Жанр: Философия
Введение в философию истории
... школы. В 1948 г. Сталин помогает Т.Д.Лысенко
редактировать его доклад "О положении в биологической
науке", в котором ниспровергаются традиции вейсманизма-менделизма
и утверждаются "мичуринские" взгляды. В этом же году
член политбюро А.А.Жданов читает свой знаменитый доклад о
художественной литературе. В 1950 г. Сталин радует советский
интеллектуальный мир своим энергичным вмешательством в область
лингвистики и разгромом учения Н.Я.Марра о языке'.
Н.С.Хрущев находит время, чтобы снова поддержать "выдающегося
селекционера" Лысенко в его борьбе с генетиками: у Лысенко
больше орденов, чем у всех генетиков вместе взятых. В начале
60-х годов Хрущев громит абстракционизм и модернизм в искусстве
и разъясняет художникам суть социалистического реализма.
Авторитарное тоталитарное мышление постоянно путает авторитет
должности с авторитетом знания. Это напоминает случай со
св. Игнатием Лойолой, основателем Ордена иезуитов, который в
известном письме к португальским отцам церкви потребовал, чтобы
они "подчинили свой разум вышестоящему лицу", т.е. деонтическому
авторитету.
Можно отметить, что авторитарность была характерна для коммунистического
мышления не только в Советском Союзе, но и за
его рубежами. Французский философ Л.Альтюссер в книге "Читая
"Капитал"" попытался восстановить марксистский интегризм
после десталинизации и относительного успеха неокапитализма.
Р.Арон с иронией пишет, что все познания того, что представляют
собой экономические или политические системы в индустриальных
обществах, Альтюссер черпает исключительно из перечитывания
трудов Маркса. "Как член компартии, Альтюссер, подобно
своим предшественникам, должен выражать собственные мысли
цитатами из сочинений Маркса. Его метод - метод теологов -
заключается в том, что выбираются определенные тексты Маркса
и делается смелое заявление о том, что Маркс сам не вполне понял
подлинный смысл и значение совершенной им научной революции.
Как философия альтюссеризм занимается прежде всего
истолкованием "Капитала""^.
' Летом 1949 г., вслед за триумфом Лысенко, советская Академия наук приня-'
ла резолюцию, что учение Марра следует считать "единственной материалистической
марксистской теорией языка".
^ Арон Р. Мнимый марксизм. М., 1993. С. 200-201.
Гитлер одновременно со Сталиным понял, что широкое общественное
движение, ставящее перед собой радикальные цели и опирающееся
во многом на веру, должно иметь свою Библию. В июле
1924 г., находясь в тюрьме, он начал диктовать свою первую книгу
- первый том "Майн кампф", вышедшую в свет уже в следующем
году. Второй том он надиктовал чуть позднее и опубликовал в
1926 г. Так называемую "Вторую книгу" он надиктовал своему издателю,
но опубликована она была только в 1961 г.; спустя много
лет после краха нацизма она не привлекла особого внимания.
Подобно Ленину и Сталину, Гитлер презирал интеллигенцию,
но хотел создать себе авторитет глубокого мыслителя и добавить
теоретическую ауру к тому образу фюрера, призванного провидением
вождя миллионов немцев, который он настойчиво создавал.
Сталин не был первым, он шел за Марксом и Лениным, и потому
настойчиво проводил идею, что он - не оригинальный мыслитель,
а лишь заслуживающий доверия интерпретатор и продолжатель
марксистско-ленинской традиции. Гитлер как основатель нового
движения настойчиво подчеркивал и преувеличивал свою
оригинальность. Однако, как отмечает А.Буллок, "нетрудно показать,
что его мировоззрение во всех деталях совпадает с тем,
что писали мыслители девятнадцатого века и порубежья веков,
просто до него никто не компилировал эти идеи подобным образом"^.
"Майн кампф" распродавалась плохо даже среди членов
нацистской партии (до победы партии в 1930 г.). К началу 29-го
года было продано 23 тысячи экземпляров первого тома и 13 тысяч
- второго. Многие из купивших нашли, что книга очень трудна,
и не дочитали ее до конца. Но, как и в случае "Вопросов
ленинизма" Сталина и в особенности "Краткого курса", это не
играло существенной роли. Важно было уже то, что Основная
книга, излагающая теоретические основы нового массового, энтузиастического
движения, существовала. Задачей армии идеологов
было истолковать ее применительно к разнообразным конкретным
ситуациям и вывести из нее лозунги, понятные всем. По поводу
такого рода Основной книги Д.Уатт справедливо заметил:
"Конечно, смысл ее можно изложить в нескольких словах... Но
сложность и неясность составляют ее достоинство, ибо свидетельствуют
о глубине мысли вождя... о его умении ставить вопросы,
которые не по плечу его последователям, в чем они признаются
сами... Такая книга должна существовать, и этого довольно"^.
"Все люди должны быть обучены новому мировоззрению, а
позже, если будет необходимо, и принуждены к нему", - писал
' Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 174.
^Цит. по: Там же. С. 173.
Гитлер в "Майн кампф". В нацистской Германии так и произошло,
и особую роль в утверждении этого нового мировоззрения и
внутренне присущего ему авторитарного мышления сыграла "Майн
кампф" - "книга, которая, по сути, не имеет себе равных по
омерзительности языка, общего тона и, более всего, содержания"^.
Коллективистическое мышление невозможно без авторитетов:
оно начинает с цитирования авторитетных источников и заканчивает
ссылками на них. Представитель нормальной науки сходным
образом немыслим без соответствующей парадигмы. Т. Кун хорошо
иллюстрирует эту особенность мышления нормального, руководствующегося
парадигмой научного сообщества на примерах из
истории физической оптики^. Современные учебники физики утверждают,
что свет представляет собой поток фотонов, т.е. квантово-механических
сущностей, которые обнаруживают некоторые
волновые свойства и в то же время некоторые свойства частиц.
Исследование протекает соответственно этим представлениям, задающим
общие его рамки. Данное понимание света имеет, однако,
очень недолгую историю. До того как оно было развито Планком,
Эйнштейном и другими в начале нашего века, в учебниках по
физике говорилось, что свет представляет собой распространение
поперечных волн. Это понятие являлось выводом из парадигмы,
восходившей в конечном счете к работам Юнга и Френеля по
оптике, относящимся к началу XIX в. Однако и волновая теория
была не первой, которую приняли почти все исследователи оптики.
В течение XVIII в. парадигма в этой области основывалась на
"Оптике" Ньютона, который утверждал, что свет представляет
собой поток материальных частиц. В то время физики стремились
обнаружить давление световых частиц, ударяющихся о твердые тела;
ранних же приверженцев волновой теории это вовсе не занимало.
Смена парадигмы - это смена того авторитета, которым руководствуется
нормальный ученый, определяя как основные линии
своего конкретного исследования, так и его общие рамки.
Ранее уже указывалось, что мышление членов тоталитарной
партии является подчеркнуто авторитарным. Как раз в первую
очередь от них авторитарность распространяется на все то общество,
во главе которого встает такая партия. Можно отметить также,
что авторитарный характер имеет также мышление людей,
оказавшихся элементами так называемой высокоорганизованной
массы. З.Фрейд, излагая представления Ле Бона о такой массе,
пишет: "Так как масса в истинности или ложности чего-либо не
сомневается и при этом сознает свою громадную силу, она столь
Там же. С. 174.
^ Кун Т. Структура научных революций. С. 29.
5. А. А. Ивин
же нетерпима, как и подвластна авторитету. Она уважает силу,
добротой же, которая представляется ей всего лишь разновидностью
слабости, руководствуется лишь в незначительной мере. От
своего героя она требует силы, даже насилия. Она хочет, чтобы
ею владели и ее подавляли, хочет бояться своего господина. Будучи
в основе своей вполне консервативной, она испытывает глубокое
отвращение ко всем новшествам и прогрессу и безграничное
благоговение перед традицией"^. Это описание особенностей человека
массы является одновременно описанием своеобразия психологии
и мышления члена тоталитарной партии, который еще
более остро, чем человек массы, чувствует свою принадлежность
к скрепленному железной дисциплиной партийному сообществу,
сознающему свою громадную силу, нетерпимому и слепо следующему
за своими авторитетами.
Подводя итог обсуждению авторитарности мышления коллективистических
обществ и сообществ, выделим некоторые характерные
черты коллективистического авторитета.
Прежде всего, какова бы ни была обсуждаемая социальная
проблема, всегда предполагается, что у авторитета есть ее решение.
Нужно только тщательно, без личных и групповых пристрастий
проанализировать его взгляды и найти ответ.
Далее, у авторитета нет и не может быть внутренних противоречий.
Он всегда рассуждает последовательно и не отступает от
однажды принятой точки зрения. Единственное, что он может
сделать, - это конкретизировать свою позицию применительно
ко вновь возникшим обстоятельствам.
У авторитета нет внутренней эволюции идей. С молодости и до
самой смерти он развивает одну и ту же систему идей, ничего не
отбрасывая и ничего кардинально не меняя. Нет расхождений
между Ветхим и Новым Заветом, между Евангелием и посланиями
апостолов и т.д. Нет различий между молодым Марксом и
зрелым Марксом, между ленинским учением о партии начала века
и после победы Октябрьской революции и т.д.
Авторитет никогда не используется в полном объеме, далеко не
все написанное или сказанное им привлекается к обсуждению конкретных
вопросов. В ходу, как правило, достаточно узкий, "канонический"
круг цитат из авторитета. Не все работы Маркса
были опубликованы в Советском Союзе, ряд его идей систематически
замалчивался, а некоторые его работы вообще были поставлены
под строгий запрет: например, "Секретная дипломатическая
история XVIII в.", весьма критичная в отношении традиции рус'
Фрейд 3. Массовая психология и анализ человеческого "Я" // По ту сторону
принципа удовольствия. М., 1992. С. 264.
ского государства. Так называемое "Полное собрание сочинений"
Ленина было полным только по названию. В широком практическом
использовании были сборники цитат: "Ленин о культуре",
"Ленин о литературе", "Маркс, Ленин, КПСС о государстве"
и т.п.
Если авторитетов несколько, то они вполне согласуются друг с
другом. Они никогда не вступают в полемику и тем более не противоречат
друг другу, они только развивают, дополняют и конкретизируют
сказанное ранее другими авторитетами.
Авторитет допускает, однако, разные истолкования. Каждый толкователь
авторитета стремится дать свою и непременно "более точную"
реконструкцию его мыслей. На деле такая реконструкция обычно
оказывается новой конструкцией, навязыванием авторитету своего
собственного видения предмета, выискиванием у авторитета ответов
на те вопросы, над которыми он, возможно, никогда не задумывался.
Задача толкователя - не столько доказать истинность своего
толкования вопроса, сколько продемонстрировать сообразность этой
трактовки общей позиции авторитета.
Необходимо отметить, что "культ авторитета" не всегда лишает
коллективистического теоретика известной самостоятельности
и даже оригинальности. Дело отчасти в неизбежной неопределенности
авторитета в плане ответов на те вопросы, которые перед
ним прямо не вставали, что дает возможность разных его истолкований,
а отчасти в постоянном изменении способа истолкования
его идей. Экзегеза иногда употребляется для подтверждения позиции
авторитета, но чаще - для авторитетного подтверждения
ее автора.
В заключение можно отметить, что существовала норма, в соответствии
с которой работы классиков марксизма-ленинизма должны
были указываться в списке использованной литературы не в
обычном алфавитном порядке, а перед началом такого списка^
Традиционализм и консерватизм
Для коллективистического мышления в высшей степени хйрйктерны
ретроспективноеть и традиционализм. Лучшее подтверждение
доктрины, полагает коллективистический теоретик, - ее
несомненные прошлые успехи. Само прошлое берется при этом
лишенным конкретности, сложности и противоречий. Ему прида*
См., к примеру: Кон И. Введение в сексологию. М., 1989. В "Списке литературы",
приводимом здесь и включающем 370 работ, первые три места занимают
работы Маркса, Энгельса и Ленина; четвертыми идут "Материалы XVII съезда
КПСС" и только после этого начинается алфавитный порядок.
ется форма немногих, но отчетливо видимых и никогда не прерывающихся
линий. "Чем древнее традиция, тем она подлиннее, чем
подлиннее, тем истиннее" - такова максима не только средневекового,
но и всякого коллективистического сознания.
Под традициями понимаются только традиции самого коллективистического
общества, активно изобретаемые и внедряемые им
в жизнь. Все устоявшиеся формы поведения, верований и т.п.,
существовавшие до установления такого общества, сурово подавляются
и изгоняются им. Средневековое общество не мирилось ни
с какими языческими или античными традициями, все его традиции
должны были быть традициями христианской культуры. Если
какая-то дохристианская традиция все-таки сохранялась, ее старались
перестроить и переосмыслить в новом, средневековом духе.
Точно так же обстояло дело с традициями в тоталитарном обществе.
Коммунистические и нацистские традиции не имели ничего
общего с традициями дореволюционной России и донацистской
Германии. Старые церковные праздники, ставшие национальными,
трактовались презрительно и изгонялись, как пережитки прошлого,
на обочину социальной жизни. Традиционные формы общения
людей заменялись новыми, коллективистическими по своей
сути формами. Даже старые вкус и мода замещались новыми,
несущими определенную идеологическую нагрузку.
Возникновение коллективистического общества - это всегда
резкий разрыв в истории народа, и это непременный разрыв со
всеми старыми его традициями.
В Средние века все устоявшееся, завоевавшее в жизни прочное
место, все, что обрело определенную форму, считается правильным.
Оно не обязательно закрепляется в нормах права, но охраняется
традицией, обычаем и в большинстве случаев этого вполне
достаточно. Само право мыслится как старинное, авторитет его
подкрепляется ссылкой на старину. "Нововведение не осознавалось
как таковое, и вся законодательная деятельность проходила
преимущественно в форме реставрации старинного права, нахождения
и уточнения обычаев отцов и дедов. Право той эпохи было
ориентировано на прошлое. Высокая оценка старины характерна
для всех сфер средневековой жизни^.
Предание, или традиция, истолковывается как фактор, поправляющий
"писаные законы" на основе утвердившихся в текущей
жизни новых правил и норм поведения. "Мы видим, - писал,
например, патриарх Никифор, - что даже писаные законы теряют
значение вследствие того, что получают силу отличные от них
* ГуревичА.Я. Категории средневековой культуры. М., 1973. С. 154.
132
предания и обычаи. Обычай укрепляет, ибо дело сильнее слова.
Что такое закон, как не писаный обычай? Равно как и обычай
опять же есть неписаный закон"*.
Средневековый человек благоговейно относится к прошлому.
В нем он видит идеальное состояние общества и стремится его
возродить или к нему возвратиться. Древность какого-то установления
рассматривается как несомненное свидетельство в его пользу.
Обновление понимается как реставрация, прогресс - как возвращение
к прошлому.
Сходным образом обстоит дело и в коммунистическом обществе.
Но поскольку оно существовало совсем недолго, речь шла не о
"многовековых традициях", а о "революционных традициях" и
обновление понималось как возвращение к таким традициям. В
коммунистическом обществе новые поколения живут как бы бок о
бок со всеми теми, кто устанавливал и упрочнял это общество.
Отсюда обилие памятников героям революции и гражданской войны,
несчетное число улиц Ленина - Сталина - Дзержинского,
серия городов, названных по имени: Киров, Жданов, Калинин и
т.п.
Имеется вместе с тем важное различие между средневековым и
коммунистическим традиционализмом,. В средневековом обществе
традиция - это связь поколений, предание и историческая память.
В коммунистическом обществе история - не столько последовательность
и связь поколений, сколько поле действия непреложных
исторических законов. Признания и почитания заслуживает
не просто то, что освящено веками, а лишь то, что шло в
русле этих законов, способствовало приближению и установлению
коммунистического общества. "... Вся история России, включая
и XIX век, должна служить введением к Октябрю и его двум
героям", - пишет Г.П.Федотов по поводу изданного в 1937 г.
"Краткого курса истории СССР"^. Само название этого учебника
вызывает недоумение: как можно говорить об истории Советского
Союза в XIX в. и в более ранние века, если он возник только в
XX в. ? Из курса истории ученик узнает о Ледовом побоище, но не
узнает, что им руководил князь Александр Невский (он не упоминается,
по-видимому, потому, что был канонизирован церковью).
' Цит. по: Бычков В.В. Малая история византийской эстетики. Киев, 1994.
С. 226. Никифор приводит такой пример на тему отношения писаных правил и
традиции. Грамматические правила представляются предельно стабильными и абсолютными.
Но даже "грамматики, если случается, что слово в тексте отклоняется
от господствующего правила и пишется иначе, согласно установившемуся обычаю,
ссылаются на предание, считая его правилом правил" (Там же. С. 227-228).
^ Федотов Г.П. Как Сталин видит историю России? // Вопросы философии.
1990. № 8. С. 157.
"Краткий курс истории СССР" - не социологическая схема, но
и не история. "Правильно было бы ее назвать, - пишет Г.П.Федотов,
- конспектом агитатора. Самая тема ее - в сущности,
история русской революции. Непосредственно революции (с 1905 г.)
посвящена половина книги. И большая часть первой половины
занята революционными движениями и бичеванием старой России.
Само собой разумеется, что история революции трактуется
как история Сталина. Даже здесь искажена вся историческая перспектива.
Жестоко расправляется автор с народничеством, эсеры
и меньшевики с самого начала предатели, как и все сподвижники
Ленина первого призыва. Несчастный школьник и не догадается о
роли Троцкого в революции. Вся военная сторона ее отдана Сталину,
который неизменно сопровождает Ленина. С 1905 г. имя
Ленина почти ни разу не употребляется без его спутника. "Ленин
и Сталин" соответствуют чете "Маркс и Энгельс". Только эта четверка
и заслужила отдельные большие портреты в учебнике истории
СССР"^. Завершается книга портретами партийных вельмож
1937 г., что справедливо кажется Г.П.Федотову большой неосторожностью.
Удивительное непонимание коммунистической традиции обнаруживает
Н.А.Бердяев. Он убежден, что "социализм ищет и находит
народную волю, обладающую истинным содержанием, праведную,
святую волю"^. Что же представляет собой эта "народная
воля", якобы возводимая социализмом на пьедестал? "Народ есть
великое историческое целое, - пишет Н.А.Бердяев, - в него
входят все исторические поколения, не только живущие, но и умершие,
и отцы, и деды наши. Воля русского народа есть воля тысячелетнего
народа, который через Владимира Св. принял христианство,
который собирал Россию при великих князьях московских,
который нашел выход из Смутной эпохи, прорубил окно в
Европу при Петре Великом, который выдвинул великих святых и
подвижников и чтил их, создал великое государство и культуру,
великую русскую литературу. Это не есть воля нашего поколения,
оторвавшегося от поколений предыдущих. Сомнение и самоутверждение
современного поколения, превозношение его над
умершими отцами и есть коренная ложь демократии. Это есть
разрыв прошлого, настоящего и будущего, отрицание вечности,
поклонение истребляющему потоку времени. В определении судьбы
России должен быть услышан голос всего русского народа,
' Федотов Т.П. Как Сталин видит историю России? // Вопросы философии.
1990. № 8. С. 156-157.
^ Бердяев Н.А. Демократия, социализм и теократия // Новое средневековье.
М., 1991. С. 17.
всех его поколений, а не только поколения живущего. И потому в
волю народа, в общую волю, органическую волю входят историческое
предание и традиция, историческая память о поколениях,
отошедших в вечность"^. Утверждение, что социализм позитивно
относится к "святой и праведной" народной воле, принявшей христианство,
выдвинувшей великих святых и подвижников, просто
абсурд. Такой же абсурд, как и утверждение Н.А.Бердяева, что
"утопический социализм Сен-Симона и научный социализм Карла
Маркса одинаково выступают с религиозными притязаниями".
История и связь поколений интересуют коммунизм только в той
мере, в какой она приближала его собственное становление. Коммунистическая
традиция не покоится на воле "всех поколений
русского народа", а берет из его истории только то, что, как ей
кажется, ее поддерживает и подтверждает. Эта традиция является
совершенно новой. Она устанавливается даже не на века, а, как
считает коммунизм, на тысячелетия. Всю предшествующую историю
она презрительно именует "предысторией" и выстраивает ее
так, чтобы оказался достигнутым новый синтез - Маркса и Дмитрия
Донского, Ленина и Петра Великого, Сталина и Ивана Грозного.
Как средневековый, так и тоталитарный коллективизм постоянно
стремится действовать только в русле традиций, первый - в
русле средневековой христианской традиции, второй - в русле
коммунистической или нацистской традиции. Коллективизму не
свойственна тяга к реформам, к введению новшеств^. Даже просто
нестандартизированное поведение вызывает в коллективистическом
обществе осуждение окружающих. Коллективистический человек
поставлен в твердо определенные рамки, его деятельность
всесторонне регламентирована традицией и правом, он хорошо
знает, как ему следует поступать в каждом конкретном случае.
Имея детализированный сценарий поведения, человек охотно доверяется
ему, поскольку следование установившимся образцам,
реализация общепринятого регламента - без всяких отступлений
от него - расценивается как несомненная моральная доблесть и
не кажется стесняющей индивида.
Ю.М.Лотман подчеркивает специфическое отношение Средних
веков к традициям и установившимся на их основе правилам. В
' Там же.
^ "Не сдвигай с места камней, которые установил твой отец... - настаивает
монах V в. Винцент Леринский. - Ибо если новшества надобно избегать, то древности
следует держаться; если новое нечисто, то старое учение свято". (Цит. по:
ГуревичА.Я. Категории средневековой культуры. С. 154.) Эта рекомендация остается
в силе и для тоталитарного общества, с той единственной оговоркой, что его
"древность" весьма относительна.
романтическом сознании XIX в. правила - удел пошлости, и они
легко выполнимы. В средневековом понимании норма - это то,
что недостижимо, это лишь идеальная точка, на которую устремлены
побуждения. Соответственно меняете^ и создатель правил:
для романтика - это толпа, для средневекового сознания - это
или откровение или харизматик (церковь как собор святых)^.
Таким образом, следование правилу, освященному многовековой
традицией, для средневекового человека является делом чести
и доблести, ибо это стремление к тому идеалу, к которому можно
приближаться, но которого нельзя достигнуть. "Картина усложняется
еще и тем, - замечает Ю.М.Лотман, - что средневековая
жизнь - многоступенчатая лестница, и между идеальным осуществлением
правил - уделом героев - и столь же идеальным
полным их нарушением - поведением дьявола - существует протяженная
лестница, которая более всего приближается к реальной
жизни"^.
Все это можно сказать и о человеке тоталитарного общества,
для которого реализация правила (коммунистического или нацистского),
освященного пусть не многовековой, но очень стойкой и
жесткой традицией, является "делом чести и доблести". С традиционализмом
тоталитарного мышления связано и обилие героев у
коммунистов и нацистов и памятников этим героям: это образцы
борьбы за установление и укрепление нового общества, примеры
идеального осуществления его правил.
Из спекулятивности, авторитарности и традиционализма коллективистического
мышления - вытекает ряд его своеобразных
черт, находящихся в резком диссонансе с индивидуалистическим
мышлением. В их числе: консерватизм, отказ от новаторства,
комментаторство, дидактизм и др.
Консерватизм коллективистического мышления проявляется
многообразно. Больше всего оно озабочено безусловной сохранностью
ядра доктрины, лежащей в основе мировоззрения и миропонимания
коллективистического общества или сообщества. Неприкосновенными
считаются и все ее детали, но в условиях постоянно
изменяющейся действительности отдельными частностями
приходится жертвовать. Консерватизм распространяется и на обсуждаемые
проблемы: их круг должен быть ограниченным и устойчивым,
сами они должны быть только переформулировкой
вопросов, которыми задавался еще авторитет. Коллективистический
теоретик консервативен и по своей психологии: его раздражает
всякая попытка ввести в круг обсуждения темы, не затрагивав'
Си.: ЛотманЮ.М. Культура и взрыв. М., 1992. С. 81-82.
2 Там же. С. 83.
шиеся ранее и не освященные традицией. Он подозрительно относится
даже к попыткам перефразировать старое содержание, изложив
его другим языком.
Главную массу населения Европы Средних веков составляли
сельские жители. Образ жизни их был всецело подчинен рутине,
а кругозор до крайности ограничен. "Консерватизм, - пишет
А.Я.Гуревич, - неотъемлемый признак этой среды. Новое она
встречает настороженно, с подозрением и недоверием. Ибо новое
чревато нарушением того равновесия, которое представлялось
идеальным состоянием во всех областях, в том числе и в духовной,
и о сохранении которого ревностно заботились. Поэтому рядовые
слушатели проповедей и церковных легенд не ожидали от
своих пастырей оригинальности мысли и были неспособны ее оценить.
Интеллектуальное удовлетворение изощренная в чтении
публика получала как раз от слушания вещей уже привычных и
известных. Познание в средневековую эпоху вообще в значите
...Закладка в соц.сетях
