Жанр: Философия
Введение в философию истории
...ы провокационные.
Арестуем - сознаетесь!"^. Удивительный аргумент: если сознаешься,
то шпион, если же не сознаешься, то тем более шпион. И
еще один аргумент, уже "к палке": все арестованные сознаются.
В 1927 г., когда проходил съезд партии, храбрый кавалерийский
командир времен гражданской войны Д.Шмидт, в черной
кавказской бурке и каракулевой папахе набекрень, встретил Сталина,
когда тот выходил из Кремля, и набросился на него с ругательствами,
угрожая своей саблей когда-нибудь обрезать Генеральному
секретарю уши. Инцидент был скоро забыт, но не Сталиным.
В 1937 г. Шмидт был арестован, последовали месяцы допросов,
избиений, пыток, в конце концов Шмидт сломалс^ и согласился
подписать показания. Но его показания так и не понадобились:
он был расстрелян без всяких церемоний 20 мая 1937 г. В
атмосфере чрезвычайно упрощенной мотивации иногда можно было
обойтись вообще без приведения каких-либо мотивов^.
* Там же. С. 263.
^ Там же.
^ См.: Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 2. С. 85.
* См.: Там же. С. 89.
Последний показательный процесс происходил в марте 1938 г.
Обвинительное заключение перечисляло весь набор преступлений
против революции: от шпионажа и убийства до планов расчленения
страны, свержения советской власти и восстановления капитализма.
Для Бухарина придумали совершенно новое, очевидно
нелепое обвинение: то, что он был ближайшим соратником Ленина,
послужило поводом инкриминировать ему замысел убить Ленина
двадцать лет назад, а заодно Свердлова и Сталина^. Обвинители
не утруждали себя поисками особо убедительных доводов.
Один и тот же человек мог быть обвинен в том, что он является
одновременно английским, немецким и японским шпионом.
И.Смирнова, участвовавшего в революции 1905-1906 гг. и в гражданской
войне, сослали в 1927 г., а в 1933 г. посадили в тюрьму.
Когда на суде Смирнов справедливо возразил, что он вряд ли мог
руководить каким-либо заговором, сидя в тюрьме, Вышинский
отмахнулся от него, сказав, что это "наивное" утверждение, что
был обнаружен тайный код, при помощи которого Смирнов мог
поддерживать связь с другими заговорщиками. И хотя никакого
кода и никаких иных доказательств связи не было представлено,
все равно это доказывало, что он мог поддерживать связь^. Если в
судебных делах, где речь шла о жизни и смерти человека, доказательства
могли быть столь легковесными, то можно представить
себе их весомость в других, менее серьезных делах.
Столь же легковесной была мотивация в нацистской Германии, и,
что самое поразительное, она с готовностью принималась на веру.
Даже в марте 1945 г. Гитлер продолжал повторять ритуальные
ссылки на секретное оружие, которое немедленно преобразит войну.
Шпеер, посетивший в это время западную Германию, был поражен,
узнав, что члены партии, как перед этим министры, а теперь
фермеры в Вестфалии, все еще верили, что "у фюрера что-то
в запасе, и в последний момент он эти воспользуется. И тогда
наступит поворотный пункт. Он допустил врага так глубоко в
нашу страну, чтобы тот попал в западню"^. Аналогичные разговоры
о "западне", в которую Сталин якобы намеренно завлек немцев,
были в ходу в России осенью 1941 г., когда страна находилась
на грани краха.
Любимой фигурой для Гитлера был император Фридрих Великий.
Его портрет был единственным украшением апартаментов фюрера
в бункере, где он закончил свою жизнь. Гитлера зачаровывала
параллель между собственным положением и положением Фридриха
в 1762 г., когда тот был разгромлен, окружен и собирался покончить
жизнь самоубийством. Тогда в последний момент вмешалось
^ Там же. С. 97.
2 Там же. С. 72-73.
3 Там же. С. 531.
провидение - внезапно умерла русская царица Елизавета и ее наследником
стал царь Петр III, ярый поклонник германского императора,
- и Фридрих был спасен. "Подобно великому Фридриху, -
говорил Гитлер, - мы ведем борьбу с коалицией, а коалиция, запомните,
не есть что-то стабильное, она существует по воле горстки
людей. Если бы получилось так, что Черчилль вдруг исчез, все бы
переменилось в мгновение ока"^ Это зыбкое рассуждение по аналогии
казалось Гитлеру - и не только ему - чрезвычайно убедительным
и поддерживало его веру в благоприятный исход событий до
самого последнего момента.
Легковерие
Поразительное легкомыслие и легковерие средневекового человека
Й.Хёйзинга объясняет формализм средневековой жизни, ее чрезвычайной
напряженностью, а также влиянием повышенной возбудимости
и легко разыгрывающегося воображения людей той эпохи.
Это легкомыслие может даже внушить впечатление, что они вообще
не имели никакой потребности в реалистическом мышлении. Легковерием
и отсутствием критицизма проникнута каждая страница средневековой
литературы^ "Там, где разъяснение каждого случая всегда
наготове, дается с такой легкостью и тотчас же берется на веру, с той
же необычайной легкостью выносятся и неправильные суждения.
Если мы согласимся с Ницше, что "отказ от ложных суждений сделал
бы жизнь немыслимой", то тогда мы сможем именно воздействием
этих неверных суждений частично объяснить ту интенсивность
жизни, какою она бывала в прежние времена. В периоды, требующие
чрезмерного напряжения сил, неверные суждения особенно должны
приходить нервам на помощь. Собственно говоря, человек Средневековья
в своей жизни не выходил из такого рода духовного
кризиса; люди ни на мгновение не могли обходиться без грубейших
неверных суждений, которые под влиянием узкопартийных пристрастий
нередко достигали чудовищной степени злобности"^.
Легкомысленным и легковерным является не только средневековый
человек, но и всякий коллективистический человек. Индивиды
тоталитарного общества мало уступают в легковерии средневековому
человеку, психологию которого нередко сравнивают
с детской, имея в виду ее наивность и неустойчивость.
Легковерие советского человека хорошо отразил Л.Фейхтвангер
в книге "Москва, 1937". Сам он приехал в Россию с явным и,
как говорят, небескорыстным, намерением поддержать коммунистический
режим, но та легкость, с которой советские люди под'
Там же. С. 533.
^ Хейзита И. Осень Средневековья. С. 265.
з Там же. С. 264.
хватывали все обвинения, звучавшие на процессе Радека - Пятакова,
его удивила.
Почему, кроме признаний самих обвиняемых, на процессе не было
представлено никаких доказательств? "Если имелись документы и
свидетели, спрашивают сомневающиеся, то почему же держали эти
документы в ящике, свидетелей - за кулисами и довольствовались
не заслуживающими доверия признаниями? ... Это правильно, отвечают
советские люди, на процессе мы показали некоторым образом
только квинтэссенцию, препарированный результат предварительного
следствия... Нас интересовала чистка внутриполитической атмосферы.
Мы хотели, чтобы весь народ, от Минска до Владивостока,
понял происходящее. Поэтому мы постарались обставить процесс
с максимальной простотой и ясностью. Подробное изложение
документов, свидетельских показаний, разного рода следственного
материала может интересовать юристов, криминалистов, историков,
а наших советских граждан мы бы только запутали таким чрезмерным
нагромождением деталей. Безусловное признание говорит им
больше, чем множество остроумно составленных доказательств"*. Из
этого легковесного объяснения можно понять только, что важным
был не столько суд с его дотошным разбирательством и взвешиванием
доводов "за" и "против", а чисто политическая, пропагандистская
акция, где простота и ясность важнее убедительных доказательств.
Создается также иллюзия, что для специалистов мог бы
быть проведен и полноценный суд, если бы они этого пожелали.
Совершенно очевидно, однако, что никакого иного суда - с полным
изложением необходимых доказательств - конечно же, не предусматривалось.
Слушание дела продолжалось два дня, в течение которых
Вышинский благополучно провел подсудимых через отрепетированные
признания. Через сутки было объявлено, что приговор
приведен в исполнение, что осужденные подавали на апелляцию, но
им было отказано.
"Свое нежелание поверить в достоверность обвинения сомневающиеся
обосновывают ... тем, что поведение обвиняемых перед судом
психологически необъяснимо. Почему обвиняемые, спрашивают эти
скептики, вместо того, чтобы отпираться, наоборот, стараются превзойти
друг друга в признаниях. И в каких признаниях? Они сами
себя рисуют грязными, подлыми преступниками. Почему они не защищаются,
как делают это обычно все обвиняемые перед судом?
Почему, если они даже изобличены, они не пытаются привести в
свое оправдание смягчающие обстоятельства, а, наоборот, все больше
отягчают свое положение?"^. Советские люди отвечают на это:
"На предварительном следствии они были настолько изобличены
* Фейхтвангер Л. Поездка в Москву 37-го года. Пером очевидца // В мире
книг. (М.) 1989. № 8. С. 48.
2 Там же. С. 50.
свидетельскими показаниями и документами, что обсуждение было
бы для них бесцельно. То, что они признаются все, объясняется тем,
что перед судом предстали не все троцкисты, замешанные в заговоре,
а только те, которые до конца были изобличены. Патетический
характер признаний должен быть в основном отнесен за счет перевода.
Русская интонация трудно поддается передаче, русский язык в
переводе звучит несколько странно, преувеличенно, как будто основным
тоном его является превосходная степень"^. Странное -
для современного слуха - объяснение, хотя нет оснований считать,
что Фейхтвангер что-то добавляет от себя. Во-первых, советские люди
слушали признания обвиняемых не в переводе, а, во-вторых, эти
признания и по-русски звучали чрезвычайно патетично. К примеру,
Зиновьев в таких словах подводил на предыдущем процессе итог
своей деятельности: "Мой дефективный большевизм превратился в
антибольшевизм, и я через троцкизм пришел к фашизму. Троцкизм
- это разновидность фашизма, и зиновьевщина - разновидность
троцкизма"^.
Принять политический спектакль за суд можно было только по
чрезмерной наивности и легковерию. Фейхтвангер, хотя он и старался
ко всему увиденному в России относиться благосклонно и
благодушно, выразил все-таки сомнения по поводу суда. Коммунистическая
власть настолько .была уверена, что советскому человеку
никакие сомнения на этот счет - тем более сомнения иностранца
- не покажутся основательными, что позволила опубликовать
особое мнение Фейхтвангера в советской прессе. "Я должен
признаться, - писал он, - что, хотя процесс меня убедил в
виновности обвиняемых, все же, несмотря на аргументы советских
граждан, поведение обвиняемых перед судом осталось для
меня не совсем ясным... Основные причины того, что совершили
обвиняемые, и главным образом основные мотивы их поведения
перед судом западным людям все же не вполне ясны. Пусть большинство
из них своими действиями заслужило смертную казнь,
но бранными словами и порывами возмущения, как бы они ни
были понятны, нельзя объяснить психологию этих людей. Раскрыть
до конца западному человеку их вину и искупление сможет
только великий советский писатель"^. Даже н,а это робкое сомнение
советские люди реагировали резко отрицательно. Один советский
писатель, явно не великий, сказал: "Фейхтвангер не понимает,
какими мотивами руководствовались обвиняемые признаваясь.
Четверть миллиона рабочих, демонстрирующих сейчас на Красной
площади, это понимают"^.
' Там же.
^ Цит. по: Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 2. С. 76.
^ Фейхтвангер Л. Поездка в Москву 37-го года. С. 50.
* Там же.
212
Западному человеку, гораздо менее легковерному, чем советские
люди, процесс Радека-Пятакова показался совершенно непонятным.
Это вынужден признать и сам Фейхтвангер, хотя и не
без оговорок насчет растущей советской демократии и непосредственной
угрозы войны. "Однако ответить на вопрос, какие причины
побудили правительство выставить этот процесс на свет, пригласив
на него мировую прессу и мировую общественность, пожалуй,
еще труднее, чем ответить на вопрос, какими мотивами руководствовались
обвиняемые. Чего ждали от этого процесса? Не
должна ли была эта манифестация привести скорее к неприятным,
чем к благоприятным последствиям? Зиновьевский процесс
оказал за границей очень вредное действие: он дал в руки противникам
долгожданный материал для пропаганды и заставил поколебаться
многих друзей Союза. Он вызвал сомнение в устойчивости
режима, в которую до этого верили даже враги. Зачем же
вторым подобным процессом так легкомысленно подрывать собственный
престиж?"^. Угроза войны только частично отвечает на
этот вопрос; советская демократия явно не имеет к нему никакого
отношения. Процесс был затеян прежде всего для внутреннего употребления
и рассчитан на впечатлительного и легковерного советского
человека. В этом плане процесс вполне удался, о чем в частности,
говорят многотысячные демонстрации по его завершении. Процесс
был рассчитан и на тех на Западе, кто с симпатией относился к
советскому коммунистическому режиму. Но здесь был совершен важный
просчет: то, что собственные граждане восприняли как очевидное,
у западного человека вызвало большие сомнения.
В закрытом докладе Хрущева XX съезду КПСС своеобразное
советское восприятие политических процессов 30-х годов объяснялось
чисто по-советски: введением в оборот нового термина "враг
народа". "Сталин ввел понятие "враг народа". Этот термин сразу
освобождал от необходимости всяких доказательств идейной неправоты
человека или людей, с которыми ты ведешь полемику: он давал
возможность всякого, кто в чем-то не согласен со Сталиным, кто был
только заподозрен во враждебных намерениях, всякого, кто был только
оклеветан, подвергнуть самым жестоким репрессиям, с нарушением
всяких норм революционной законности. Это понятие "враг
народа" по существу уже снимало, исключало возможность какойлибо
идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным
вопросам даже практического значения"^. Это - наивное объяснение:
прежде, чем понятие "враг народа" смогло зазвучать как боевой
клич и призыв к скорой расправе с подозреваемыми, в стране должна
была сложиться атмосфера осажденной крепости, которой угрожает
не только внешний враг, но и состоящий у него на службе и
1 Там же. С. 51.
^ Цит. по: Бумок А. Гитлер и Сталин. Т. 2. С. 71.
еще более коварный внутренний враг, и должно было сформироваться
общественное мнение, с легкостью и энтузиазмом воспринимающее
призывы вождей. Вводя новое понятие, Сталин только подытожил
тот процесс создания агрессивного и вместе с тем легковерного
общества, который шел, начиная с Октябрьской революции.
Ленин говорил о "врагах революции" и "врагах социализма", в изменившихся
условиях Сталин стал говорить о "врагах народа". Но
если Россию времен Ленина его понятия делили на две непримиримые
и почти равные части, то в 30-е годы и последующие сталинское
"враг народа" воспринималось уже как противопоставление ничтожной
группки предателей всему огромному народу.
Еще до понятия "враг народа" в советской России сложилось
понятие "вредители". Вредители виделись всюду: они взрывали заводы,
затопляли шахты, портили станки, распространяли слухи о
голоде и т.п^ "Вредители" проложили дорогу "врагам народа".
Легковерие коллективистического человека является его интегральной
характеристикой, не сводимой к каким-то частным моментам
его существования. Оно связано со всепроникающим формализмом
коллективистической жизни, ее крайней напряженностью, интенсивностью
и остротой, с повышенной возбудимостью коллективистического
человека и общества в целом, с их легко разыгрывающимся
воображением и т.д. С другой стороны, этот человек живет с
мечтой и надеждой. Он ощущает себя не только в настоящем, но и в
будущем. Он является переходным человеком, его ноги стоят на неудобной
почве земного мира, но голова уже окутана опьяняющим
туманом нового, умозрительного мира. Именно с этой переходностью
коллективистического человека связано в конечном счете его
удивительное, прямо-таки детское легковерие.
О легковерии современных россиян, медленно и с трудом расстающихся
с коллективистической психологией, выразительно
говорят такие два факта.
Один из политических лидеров в ходе избирательной кампании
наобещал столько, что, как тут же подсчитали специалисты,
для выполнения всех его щедрых обещаний потребовалось бы уве'
В январе 1933 г. вышло постановление Центрального комитета, объяснявшее
плохую работу обобществленного сельского хозяйства исключительно вредительством
и заговорами: "Антисоветские элементы в ряде районов, где они еще не
разоблачены и не разгромлены, охотно идут в колхозы, даже восхваляют колхозы
для того, чтобы создать внутри колхозов гнезда контрреволюционной работы. В
ряде колхозов заправляют делами хорошо замаскированные антисоветские элементы,
организуя там вредительство и саботаж". Во вредительстве обвинялся в среднем
каждый третий служащий в сельском хозяйстве. В сентябре 1930 г. было
объявлено о судах над наиболее опасными вредителями, обвиненными в том, что
они были организаторами голода и агентами империализма. Был проведен суд над
вождями "Трудовой крестьянской партии", обвиненными во вредительстве, и т.д.
(см.: БумокА. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 324).
личить расходную часть бюджета примерно в двенадцать раз. Несмотря
на такой откровенный популизм и обещание едва ли не
каждому того, в чем он больше всего нуждается, партия этого
политика получила наибольшее число мест в Государственной думе.
В течение 1993-1994 гг. примерно треть российских семей пострадала
от финансовых афер: вкладывая деньги под обещанные,
нереально высокие проценты, они не получили не только процентов,
но и самих вкладов. Обманутые вкладчики организовали сначала
локальные организации, а затем общероссийскую ассоциацию
за возвращение вкладов и наказание жульнических компаний.
Все кончилось ничем или почти ничем. Треть вкладчиков
имела высшее образование, половина вкладчиков возложила всю
ответственность на государство^.
Грехи и проступки
Для коллективистического общества характерно резкое разграничение
преступления и проступка, гораздо слабее выраженное
в индивидуалистическом обществе.
В Средние века это было разграничение преступления и греха.
Преступлениями занималось мирское право, оно почти не касалось
побуждений преступника, был важен лишь факт противоправного
деяния. Кара назначалась независимо от душевного состояния и намерений
виновного. Грех же представлял собой интериоризированный
проступок, затрагивающий внутреннее состояние индивида.
Поэтому грех оставался грехом и в том случае, когда имело место
одно побуждение, а поступка не последовало. От грешника, в отличие
от преступника, требовалось обязательное признание и раскаяние.
Наказание, налагаемое на грешника, важным образом зависело
от искренности его признания и глубины его раскаяния^.
Сходным образом, в тоталитарном обществе, стремящемся поставить
под контроль не только действия индивида, но и движения его
души, важное значение придавалось осуждению не только преступных
нарушений существующих законов, но и тех проступков, или
прегрешений, которые, быть может, прямо законов не нарушали, но
не отвечали принятым партийным, хозяйственным, бытовым нормам
и традициям. От совершившего проступок, особенно от члена
правящей партии, требовалось чистосердечное признание, подобное
средневековой исповеди. Это признание носило, как правило, публичный
характер: оступившийся каялся перед своим коллективом в
допущенном грубом промахе или даже в одном намерении совершить
что-то предосудительное с точки зрения партийной этики, норм
"тоталитарного общежития" и т.п. Малейшая фальшь в исповеди
' См.: Известия. 1995. 18 нояб.
^ См.: ГуревшА.Я. Проблемы средневековой народной культуры. С. 59.
перед коллективом сурово осуждалась, кающийся не мог прибегнуть
к умолчанию и не сообщать того, что могло бы быть направлено
против него самого. Непременным элементом сообщения о проступке
должно было являться искреннее раскаяние в содеянном или только
замышлявшемся. Особенно настойчиво требовала от своих членов
покаяния и раскаяния тоталитарная партия. Член партии не мог,
однако, совершить преступление: если ему инкриминировалось преступное
действие, партия, дававшая разрешение на возбуждение уголовного
дела, а нередко и на само предварительное расследование,
исключала провинившегося из своих рядов. Подсудимый мог быть
только беспартийным, и поскольку преступником человека может
назвать только суд, оказывалось, что ни одного преступника среди
членов правящей партии не было. Учитывая это, а также то, как
искреннее каялись оступившиеся члены партии перед своими партийными
комитетами и партийными собраниями, можно было поверить,
что партия если и не ум, то по меньшей мере честь и совесть
своей эпохи. В сходном смысле духовенство и монашество являлись
когда-то честью и совестью своей, средневековой эпохи.
Средневековые наказания за грехи "нередко не ограничивались
молитвой, постом и бдениями. Кающемуся предписывался сон в воде,
в крапиве или на рассыпанной на полу скорлупе орехов, в холодной
церкви и даже в могиле вместе с трупом"'. Основная идея наказания
за грехи предполагала воздействие на душу грешника посредством
страданий, причиняемых его телу. "Принцип античной медицины:
"противоположное исцеляется противоположным" последовательно
применяется к грешнику: гордыню нужно сломить смирением, жадность
излечить милостыней, безделье - прилежанием в труде, болтливость
наказывается обетом молчания, прелюбодеяние - воздержанием,
обжорство и пьянство - постом"^. Этот же принцип применялся
и в тоталитарном обществе, хотя перечень грехов в нем был
несколько иным. Греховность также понималась здесь как "болезнь",
как нечто "напавшее" на человека извне: она считалась или результатом
тлетворного влияния современного разлагающегося индивидуалистического
общества, или пережитком, "родимым пятном", доставшимся
в наследство от старого общественного строя. Предполагалось,
что само по себе тоталитарное общество и его идеология не
создают никакой почвы для греха. Как и в Средние века, жестокость
и физическое насилие при наказании за грехи не считались чем-то
необычным и негуманным.
Перечни конкретных грехов средневекового и тоталитарного общества
различаются. Это естественно, поскольку первое является
умеренно коллективистическим и религиозным обществом, второе
- жестко коллективистическим и атеистическим обществом. К тому
' Там же. С. 60.
2 Там же. С. 61.
же первое относится к земледельческо-промышленнои эпохе с ее грубыми,
иногда еще варварскими нравами, второе принадлежит к индустриальной
эпохе с ее более утонченными и просвещенными обычаями.
Но характерно, что в своей глубинной сущности средневековые
и тоталитарные грехи совпадают: они представляют собой мятеж
духа против ведущих идей общества и мятеж тела против духа.
В Средние века смертными грехами являются выступления индивидуального
разума против Бога и потворствование тем физиологическим
и эмоциональным импульсам, которые не согласуются с религиозной
идеологией. В тоталитарном обществе к непростительным проступкам
относятся выступления против основных идей и ценностей
этого общества и несоблюдение в практической жизни и деятельности
высоких требований тоталитарной идеологии и этики.
Иерархия средневековых грехов была разработана в V в. Иоанном
Кассианом и пересмотрена в следующем веке Григорием Великим.
Самым большим грехом является гордыня, затем по нисходящей
линии идут тщеславие, слабость, уныние, гнев, жадность,
прелюбодеяние, чревоугодие. Григорий Великий вслед за гордыней
ставит похоть, или неумеренность. Производными от каждого
из смертных грехов являются остальные грехи, оцениваемые как
менее тяжкие.
В тоталитарном обществе самым тяжким грехом также является
гордыня - противопоставление своего мнения и своих убеждений
господствующей идеологии, правящей партии или своему коллективу.
Самым большим партийным проступком считалось образование в
партии фракций и течений, участие в какого-либо рода оппозиции.
Это была непомерная гордыня - противопоставлять себя и узкий
круг своих единомышленников коллективному разуму партии.
Уже в 1921 г. Ленин заявил: "... для оппозиции теперь конец,
крышка, теперь довольно нам оппозиций!", а Х съезд коммунистической
партии принял резолюцию "О единстве партии". Эта
резолюция объявляла о роспуске всех групп с индивидуальной
платформой, таких как "Рабочая оппозиция" и "Демократические
централисты", под страхом немедленного исключения из партии.
В последней статье резолюции, не оглашавшейся вплоть до
января 1924 г., Центральному комитету предписывалось "применять
в случаях нарушения дисциплины или возрождения или поощрения
фракционности все меры партийных взысканий вплоть
до исключения из партии", что относилось также и к членам самого
Центрального комитета. Запрет на фракционность в партии неукоснительно
проводился в жизнь уже с первых дней, после его
принятия: до трети членов партии было либо исключено, либо
подверглось партийной чистке уже в первые два года. Когда лидеры
"рабочей оппозиции" не пожелали отказаться от права иметь
собственное суждение и даже воззвали к Коминтерну, они снова
были подвергнуты осуждению со стороны Ленина, а часть из них
была исключена из партии. "Полемика тех лет, как правило, строилась
на двух основных обвинениях, - пишет А.Буллок о жизни
коммунистической партии в середине 20-х годов. - Каждая оппозиционная
группа, стоило ей только почувствовать, что ее вынуждают
перейти в оборону и что поражение близко, начинала обвинять
партийное руководство в бюрократизации и нарушении принципов
внутрипартийной демократии. В качестве контробвинения
выдвигалось обвинение в фракционности, которая согласно коммунистическому
учению являлась самым тяжким преступлением"'.
Тоталитарная партия исключает "гордыню", т.е. противопоставление
индивидуального или группового мнения идеологии и
политике партии, по той же причине, по которой гордыня оказывается
высшим смертным грехом средневекового общества. Бог не
только всемогущ, но и всеведущ
...Закладка в соц.сетях
