Жанр: Философия
Введение в философию истории
...нь человека в тоталитарном обществе скудна и полна невзгод
и лишений. После периодов некоторого улучшения материальной
жизни тут же наступает резкое ухудшение, а то и голод,
во время которого гибнут миллионы людей'. Города перенаселены,
потеря работы грозит голодной смертью. Сельское население,
особенно в коммунистической России, постоянно находится на
грани выживания. Страна окружена врагами и непрерывно готовится
к тяжелой войне. Опасность грозит не только извне, но и
изнутри: бесконечно готовятся заговоры и покушения на вождей,
везде снуют шпионы и вредители, внутренний враг, столь же опасный,
как и внешний, и связанный с ним тысячами нитей, ни на
минуту не оставляет страну в покое. И вместе с тем это время
высоких чувств и постоянного энтузиазма.
Русские художники 30-х гг. спустя полвека вспоминали об этом
времени: "Были и коллективизация, и голод, и Гулаг. Но была и
увлеченность, светлое, радостное восприятие жизни, великая вера
и надежда. Даже у тех, кто пострадал, не было озлобленности и
мести. Не были утрачены еще иллюзии и искренняя вера в их
осуществимость. Конечно, это был спектакль: "Демагогия, возведенная
в степень чувства" (М.Светлев)"^.
В 1932 г. в Москве проходила международная конференция по
психотехнике, одно из последних международных научных мероприятий,
устраивавшихся в СССР до войны. Наблюдая жизнь
Москвы, многие участники конференции задавались вопросом, не
приводят ли такие колоссальные социальные сдвиги к изменениям
в психологии общества, не наблюдается ли угнетенного, подавленного
настроения у большинства людей. На это отвечают, что
наоборот, настроение в основном доброе и даже "болезненно-повышенное"^.
"Это так, - замечают современные авторы, - но
любой психиатр скажет, что уверенность в том, что "нам нет преград
ни в море, ни на суше" и убеждение, что мы со всех сторон
* Герберт Уэллс, посетив Россию в 1920 г., встречался с Лениным и был так
поражен контрастом.между мечтами о будущем индустриальном развитии России и
ужасной бедностью страны, что назвал Ленина утопистом и "кремлевским мечтателем".
Т.Драйзер, посетивший СССР несколькими годами позже, пришел к таким
же выводам. Процесс индустриализации страны прошел в 30-е годы успешно, но
он не только не избавил народ от нищеты, но, напротив, углубил и расширил ее.
2 Огонек. 1990. № 29. С. 16.
^ См.: Отчет И.Шпильрейна о VII Международной конференции по психотехнике
// Социалистическая реконструкция и наука. М., 1932. Вып. 3. С. 208-217.
окружены врагами, - это две фазы маниакально-депрессивного
психоза"^. Социализм не является, конечно, болезнью общества,
точно так же как не является он великим его обманом. "Такое
грандиозное движение, как социализм, в принципе не может быть
построено на обмане. При всем изобилии находящихся на поверхности
демагогических приемов, в глубине такие движения бывают
честными, они прокламируют свои основные принципы явно -
для всех, кроме тех, кто сознательно старается их не слышать"^
Люди социалистического общества убеждены, что они сделали
правильный выбор, и если не их самих, то их детей и внуков ждет
прекрасное будущее. Поскольку Россия - единственная страна,
строящая социализм и преодолевающая бешеное сопротивление
врагов, строители социализма особенно горды своим выбором и
готовы приложить все силы для реализации своей мечты и своих
планов. Даже позднее, в период разложения коммунизма люди
вели себя так, как если бы им выпала большая честь не просто
жить, а осуществлять великое историческое мероприятие^. Жизнь
действительно была похожа на спектакль, в котором каждый выступал
не от себя и исполнял определенную, социально важную
роль. Но это исполнение было искренним, в нем отсутствовало
притворство и была вера в нужность такого спектакля для решения
главной задачи - построения нового общества.
Особенно отчетливо это проявлялось в показательных процессах.
"Когда Сталин говорил, что такого-то надо арестовать, -
вспоминал Хрущев, - то следовало принимать на веру, что это
"враг народа". А банда Берии, хозяйничавшая в органах безопасности,
из кожи лезла вон, чтобы доказать виновность арестованных
лиц, правильность сфабрикованных ими материалов. А какие
доказательства пускались в ход? Признания арестованных. И
следователи добывали эти "признания". Но как можно получить
' Панкратьев О.В., Сокольская А.В. Наука и тоталитаризм (к истории кибернетики)
// Тоталитаризм как исторический феномен. М., j989. С. 316.
^ Шафаревич И.Р. Воплощение социалистического идеала // Слово. 1989.
№ II. С. 52.
з "Как утверждают все наши и признают многие не наши ученые, жители
Ибанска на голову выше остальных, за исключением тех, кто последовал их примеру,
- пишет А.Зиновьев о жителях города, строившего "изм" и очень напоминавших
людей поздней коммунистической России 60-70-х годов. - Выше не по
реакционной биологической природе,.. а благодаря прогрессивным историческим
условиям, правильной теории, проверенной на их же собственной шкуре, и мудрому
руководству, которое на этом деле собаку съело. По этой причине жители Ибанска
не живут в том пошлом устарелом смысле, в каком доживают последние дни на
Западе, а осуществляют исторические мероприятия. Они осуществляют эти мероприятия
даже тогда, когда о них ничего не знают и в них не участвуют. И даже
тогда, когда мероприятия вообще не проводятся" (Зиновьев А. Зияющие высоты.
М., 1990. Кн. 1. С. 9). Иронии, с которой здесь говорится об "осуществлении
мероприятий", конечно же, не было ни в 30-40-е, ни даже в 50-е годы.
от человека признание в преступлениях, которых он никогда не
совершал? Только одним способом - применением физических
методов воздействия, путем истязаний, лишения сознания, лишения
рассудка, лишения человеческого достоинства. Так добывались
мнимые "признания""^ Следователи знали, что обвинения и
признания полностью выдуманы. Они не могли верить тому, что
внешне принимали всерьез. Признавшиеся знали, что следователи
не верят и не могут верить им. Тот, кто режиссировал московскими
процессами, не мог не знать, что именно он сам приказал
создать этот неправдоподобный мир. И тем не менее все удивлялись
подлинности этого фиктивного мира. Полностью никто не
был введен в заблуждение, но никто не говорил во всеуслышание,
что это ложь. "И что еще удивительнее, - пишет Р.Арон, - что
этот окрашенный смертью мир не просто омерзителен или гнусен.
В нем было нечто притягательное. Он оказывал гипнотическое
воздействие, потому что все имело там определенное значение,
ничто не происходило по воле случая. Глубинные силы истории
вступали во взаимодействие с классовыми конфликтами и заговорами
отдельных лиц. Гегелевская диалектика порождала полицейский
кошмар, и каждый пытался разобраться в причинах того,
что творилось в этом трагическом балагане. Никто не осмеливался
сказать так, как много позже говорил Хрущев: "Генеральный
секретарь в результате своей крайней мнительности и подозрительности
даже в маршале Ворошилове видел английского агента""^.
Суть дела была не в особенностях психологии Сталина и не
в его психической болезни. Новому коммунистическому обществу
для его душевного здоровья нужны были постоянная погоня за
врагами и их суровое наказание. И оно все время отыскивало
этих врагов или выдумывало их. Безжалостная расправа над ними
с большим удовлетворением воспринималась обществом. В Средние
века, очевидно, не было ни сатаны, ни его агентов - вездесущих
чертей; не могло быть также людей, попавших под их влияние
или поступивших к ним на службу. Тем не менее такие люди
все время находились. Они подвергались суду, признавались в
своих прегрешениях и сурово наказывались. Если коллективистическому
обществу нужен враг, причем не только внешний, но и
внутренний - а враг ему нужен так же, как нужна ему глобальная
цель, - оно всегда найдет его и подвергнет такому суду, в
ходе которого враг сам признает свои коварные замыслы. Спектакли
с процессами над врагами воспринимались как чрезвычайно
реалистические, потому что они отвечали внутреннему убеждению
тоталитарного общества в существовании многочисленных его
врагов и его постоянной жажде сурового возмездия им.
' Цит. по: Росса А. Анатомия сталинизма. Париж, 1957. С. 10.
^ Арон Р. Демократия и тоталитаризм. С. 228.
Люди, строившие социализм, были убеждены не только в правильности,
но и в единственности своего выбора. Они акцентировали
внимание на тех явлениях, которые поддерживали этот выбор
и вытесняли из сознания все, что плохо согласовалось с ним.
Провалы, возникавшие из-за того, что они отказывались видеть
многие вещи вокруг себя, они заполняли вымыслами так, чтобы
получалась связная картина. Эти вымыслы навязывались идеологией.
Родители, школа, газеты и кино, а потом и телевидение, с
самого детства обрушивали на людей простые объяснительные
максимы и они настолько овладевали их умами, что казались результатами
их самостоятельного мышления или наблюдения: у
нас передовая социалистическая система; она выражает волю людей;
она опирается на марксизм-ленинизм - единственно верное
учение об обществе; у нас мудрые руководители, работающие на
благо своего народа и всего человечества; социалистическое стремление
к успеху совершенно отлично от капиталистической устремленности
к выгоде; уважение к собственности - это уважение к
социалистической, общенародной собственности, никак не похожей
на капиталистическую частную собственность, и т.п. Наиболее
сильный мотив для вытеснения, подчеркивает Э.Фромм, -
это боязнь изоляции и остракизма'.
В 30-40-е и даже в 50-е годы в Советском Союзе не было
людей, не веривших, что в их стране построен социализм - самая
прогрессивная форма человеческого общества и задача заключается
в том, чтобы постепенно переходить к строительству полного
коммунизма. Проект построения совершенного общества представлялся
настолько замечательным, что казались ненужными ника'
"Для человека, насколько он человек - т.е. насколько он превосходит природу
и осознает себя и свою смертность - чувство полного одиночества и обособленности
близко к умопомешательству. Человек как человек боится безумия, а
человек как животное боится смерти. Человеку нужно поддерживать отношения с
другими людьми, обрести единство с ними, чтобы остаться в здравом уме. Эта
потребность быть вместе со всеми другими является сильнейшей страстью, более
сильной, чем желание жить. Боязнь изоляции и остракизма в большей мере, чем
"страх кастрации", заставляет людей вытеснять из сознания то, что является табу,
поскольку его осознание означало бы, что человек не такой как все, особый, и,
значит, он будет изгнан из общества. Поэтому индивид должен закрыть глаза на
то, что группа, к которой он принадлежит, объявляет несуществующим, или принять
за истину то, что большинство считает истинным, даже если бы его собственные
глаза убеждали его в обратном. Для индивида настолько жизненно важна
стадность, что стадные взгляды, верования, чувства составляют для него большую
реальность, чем то, что подсказывают ему собственные чувства и разум... То, что
человек считает правильным, действительным, здравым, - это принятые в данном
обществе клише, и все, что не подпадает под эти клише, исключается из сознания,
остается бессознательным. Нет, пожалуй, ничего такого, во что бы человек не
поверил или от чего бы не отказался под угрозой остракизма, будь она внутренней
или внешней" (Фромм Э. Душа человека. М., 1992. С. 349).
кие утопические эксперименты и сама научная фантастика'. Даже
звучавшая иногда на бытовом уровне и вполголоса критика отдельных
сторон жизни социалистического общества велась с позиции
самого этого общества, с точки зрения более полного и последовательного
воплощения в реальные отношения социалистических
идеалов. Сходным образом в Средние века даже богохульство
выглядело как желание еще более утвердиться в вере^. "Средневековый
человек не выбирал, быть ли ему христианином. Он
рождался и жил в этой атмосфере, но его религиозное поведение,
как правило, было автоматическим"^. Сходным образом, советский
человек не размышлял, верить ли ему в социализм и коммунизм.
Он жил в атмосфере строительства коммунизма, хотя многое
из того, что требовала идеология, делал машинально.
Вера тоталитарного человека слагается из четырех основных
моментов:
- вера в тех, кто нашел правильный путь к обществу будущего;
- вера в тех, кто борется за реализацию общества будущего,
дает блага жизни или лишает их:
- вера в действенность лозунгов, призывов, ритуала;
- вера в антисоциальные разрушительные силы, мешающие
продвижению к обществу будущего.
Можно отметить, что по своей структуре характерная для тоталитарного
общества вера полностью совпадает с верованиями
первобытных племен^. Это показывает, как кажется, что коллективизм
всегда - начиная с примитивно-коллективистического общества
и кончая коллективизмом индустриального общества -
имеет структурно одну и ту же систему веры.
Хорошим примером того, что вера советского человека в свое
общество, в его цель, в коммунистическую партию, ведущую общество
к этой цели, была не показной, а естественной, могут служить
писатели И.Ильф и Е.Петров. В их романах "Двенадцать
' См.: Утопия и утопическое мышление. Антология зарубежной литературы.
М., 1991. С. 4-5. При Сталине плаиомерно и беспощадно уничтожались все формы
утопического эксперимента - от толстовских коммун до кружков эсперантистов.
Существовал фактический запрет на научную фантастику. В частности, книга
И.Ефремова "Туманность Андромеды" смогла выйти в свет только в 1956 г., в
хрущевскую оттепель.
^ Альберико да Романо, потеряв па охоте сокола, спустил свои штаны и показал
Господу зад в знак хулы и поношения. Когда же он возвратился домой, он
пошел и справил нужду на алтарь, на то самое место, где освящалось тело Христово.
Л.П.Карсавин приводит этот факт как свидетельство "жажды веры", боязни
разувериться и поддаться сомнениям, а не как доказательство неверия и всеотрицания
(см.: Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в XII-XIII вв.,
преимущественно в Италии. Пг.-Б. г. С. 42).
" Гуревич А.Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 336.
* См.: Тэрнер В. Символ и ритуал. С. 15.
стульев" и "Золотой теленок" в острой и злободневной форме
описан конкретный период из жизни советского общества:
1927-1931 гг., время утверждения социалистических идеалов.
Романы выразили эпоху в веселой, причем непринужденно веселой
форме. Авторы восторгаются происходящим, их оптимизм непринужден.
Ильф и Петров не притворялись, не насиловали себя,
не вели двойной жизни. Они искренне признавали советскую власть
и в' общем и целом - партийную линию. Петров писал уже после
кончины соавтора: "Для нас, беспартийных, не было выбора - с
партией или без. Мы всегда шли с ней". Эти слова стали популярными,
они выражали общее отношение к партии. Ильф и Петров
безоговорочно восторгались индустриализацией и коллективизацией,
разоблачали вредителей и кулаков, презирали свергнутые
классы и их культуру, охотно поносили "проклятое прошлое"
России. Популярный писатель тридцатых годов Л.Славин, близко
знавший Ильфа и Петрова, рассказал много лет спустя: "Уже
будучи известным писателем, Ильф подарил свою книгу одному
полюбившемуся ему офицеру МГБ и сделал при этом надпись:
"Майору государственной безопасности от сержанта изящной словесности""^
Судя по всему, в дружбе "сержанта литературы" с
майором госбезопасности в 30-е годы не было ничего особенного.
Можно вспомнить, что в старой России не только литераторы, но
даже армейские офицеры не подавали руки жандармским офицерам.
Петров, в частности, вспоминал о себе в конце 30-х годов: "Я
переступал через трупы умерших от голода людей и проводил
дознание по поводу семи убийств. Я вел следствия, так как следователей
судебных не было. Дела сразу шли в трибунал. Кодексов
не было и судили просто - "Именем революции""^. Грозные слова
"Именем революции" произносились, как свидетельствуют источники,
при расстрелах. Можно было послужить в трибунале, а
потом писать веселые фельетоны и романы. В то время подобное
казалось вполне естественным. С.Гехт рассказывал, как он вместе
с Ильфом и Петровым путешествовал на пароходе по строящемуся
Беломорканалу: пояснения по ходу дела давал им начальник
лагеря, а Ильф и Петров "мастерили веселую газету"^.
30-е годы были в Советском Союзе бодрым и веселым временем.
несмотря на все несомненные житейские тяготы этого периода.
О том, что власть внимательно следила за тем, чтобы в эту
атмосферу не вторгались элементы раздумий и грусти, хорошо
говорит история одного портрета Пушкина. Художник М.Чаусовский
работал над этим Портретом около полутора лет, с мая 1936 г.
по январь 1937 г. В марте портрет был выставлен в Доме учителя
' Слово. 1990. № 3. С. 17.
^ См.: Там же. С. 18.
^ Там же.
на Мойке. Все обсуждение выставки свелось к спору о работе
Чаусовского. Художник говорил о поэте так, как это не было
принято в царстве соцреализма - Пушкин на портрете был грустен.
Портрет был запрещен. В марте 1941 г. Чаусовского посадили
в тюрьму за контрреволюционную агитацию. Формально портрет
был не при чем, но художник писал в письме: "... мы оптимисты,
а у меня Пушкин не улыбается. Конечно! Я испытал на
себе участь многих художников, не желающих халтурить... Ежедневно,
ежечасно вставал вопрос - как с семьей прожить день?..
Странным и совершенно невероятным кажется, что в Советском
Союзе масса художников поставлена еще в гораздо более тяжелое
положение, чем был поставлен я, и именно художников, всем существом
своим преданных д^лу и не желающих идти по линии
наименьшего сопротивления. Некоторые из них погибли: Вахромеев,
участник гражданской войны, впоследствии окончивший
Академию художеств - способный художник - долго наведывался
в союз за помощью. Наконец получил 500 рублей от союза
и в тот же день... умер от истощения... Диманд... не вынес материальных
тягот - бросился в Фонтанку. Купцов... повесился...".
Это письмо было написано в 1938 г. В 1942 г. Чаусовскнй умер в
-лагере на севере'-.
Основные факторы, придававшие жизни в тоталитарном обществе
яркость и остроту, были, в общем, те же, что и в средневековом
обществе. Средневековые шествия и процессии были заменены
демонстрациями и митингами, посещения церкви - регулярными
собраниями членов партии и беспартийных, публичные казни
- столь же частыми и жестокими публичными процессами
и т.д. В Средние века каждый третий день был праздником, в
тоталитарном обществе праздники приходились на каждый второй
день. Постоянно разоблачались вредители, в сельском хозяйстве
их число доходило до трети всех работавших. Пойманные
шпионы оказывались одновременно агентами двух, а то и трех
разных стран. Непрерывно готовились и только случайно проваливались
заговоры против вождей. Печать и радио были переполнены
сообщениями о судах над вредителями, шпионами и врагами
народа, о приведении в исполнение смертных приговоров и т.п.
Все это нагнетало атмосферу постоянной опасности и внушало
страх. С другой стороны, непрерывно выдвигались программы
радикального преобразования всех сфер жизни и в первую очередь
народного хозяйства. Планы регулярно перевыполнялись
благодаря трудовому энтузиазму масс. В самых разных областях
демострировались чудеса сверхвысокой, превышающей человеческие
возможности производительности труда. Росли ряды добро'
См.: Тушин А. Александр Сергеевич 37-го // Московский комсомолец. 1995.
6 июня.
вольных парашютистов, танкистов, ворошиловских стрелков и т.д.
Народ готовился к предстоящей жестокой, но победоносной войне:
"Малой кровью на чужой территории...". Все лучшее в культуре
и спорте постоянно оказывалось в стране, строящей самое
передовое в мире общество. Дети разоблачали вражеские происки
своих родителей и сажали их в тюрьму. Простые люди обнаруживали
неожиданную глубину души. Впереди всех были члены партии
во главе со своим вождем, являвшимся одновременно и любимым
вождем всего народа.
Удивительно, как мало нового придумало в сравнении со Средними
веками тоталитарное общество для оживления жизни, придания
ей ощущения динамизма, яркости и остроты. Однако старые
приемы на почве индустриального общества приобретали новый
размах и особую силу. Еще активней, чем в старые времена,
гротеск становился нормой видения.
Упрощенная манера мотивации
Коллективистическое общество заметно тяготеет к формализму,
отрыву формы от содержания и абсолютизации ее. Внешнее,
жесткое, формальное правило едва ли не целиком определяет жизнь
и деятельность коллективистического человека, его отношение к
миру и к другим людям. Формализм проистекает из ощущения
предназначенности всех вещей заранее определенным целям, из
очерченности всякого представления незыблемыми границами. В
социальной сфере такие границы устанавливаются прежде всего
господствующей идеологией, твердыми авторитетами и непререкаемой
традицией.
"Как смертные, так и повседневные грехи подразделяются в
соответствии с жесткими правилами, - пишет Й.Хёйзинга о средневековом
обществе. - Правовое чувство непоколебимо, словно
стена; оно ни на мгновение не испытывает сомнения: преступника
судит его преступление, как гласит старинная поговорка, выражающая
принцип судопроизводства"^. Всеобъемлющий формализм
стимулирует веру в неукоснительное воздействие произнесенного
слова, что в позднее Средневековье проявляется в благословениях,
заговорах, в языке судопроизводства. "Составленное по всей
форме ходатайство содержит в себе нечто величественное, торжественно-настоятельное,
вроде тех пожеланий, которые звучат в
сказках"^.
Аналогичным образом обстоит дело и в тоталитарном обществе,
где жестким, чисто формальным образом расписаны права и
обязанности всех индивидов, процедуры проведения коллектив'
Хёйзита И. Осень Средневековья. С. 261.
2 Там же. С. 263.
ных мероприятий, прикрепления людей к трудовым коллективам,
проступки и наказания за них. Правовое чувство здесь так же
непоколебимо и не знает сомнений. Когда в августе 1936 г. было
опубликовано обвинительное заключение по делу группы Зиновьева
- Каменева, еще до суда пресса начала широкую кампанию
с требованием "Смерть предателям!" На собраниях рабочих на
заводах, в партийных организациях принимались резолюции, требовавшие
расстрела, и их тут же перепечатывали во всех газетах.
"Многие из тех, кто жил в России в эти годы, - пишет А.Буллок,
- свидетельствуют, что огромное большинство советских граждан,
не только рабочие и служащие, но и интеллигенция, верили,
что арестованные и подсудимые действительно были врагами народа,
готовившими заговор"^. Сам термин "враг народа" выступал
как то заклинание, действие которого должно сказаться немедленно
и неукоснительно.
С формализмом как следованием форме и правилу связан широко
распространенный в коллективистическом обществе идеализм
- уверенность в том, что каждый возникший вопрос должен
получить идеальное решение. Для этого нужно только познать
правильное соотношение между частным случаем и общими истинами,
устанавливаемыми принимаемой доктриной. Само это соотношение
выводится, когда к фактам прилагаются формальные правила.
Вторжение общества во все сферы жизни индивида, включая
его личную и интимную жизнь, расписанность и регламентация
всех сфер человеческой деятельности, следование традициям
и авторитетам позволяли всегда надеяться, что какой бы необычной
ни казалась проблемная ситуация, всегда найдутся общие истины
и универсальные правила, с помощью которых будет найдено
ее разрешение. И оно будет не просто хорошим, а лучшим из
лучших, т.е. идеальным.
Такое истолкование процедуры решения конкретных проблем
так или иначе ведет к казуистике - применению к отдельным
частным случаям общих догматических положений. "Так решаются
не только вопросы морали и права; казуистический подход
господствует, помимо этого, и во всех прочих областях жизни"^.
Й.Хёйзинга говорит это о средних веках, но это верно и в отношении
всякого коллективистического общества. Решение возникающих
проблем преимущественно на основе твердо установленных
правил придает коллективистической культуре важный игровой
характер: коллективистическая жизнь разворачивается как универсальная,
охватывающая все общество игра, слагающаяся из
частных, относящихся к разным областям и относительно самостоятельных
игр.
' Булмк А. Гитлер и Сталин. Т. 2. С. 77.
^ Хёйзинга И. Осень Средневековья. С. 259.
Из всеобщего формализма вытекает типичная для коллективизма
донельзя упрощенная манера мотивации. "В любой ситуации,
в любом случае взаимосвязи усматриваются лишь немногие
черты, которые, однако, страстно преувеличиваются и
ярко расцвечиваются; изображение отдельного события постоянно
являет резкие и утяжеленные линии примитивной гравюры
на дереве"^. Эта простота предлагаемых объяснений, опора
их не на целостный анализ ситуации, а лишь на выделение немногих,
бросающихся в глаза и привычных ее черт свойственна
не только средневековому обществу, но и в еще большей мере
тоталитарному обществу. Для объяснения всегда бывает достаточно
одного-единственного мотива, и лучше всего самого общего
характера, наиболее непосредственного или самого грубого.
В итоге почти всегда получается, что объяснение всякого
случая готово как бы заранее, оно дается с легкостью и с готовностью
принимается на веру.
"Для бургундцев мотив убийства герцога Орлеанского держится
на всего лишь одной причине: король попросил герцога Бургундского
отомстить за измену королевы с герцогом Орлеанским. Причина
грандиозного восстания в Генте - по мнению современников, из-за
формулировок посыпания - признается вполне достаточной"^.
В 1936 г. Бухарин в очередной раз поверил Сталину и попросил
прощения у Пленума Центрального Комитета партии. Однако
это его не спасло от яростных обвинений. Бухарин заявил: "Я
лгать на себя не буду!", на что Молотов ответил: "Не будете признаваться
- этим и докажете, что Вы фашистский наймит, они
же в своей прессе пишут, что наши процесс
...Закладка в соц.сетях
