последней в объяснении
новых фактов.
Фундаментализм - предпосылка типичного для коллективистического
мышления кумулятивизма - убеждения, что знание
разложимо на сумму отдельных положений, каждое из которых
допускает самостоятельное обоснование, и что познание -
это только последовательное добавление все новых и новых истин
к уже известной их совокупности, надстройка очередных этажей
над вечным и неизменным фундаментом. Нормальная наука
также подчеркнуто кумулятивна, для чего ей приходится
вести селекцию обсуждаемых проблем в свете принятой парадигмы:
"Нормальное исследование, - пишет Т.Кун, - являющееся
кумулятивным, обязано своим успехом умению ученых
постоянно отбирать проблемы, которые могут быть разрешены
благодаря концептуальной и технической связи с уже существующими
проблемами"'.
Декларируя обычно приверженность к истолкованию истины
как соответствия утверждения тому фрагменту действительности,
описанием которого оно является, коллективистическое
мышление постоянно тяготеет к пониманию истины как согласия
утверждения с принятой общей доктриной. Истина как корреспонденция
систематически замещается истиной как когеренцией.
В итоге истинностный подход подменяется ценностным
по своей сути подходом.
Коллективистический теоретик немыслим без поиска отступлений
от ордотоксии, без постоянного преследования инакомыслия
и ереси. Конструирование произведений по готовым канонам
и схемам, гипертрофированное внимание к образцу и традиции
имеет, как уже отмечалось, и обратную сторону - недоверие
ко всему новому, индивидуальному, непохожему, нетерпимость
не только к противному мнению, к инакомыслию, но
даже, так сказать, к разномыслию. Для коллективистического
теоретика точки зрения, радикально не согласующиеся с его
собственной (последнюю он, естественно, считает вытекающей
непосредственно из классической традиции), представляются
несомненной ересью, а те, кто их разделяет, - еретиками. Единство
достигается и сохраняется любой ценой, и выявление тех.
кто мыслит иначе, - первый шаг в деле упрочения единства.
Нужно к тому же помнить, что с еретиками не спорят - их
только обвиняют (в Средние века говорили "сжигают"). И самым
тяжким обвинением является указание на отступление от
ортодоксии, от общепринятой доктрины, обычно проявляющееся
в несогласии с тем ее истолкованием, которого придерживается
сам обвинитель^.
' См.: Кун Т. Структура научных революций. С. 128. См. также гл. II.
^ "Другие "защитники" социализма защищают, скорее всего, не социализм, а
свое, удобное для них, насиженное, гарантирующее власть, привилегии, достаток,
место в социализме, - пишет А.Бовин. - Они прекрасно знают наши нравы и
привычки, еще действующие у нас законы мимикрии. И поэтому предпочитают
любые споры переводить в плоскость идеологических выводов и политических дефиниций.
Все, с чем они не согласны... все это объявляется чуть ли не "идеологической
диверсией" и, уж во всяком случае, чем-то идеологически дурно пахнущим,
подозрительным, наносящим ущерб интересам социализма, подрывающим его основы,
разлагающим молодежь и т.д. и т.п." (Иного недано. М., 1988. С. 522).
Навешивание ярлыков, заклеймение инакомыслием, поиски
ереси и связанный с этим страх совершить ошибку - все это неотъемлемые
черты коллективистических творческих дискуссий по
острым социальным проблемам.
Особый интерес представляет та манера, те ходы мысли, с помощью
которых коллективистический теоретик отстаивает свою
правоту. Здесь можно упомянуть только некоторые из типично
коллективистических способов аргументации:
- сглаживание противоречий коллективистического общества,
истолкование их как противоречивости мышления самого исследователя;
- двусмысленное отношение к необходимости соблюдения законов
формальной логики и в особенности закона противоречия,
требующего, чтобы утверждение и его отрицание не представлялись
как одновременно истинные;
- внешняя, напускная логичность, использование процедуры
доказательства не в качестве инструмента установления истины, а
главным образом как средства убеждения других;
- требование всегда и всюду строгих определений, и притом
чаще всего классических, родо-видовых определений; бесконечные
поиски совершенных определений и постоянные споры по их
поводу;
- оценка доводов прежде всего по их количеству, с чем связано
убеждение, что так называемые "лишние подтверждения" на
самом деле тоже нужны и полезны;
- преимущественное внимание к доводам "за" и замалчивание
доводов "против";
- преобладание оценочного подхода с характерными для него
рассуждениями от понятий к вещам, от "должно быть" к "есть";
- неизбежное проникновение элементов софистики как интеллектуального
мошенничества в коллективистические рассуждения
об особо сложных проблемах.
Коллективистический теоретик, жестко и бескомпромиссно отстаивающий
ортодоксальную, но уязвимую позицию, вынужден
прибегать к приемам аргументации, характерным для софистики.
В зависимости от того, на какую аудиторию распространяется
воздействие аргументации, все способы аргументации можно разделить
на универсальные и контекстуальные.
Универсальная аргументация - аргументация, применимая в
любой аудитории. Контексту альная аргументация - аргументация,
эффективность которой ограничена определенными аудиториями.
К универсальным способам аргументации относятся прямое
подтверждение, косвенное эмпирическое подтверждение (в част7.А.А.Ивин
^3
ности, подтверждение следствий), многообразные способы теоретической
аргументации: дедуктивное обоснование, системная аргументация,
методологическая аргументация и др. Контекстуальные
способы аргументации охватывают аргументы к традиции и
авторитету, к интуиции и вере, к здравому смыслу и вкусу и др^
В коллективистическом обществе, как в практических, так и в
теоретических рассуждениях, контекстуальная аргументация, рассчитанная
прежде всего на единомышленников, заметно преобладает
над универсальной аргументацией. Аргумент к традиции,
причем к традиции, сложившейся именно в рамках этого общества,
является одним из основных в коллективистической жизни, а
в практических вопросах он обычно оказывается решающим. Очень
существенную роль играют также аргумент к авторитету и аргумент
к вере.
'См. в этой связи: Иван А. Л. Основы теории аргументации. М.. 1996. Гл. 4.
Контекстуальная аргументация.
Глава 3. СОЦИАЛЬНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
ОСОБЕННОСТИ КОЛЛЕКТИВИЗМА.
Яркость и острота жизни
Коллективизм и индивидуализм сказываются не только на экономике,
политике и идеологии, но и на всех иных аспектах социальной
жизни. Человек коллективистического общества мыслит
во многом иначе, чем люди индивидуалистического общества. У
этого человека существенно иные строй чувств и образ действий.
Коллективистическое общество отличается от индивидуалистического
не отдельными чертами, а самим способом жизни, возвышающимся
благодаря разработанному и выразительному ритуалу до
прочного и неизменного стиля коллективистической жизни.
Далее будут рассмотрены некоторые характерные особенности
чувств и действий людей коллективистического общества, и прежде
всего энтузиазм и страх, постоянно испытываемые ими, их легковерие
и аскетизм, их отношение к любви, сексу, моде и др.
Коллективистическое общество - это общество, ставящее перед
собой глобальную цель и живущее не только в настоящем,
но и в будущем. Если попытаться самым общим образом охарактеризовать
его чувства, можно сказать, что это, с одной стороны,
общество веры и энтузиазма, а с другой - неуверенности
и страха, т.е. общество, одержимое явно противоречивыми
чувствами. Энтузиазм проистекает прежде всего из ощущения
каждодневного и неуклонного приближения "светлого будущего",
непрерывно идущего строительства "нового мира". Вместе
с тем реальная жизнь коллективистического общества представляет
собой череду постоянных испытаний, невзгод и лишений.
Отсюда всегдашнее чувство неуверенности в завтрашнем
дне и страха, связанного с возможным отлучением от участия в
общем деле. Крайний случай отлучения - это принудительное
лишение свободы или самой жизни. Но террор, хотя он и обычен
в коллективистическом обществе, не является главным фактором,
формирующим у большинства индивидов ощущение неуверенности
и страха. Общество уверено, что террор применяется
только против его врагов и не угрожает обычному человеку.
Главный источник страха, постоянно присутствующего в коллективистическом
обществе, - это боязнь отлучения, или остракизма,
в самом широком смысле слова.
Гете говорил, что глубочайшее различие между историческими
периодами состоит в различии между верой и безверием, что все
эпохи, в которых преобладает вера, - блестящи, возвышенны и
плодотворны, тогда как эпохи преобладающего безверия проходят
бесследно, поскольку никто не испытывает желания посвятить себя
бесплодному делу. Если бы эта мысль была верна, то коллективистические
общества, представляющие собой периоды явного преобладания
веры, должны были бы быть наиболее плодотворными в истории
человечества. Очевидно, что это не совсем так. Коллективизм во
многом разрушителен, особенно в области экономики и духовной
культуры . Для плодотворности общества нужна не просто вера, а
вера в человека, способность общества культивировать гуманизм,
узловой проблемой которого является наиболее полное развитие человечности,
а не только труд во имя высшей цели. Эпоха Возрождения
и эпоха Просвещения были не просто эпохами веры и надежды,
но эпохами веры в человека. Коллективизм - это всегда общество
веры, но веры в успех коллективного дела, а не в человека.
"Когда мир был на пять веков моложе, - пишет И.Хёйзинга о
позднем Средневеко1Я)е, - все жизненные происшествия облекались
в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время.
Страдание и радость, злосчастие и удача различались гораздо более
ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты
и непосредственности, с которой и поныне воспринимает горе
и радость душа ребенка"'. Средневековая жизнь была полна контрастов.
Бедным и обездоленным неоткуда было ждать облегчения.
Пугающий мрак и суровая стужа зимою представляли собою
настоящее зло. Тем с большей алчностью и более истово немногие,
противостоящие нищете и отверженности, упивались своей
знатностью и богатством. Знатные господа передвигались не иначе
как блистая великолепием оружия и нарядов, всем на страх и
на зависть. "Из-за постоянных контрастов, пестроты форм всего,
что затрагивало ум и чувства, каждодневная жизнь возбуждала и
разжигала страсти, проявлявшиеся то в неожиданных взрывах
грубой необузданности и зверской жестокости, то в порывах душевной
отзывчивости, в переменчивой атмосфере которых протекала
жизнь средневекового города"^.
Глубоко волнующим зрелищем являлись процессии. В плохие
времена - а они случались нередко - шествия сменяли друг друга
день за днем, за неделей неделя. Общество возбуждали также торжественные
выходы блистательных вельмож, обставлявшиеся со всем
хитроумием и искусностью, на которые только хватало воображения.
Но наивысшей точки возбуждение достигало в дни казней, а
они шли в никогда не прекращающемся изобилии. "Жестокое воз'
Хёйзчнга И. Осень Средневековья. С. 7.
' Там же. С. 8.
буждение и грубое участие, вызываемые зрелищем эшафота, были
важной составной частью духовной пищи для народа. Это спектакли
с нравоучением. Для ужасных преступлений изобретаются ужасные
наказания... Мессир Мансар дю Буа, арманьяк, которого должны
были обезглавить в 1411 г. в Париже во время бургиньонского террора,
не только от всего сердца дарует прощение палачу, о чем тот
просит его согласно с обычаем, но и желает, чтобы палач обменялся
с ним поцелуем. "И были там толпы народу, и все почти плакали
слезами горькими". Нередко осужденные были важными господами,
и тогда народ получал еще более живое удовлетворение от свершения
неумолимого правосудия и еще более жестокий урок бренности
земного величия, нежели то могло сделать какое-либо живописное
изображение Пляски смерти. Власти старались ничего не упустить
для достижения эффекта всего спектакля..."'.
Не столь часто, как процессии и казни, появлялись то тут, то
там странствующие проповедники. В мире, где не было не только
радио и телевидения, но и газет, воздействие звучащего слова оказывало
ошеломляющее воздействие на неискушенные и невежественные
умы того времени. "Брат Ришар... проповедовал в Париже
в 1429 г. в течение десяти дней подряд. Он начинал в пять
утра и заканчивал между десятью и одиннадцатью часами, большей
частью на кладбище Невинноубиенных младенцев... Когда
же он окончательно покидал Париж, люди в надежде, что он произнесет
еще одну проповедь в Сен-Дени в воскресенье, двинулись
туда... толпами еще в субботу под вечер, дабы захватить себе
место - а всего их было шесть тысяч, - и пробыли там целую
ночь под открытым небом"^. Наряду с темами Крестных мук и
Страшного суда наибольшее впечатление в народе вызывали проповеди,
обличавшие роскошь и мирскую суету. "Необходимо вдуматься
в эту душевную восприимчивость, в эту впечатлительность
и изменчивость, в эту вспыльчивость и внутреннюю готовность к
слезам - свидетельству душевного перелома, чтобы понять, какими
красками и какой остротой отличалась жизнь этого времени"^.
Средневековая жизнь обладала особо напряженным пафосом.
Стремления людей того времени не могут быть поняты вне обуревавшей
всех страстности, опалявшей все стороны жизни.
"Хотя механизм государственного управления и хозяйствования
к тому времени принимает довольно сложные формы, проекция
государственной власти в народном сознании образует неизменные
и простые конструкции... Королей как бы сводят к определенному
числу типов, в большем или меньшем соответствии с
тем или иным мотивом из рыцарских похождений или песен: бла'
Там же. С. 9.
2 Там же. С. II.
Э Там же. С. 12.
городный и справедливый государь; государь, введенный в заблуждение
дурными советами; государь, мститель за честь своего
рода; государь, попавший в несчастье и поддерживаемый преданностью
всех подданных"^. Для народа политические вопросы упрощаются
и сводятся к различным эпизодам из сказок. "Преданность
государю носила по-детски импульсивный характер и выражалась
в непосредственном чувстве верности и общности"^.
Средневековое чувство справедливости все еще на три четверти
оставалось языческим. Оно было твердым как камень в своей уверенности,
что всякое деяние требует конечного воздаяния, и постоянно
требовало отмщения. Церковь, пытаясь смягчить нравы, проповедовала
мир, кротость и всепрощение, но чувство справедливости
от этого не менялось. "Представление о том, что проступок требует
искупления, постепенно утрачивалось, становясь не более чем идиллическим
остатком прежней душевности, по мере того как все глубже
укоренялось мнение, что преступление - это в равной степени и
угроза для общества, и оскорбление божественного величия. Так,
конец средневековья стал безумным, кровавым временем пыточного
правосудия и судебной жестокости"^. Ни у кого не возникало ни
малейшего сомнения, заслуживает или нет преступник вынесенного
ему наказания. "В жестокости юстиции позднего Средневековья нас
поражает не болезненная извращенность, но животное, тупое веселье
толпы, которое здесь царит как на ярмарке"^.
Средневековому человеку было свойственно чувство постоянной
беззащитности. Он воспринимал свою жизнь как нескончаемое бедствие
дурного правления, вымогательств, дороговизны, лишений,
чумы, войн и разбоя. Война обычно принимала затяжные формы,
города и деревни, постоянно подвергавшиеся нашествию всякого сброда,
ощущали постоянную тревогу, вечно висела угроза стать жертвой
жестокого и неправедного правосудия, а помимо всего этого,
еще и гнетущая боязнь адских мук, страх перед чертями и ведьмами.
Если проследить по источникам тех времен судьбы отдельных людей,
встанет картина бурных жизненных перемен: судебные процессы,
распри, преступления, преследования и так без конца. "Это злой
мир. Повсюду вздымается пламя ненависти и насилия, повсюду -
несправедливость; черные крыла сатаны покрывают тьмою всю землю.
Люди ждут, что вот-вот придет конец света. Но обращения и
раскаяния не происходит; церковь борется, проповедники и поэты
сетуют и предостерегают напрасно"^.
Жизнь в тоталитарном обществе по своей яркости и остроте во
многом подобна жизни в средневековом обществе. Бросаются в
' Там же С. 15.
2 Там же. С. 21.
3 Там же. С. 24-25.
* Там же. С. 25.
^ Там же. С. 33.
глаза только два отличия. В Средние века, несмотря на всю их
религиозность, следует говорить прежде всего о яркости, остроте
и обнаженности телесной жизни; в тоталитарном обществе на первый
план выходит жизнь духа. С этим связано и второе отличие:
в средневековье много слез, причем их не стесняются проливать
публично; в тоталитарном обществе слезы льются только тайно.
Жиз
...Закладка в соц.сетях
