Жанр: Философия
Введение в философию истории
...рутся как
единое целое, сложившееся как бы сразу.
Средневековая культура глубоко авторитарна и в своей основе
и в деталях. Она отправляется от твердо установленной парадигмы
- религиозной доктрины - и стремится в своем истолковании
и понимании мира ни на шаг не отступить от нее. "Схоласт"
как ученик и последователь немыслим без "авторитета" учителя и
праведника^.
' "Для средневековья, в отличие о+ современности, - пишет Л.П.Карсавин,-
характерно отсутствие определения разума в "эволюционном" смысле. СредневеАвторитарное
мышление проникает во все сферы средневековой
культуры. Чтобы подвигнуть кого-то к раскаянию, апеллируют
не к общему понятию нравственно похвального или предосудительного
действия, а перечисляют соответствующие примеры из
Библии. Чтобы предостеречь от распутства, вспоминают все подходящие
случаи, обсуждаемые и осуждаемые древними. Для всякого
жизненного происшествия всегда находятся аналоги, технические
случаи и соответствующие примеры из Священного Писания,
истории и литературы'.
В серьезных доказательствах всегда прибегают к ссылкам на
авторитетные источники в качестве исходного пункта и надежной
поддержки. "... каждое из двенадцати предложений "за" или "против"
отказа в повиновении авиньонскому папе, которыми в 1406 г.
церковный собор в Париже внес свой вклад в продолжение схизмы,
основывалось на Священном Писании. Ораторы-миряне, так
же как и клирики, выискивают свои тексты из одних и тех же
источников"^.
Как писал когда-то Ж.Кондорсе, в Средние века "речь шла не
об исследовании сущности какого-либо принципа, но о толковании,
обсуждении, отрицании или подтверждении другими текстами
тех, на которые он опирался. Положение принималось не потому,
что оно было истинным, но потому, что оно было написано
в такой-то книге и было принято в такой-то стране и с такого-то
века. Таким образом, авторитет людей заменял всюду авторитет
разума. Книги изучались гораздо более природы и воззрения древних
лучше, чем явления вселенной"^. В основе своей эта критика
идет в русло общего отношения Просвещения к Средним векам.
Ж.Кондорсе, конечно, прав, подчеркивая авторитарный характер
средневекового мышления. Однако он излишне прямолинейно
разграничивает "авторитет разума" и "авторитет людей", истолковывая
последний как противостоящий разуму. Подобно многим
ковье верит в абсолютную истинность даваемых разумом "определений" идеи, в
подлинную ее постижимость и осуществляемость, вместе с "дурной бесконечностью"
отвергая всякую относительность своих "форм". Поэтому по природе своей
оно явственнее тяготеет к норме, традиции, авторитету, чем не опознавшая в "дурной
бесконечности" своего авторитета современность" (Карсавин Л.П. Культура
средних веков. Общий очерк. Пг., 1918. С. 205). Л.П.Карсавин не мог тогда еще
предполагать, что в самом скором времени "современность", отвергающая авторитарное
мышление, станет в России "новым средневековьем" (Н.Бердяев) и установит
новые, еще более жесткие, чем в Средние века, авторитеты.
' См. в этой связи: Хёйзиша И. Осень -Средневековья. Гл. 17. См. также:
БициллиП.М. Элементы средневековой культуры. Гл. 1.
^ Хейзиша И. Осень Средневековья. С. 253.
^ Кондорсе Ж.А. Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума.
М., СПб., 1909. С. 126.
другим критикам средневековой авторитарности, Ж.Кондорсе не
видит, что она нередко носила - особенно в позднем Средневековье
- формальный характер: под видом добросовестного истолкования
авторитетных суждений средневековый теоретик излагал
свои собственные воззрения. Формализм был общей чертой средневековой
культуры, он сказывался также на ее авторитетах.
О самом выдающемся представителе средневековой философии
- Фоме Аквинском Б.Рассел пишет: "Он не занимался исследованием,
результат которого нельзя знать заранее. До того,
как он начинал философствовать, он уже знал истину: она провозглашена
католической верой. Если он может найти по видимости
рациональные аргументы для некоторых областей веры -
тем лучше; если же не может, ему требуется всего навсего вернуться
вновь к Откровению. Но отыскание аргументов для вывода,
данного заранее, - это не философия, а система предвзятой
аргументации"^. Здесь опять-таки верная мысль об авторитарности
средневекового мышления излагается в излишне категоричной
форме, в частности без учета того важного аспекта, что во время
св. Фомы ссылки на авторитет сделались уже в значительной мере
формальными, так что опора на один и тот же круг авторитетных
источников (или даже выдержек из них) могла стать отправной
точкой в создании двух принципиально разных теоретических конструкций.
Кроме того, философия в коллективистическом обществе
не может не быть авторитарной, независимо от того, служит
она теологии или же идеологии. Св.Фома с его "системой предвзятой
аргументации" был только человеком своей эпохи. Ставить
его "на одну доску с лучшими философами Греции или Нового
времени", как это делает Б.Рассел^, вряд ли правомерно.
Древнегреческая философия и философия Нового времени -
философии индивидуалистических обществ; философия коллективистического
общества должна оцениваться по собственным меркам.
Философ такого общества "не ставит своею целью, как платоник
Сократ, следовать повсюду, куда его может завести аргумент"^.
Но из этого не стоит делать вывод, что в этом философе
"мало истинного философского духа"^.
Убедительность авторитетных источников определяется, по
мнению средневекового теоретика, их древностью и несомненными
прошлыми успехами. Самой древней является Библия, представляющая
единственный в своем роде "полный свод всех воз*
Рассел Б. История западной философии. М., 1959. С. 481.
^ Там же.
^ Там же.
* Там же.
можных истин" (Ориген), сообщенных человеку Богом и сохраняющих
свое значение на все времена. В Библии есть ответы на
все вопросы, задача заключается в том, чтобы расшифровать, раскрыть
и разъяснить сказанное в ней. После Библии наибольшим
авторитетом обладает патристика, прямая воспреемница апостольской
традиции. Созданная патристикой философия - первая по
времени в христианстве - на всем протяжении Средних веков
служит прообразом всякого философствования, его классическим
образцом. "...Средневековый философ постоянно обращается за
подтверждением всех своих мнений к библейскому или патриотическому
авторитету, непрерывно цитирует христианскую классику,
переписывая нередко вместо доказательства целые страницы
Древних текстов. Степень подобия своего мнения мнением древних
есть для него степень истинности этого мнения"^.
Авторитарность была присуща не только средневековой теологии
и философии, но и всей средневековой теоретической литературе,
в особенности церковной. "В отличие от литературы Нового
времени литература средних веков подчинялась строгому этикету,
господству тем и клише, переходивших из одного сочинения в
другое на протяжении длительного времени; в наличии "общих
мест" и привычной, знакомой топики средневековые авторы видели
достоинство, но не в коей мере не недостаток. Ориентация на
авторитет и традицию порождала огромную "избыточность" информации,
однако "неинформативными" сочинения средневековой
письменности представляются лишь с современной точки зрения,
которая превыше всего ценит оригинальность и ищет новой
информации. Средневековый автор, равно как и его читатель,
несомненно, находил удовлетворение в повторении знакомых истин
и формул, в нагнетании явных и скрытых цитат, в бесконечных
вариациях на раз навсегда заданную тему"^.
Если все основное в теологии, философии и других областях теоретизирования
уже сказано, остается не "что" творить, а "о чем"
толковать. Превращение классики, этого, по выражению А.Пушкина,
"ближайшего к душе ума", из активного субъекта бытия в застывшую
икону замораживало творческий импульс средневекового
схоласта. Его уделом становились интерпретация и комментарий.
' Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. Латинская патристика.
М., 1979. С. 910. "Первые попытки обосновать христианское мировоззрение
философскими или, во всяком случае, логическими средствами принадлежат так
называемым апологетам... Вместе с апологетами мы вступаем в философскую эпоху,
где оригинальность мысли будет считаться главным пороком, а ее логическая
убедительность, соотнесенность с авторитетом и иконографическая точность - главными
достоинствами..." (Там же. С. 55).
^ ГуревичА.Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981. С. 30-31.
Неприкрыто авторитарным является и тоталитарное мышление.
Наиболее активные дискуссии среди коммунистов развернулись
в 20-е годы, после смерти Ленина. По своему стилю эти дискуссии
напоминали, замечает А.Буллок, "богословские диспуты с их бесконечным
жонглированием цитатами из Библии"^. Маркс вооружил
своих учеников знанием непреложных законов общественного
развития. С тех пор как марксизм в 90-х годах прошлого столетия
впервые появился в России, коммунистическая партия, до революции
1917 г. чрезвычайно склонная к раздорам, постоянно
вела споры по поводу применения этих законов в русских условиях.
Арбитром, призванным разрешать эти споры, всегда являлся
Маркс, цитатами которого были переполнены работы Ленина,
Троцкого, Бухарина и других партийных теоретиков. Поскольку
теоретически никаких споров не должно было быть, любая иная
точка зрения считалась антимарксистской ересью и ее следовало
искоренять. Особенно ожесточенная полемика вспыхнула после
смерти Ленина, когда началась ^орьба за власть над партией, и
значит над страной, между его преемниками. "Все дискуссии, -
замечает А.Буллок, - имели одну общую отличительную черту:
доказывая эффективность своей позиции для практического решения
всех проблем, и та и другая сторона стремилась, прежде
всего, подчеркнуть, что она находится на правильном пути с точки
зрения марксистской идеологии. Как сказал в 1929 г. сталинец
Лазарь Каганович: "Предательство в политике всегда начинается
с ревизии теории""^.
Хитрее других в этой ситуации оказался Сталин. Он понял,
что мало просто стать во главе партии, надо оказаться новым партийным
лидером, вождем, пришедшим на смену Ленину, а для
этого необходимо продолжить не только практическую, но и теоретическую
работу последнего. "Для того, чтобы получить право
называться наследником Ленина, выйдя таким образом победителем
в борьбе за власть, - пишет Р.Такер, - Сталин должен был
утвердиться в положении верховного лидера, что было возможно
при завоевании особого политического авторитета в глазах большевиков.
Ему необходимо было доказать, что он в состоянии играть
роль главного партийного идеолога и мыслителя-марксиста,
т.е. ту роль, которую до него играл Ленин"^. В глазах тоталитарной
коммунистической партии, пропитанной с момента своего возникновения
авторитарным мышлением, новым ведущим партий'
Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 229.
2 Там же. С. 226.
^ Цит. по: Там же.
ным идеологом мог стать только тот, кто в теории ни на шаг не
отходил бы от сказанного Лениным. "Сталин вышел из этого положения
очень ловко. Хотя, подобно всем большевикам, он часто
цитировал Маркса и Энгельса, на роль марксиста-теоретика он не
претендовал и не предпринимал никаких собственных попыток
внести свой собственный вклад в развитие марксистской теории...
Сразу же после смерти Ленина хлынул поток статей, посвященных
памяти покойного вождя. Сталин предпринял нечто для него
новое - прочел курс лекций "Вопросы ленинизма" в Свердловском
университете - в Высшей школе партийных чиновников, а
затем переделал эти лекции в книгу с таким же названием. Его
выступления были, как правило, косноязычны, писания беспомощны.
Их можно было критиковать за излишнюю сосредоточенность
на догматической стороне мышления Ленина в ущерб его
жизненности, яркости и гибкости... Тем не менее в этом труде
было впервые предпринято то, что более тонко мыслящие партийные
теоретики не сделали, посчитав, что это ниже их достоинства:
то было первое краткое (менее, чем на ста страницах) популярное
и систематическое изложение ленинских идей, скрупулезно проиллюстрированное
цитатами... Хитрость Сталина выразилась прежде
всего в своевременности этого издания, а также в его ориентации
на партийцев "ленинского призыва", т.е. на новое поколение
партийных работников, людей малообразованных, которые находили
работы Ленина очень трудным и малопонятным чтением и
которые поэтому ухватились с жадностью за это общедоступное
сочинение, авторитет которого подкрепляло и то, что его автор
занимал пост генерального секретаря"^. Главная хитрость Сталина
заключалась, конечно, в том, что он ни на шаг не отошел от
сказанного Лениным и предстал перед читателем не как оригинальный
и глубокий мыслитель, а только как усердный и кропотливый
истолкователь и популяризатор ленинских идей. В атмосфере
авторитарного коммунистического мышления это был единственно
верный ход. "Использование Сталиным ленинских цитат
для укрепления собственного положения было неоднократно подвергнуто
критике его противниками... Но Сталин не отступился
от своих претензий и продолжал узурпировать Ленина в качестве
своего идеологического наставника"^.
Другим примером того, как атмосфера авторитарного мышления
была удачно использована Сталиным, являются дискуссии по
поводу возможности построения социализма в одной стране. Тео'
БумокА. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 226-227.
^ Там же. С. 228.
рия "перманентной революции" была выдвинута Троцким во время
революции 1905 г. Эта теория отрицала промежуток между
антифеодальной (демократической) и антикапиталистической (социалистической)
фазами революции и утверждала неизбежность
перехода от фазы национальной к фазе интернациональной: начавшись
в России, революция должна была непременно выйти за
ее границы. Ленин долгое время отклонял формулировку Троцкого,
но в 1917 г. согласился с тем, что революция в России добьется
успеха, только если вслед за нею вспыхнет интернациональная
революция: "Для окончательной победы социализма... усилий
одной страны, особенно такой отсталой крестьянской страны, как
Россия, недостаточно, для этого требуются усилия пролетариата
нескольких развитых стран"^. По существу Ленин позаимствовал
теорию Троцкого, выдав ее за свою.
Положение о "возможности победы социализма в одной, отдельной
стране, в частности в России" было выдвинуто Сталиным
и было его весомым вкладом в дискуссию о будущем Советского
Союза. Однако Сталин употребил все усилия для того, чтобы отказаться
от своего авторства. Он приписал эту идею Ленину, для
чего потребовалась фальсификация высказываний как Ленина,
так и Троцкого. Это было, по выражению Р.Даниэлса, "доказательство
посредством манипуляции текстами, при которой правильность
утверждений авторитета не подвергается сомнению, но
одновременно никак не учитывается то, что этот авторитет действительно
имел в виду"^. Отказавшись от авторства, Сталин получил
возможность резко противопоставить "ленинизм", включающий
веру в возможность построения социализма в одной, отдельно
взятой стране, "троцкизму", преподносимому как пораженческая,
антиленинская линия. Но столь же важным для Сталина было
то, что он сумел предстать перед партийными массами не как самостоятельный
теоретик, способный выдвигать радикально новые
идеи, что вряд ли было бы оценено позитивно, а как "верный
ученик и продолжатель дела Ленина".
Сталин был признан теоретиком и идеологом партии не за собственные
идеи, а за простое переложение и комментирование идей
Ленина.
Если последнее слово всегда принадлежит авторитету, всякая
дискуссия вырождается в войну цитат. А.Буллок пишет о выступлении
Сталина на партийной конференции осенью 1926 г.: "Сталин
не пожалел сил, чтобы сделать свои доводы убедительными,
то и дело ссылаясь на авторитет Ленина, но ему пришлось выдер'
Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 42. С. 95.
2 Цит. по: Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 233.
жать труднейшую из битв, в которой главным орудием противников
было цитирование. Троцкий процитировал недвусмысленное
ленинское заявление о том, что "полная победа социалистической
революции в одной стране немыслима", Сталину ничего не оставалось,
как отразить удар, попытавшись, причем весьма неубедительно,
провести грань между "победой социализма" и "полной
победой социализма". Тем не менее, в своей заключительной речи
он, бесспорно, сумел добиться решительной победы, побив оппозицию
ее же собственным оружием"^.
Особую роль в укреплении авторитарного коммунистического
мышления и расширении сферы его действия сыграла подготовленная
в середине 30-х годов "История Всесоюзной коммунистической
партии (большевиков)", более известная под названием
"Краткий курс". Работа над этой книгой началась в 1935 г. по
указанию Сталина. Первый вариант совершенно его не удовлетворил,
и он составил в 1937 г. тезисы новой книги, к которым
приложил список тех своих статей и речей, которые следовало
использовать как несомненные источники. Сталин активно редактировал
и исправлял второй вариант и, если верить активно распространявшимся
слухам, сам написал заново целый идеологический
раздел "О диалектическом и историческом материализме".
Этот раздел, излагающий азы марксистско-ленинской философии,
был инороден для книги, посвященной истории партии, но, как и
предвидел Сталин, он сыграл исключительную роль в навязывании
тоталитарного мышления советскому обществу и прежде всего
общественным наукам. "Согласно "Краткому курсу", после
смерти Ленина Сталин занял его место как неоспоримый вождь,
провел коллективизацию и индустриализацию при всенародной
поддержке (о жертвах не упоминается), преодолел сопротивление
враждебных иностранных государств и сотрудничавших с ними
шпионов и предателей внутри страны. Победа социализма в СССР
закреплена в демократической конституции 1936 г. и завершена
истреблением врагов Советского государства, "бухаринско-троцкистской
банды", при одобрении советского народа"^. Коротко
говоря, здесь была дана не просто история одной партии, а история
и теория строительства социализма в одной, отдельно взятой
стране под руководством Ленина и его ближайшего соратника Сталина.
С 1938 г. "Краткий курс" стал основой всей политической и
идеологической подготовки в Советском Союзе. Это был тот "основной
текст", которым должен был овладеть каждый и прежде
' Булок А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 246-247.
' Там же. Т. 2. С. 114.
всего те, кто хотел получить руководящую должность в партийных,
правительственных или хозяйственных органах. До смерти
Сталина книга издавалась 300 раз, общим тиражом более сорока
двух миллионов экземпляров на шестидесяти семи языках. Ее не
просто читали, а старательно изучали десятки и десятки миллионов
людей. Главу, посвященную началам марксистско-ленинской
философии, штудировали особенно усердно: она разъясняла философские
основы коммунистического мировоззрения. По своей
форме это был краткий и упрощенный марксистский катехизис,
все было разложено по полочкам и легко усваивалось. Этот катехизис
"стал авторитетной основой советского преподавания и мысли
на всех уровнях, начиная со старших классов средней школы.
Была учреждена совершенно новая система партийной учебы, в
которой "Краткий курс" стал главным, если не единственным учебником,
который изучало последующее поколение членов партии и
который заменил все другие изложения идеологии Советского
Союза, а также его истории. Коммунистическая идеология превратилась
в то, что "Сталин сказал, что сказали Маркс и Ленин""'.
Д.Уатт отмечал, что в общественных движениях, где политический
выбор становится делом веры, важно иметь свою библию -
"Вопросы ленинизма" Сталина, сочинения Карла Маркса, "Красную
книгу" Мао, "Наполеоновские идеи" Луи Наполеона. "Подобно
Библии, дремлющей на полках у многих христиан, которые
ее никогда оттуда не снимают, такую книгу не обязательно
читать и понимать"^. Библией коммунистического тоталитарного
режима являлась, однако, не какая-то работа самого Сталина, а
анонимный, неизвестно кем написанный "Краткий курс".
Характерно, что Сталин позаботился о том, чтобы его имя не
упоминалось ни среди авторов, ни среди редакторов "Краткого
курса". "К 1938 г., - отмечает А.Буллок, - ленинизм стал значить
сталинизм, но никто даже не осмеливался произнести этого
слова. Цель Сталина заключалась в том, чтобы представить вариант,
в котором замазываются противоречия и подтверждается идеологическая
идентичность марксизма и сталинской версии ленинизма:
социализм в одной стране; обострение классовой борьбы
по мере продвижения к социализму; отмирание государства в неопределенном
будущем"^. Все эти идеи явно противоречили взглядам
как Маркса, так и Ленина. Но, по убеждению коллективистического
мышления, между авторитетами, если их несколько, не
' Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 2. С. 261.
^ Цит. по: Буллок А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 173.
э Там же. Т. 2. С. 260.
может быть противоречий не только в главном, но даже в мелочах.
"Краткий курс" снимал всякое подозрение в возможной несогласованности
коммунистических авторитетов и представлял
развитие марксизма как серию побед единого, монолитного учения
над всеми теми многообразными его противниками, которые
появлялись на исторической арене в ходе борьбы пролетариата за
свое освобождение.
"Краткий курс" согласовал и примирил между собой создателей
марксизма-ленинизма. Задача согласования с ними и с общей
линией партии других, более мелких авторитетов решалась текущей
пропагандой. Далеко не всегда это делалось удачно. "После
лжи, безвкусия бестолковость - наиболее бросающаяся в глаза
черта советской печати, - писал Г.П.Федотов во второй половине
30-х годов. - Впрочем, это лишь эстетическое выражение той
же самой лжи. Люди потеряли совершенно способность понимать,
что с чем вяжется и что кричит как нестерпимое противоречие.
Немедленно после звериной недели о Пятакове идиллическая неделя
о Пушкине. Вчера - "расстрелять троцкистских собак"; сегодня
- "милость к падшим призывал". Вчера - самохвальство,
сегодня - передовая о "большевистской скромности""^. Г.П.Федотов
приводит пример того, как соединяются вместе Александр
Невский и Карл Маркс: "Не так давно "Правда" посвятила передовицу
славе "великого русского народа". Поразительно, что начинается
эта слава цитатой из Маркса: "Россия представляет собою
отряд революционного движения в Европе". Если бы Маркс
выступал лишь в роли барда русской революции, это было бы в
порядке вещей. Но через несколько строк уже противопоставляемый
гитлеровскому германизму, бедный Маркс делается апологетом
русского народа и русской государственности, жестоко им
ненавидимой... Как известно, в России опубликовали множество
сочинений, черновиков и записок Маркса из разных периодов его
жизни (особенно молодости), которые не имеют ничего общего со
зрелым, сложившимся марксизмом. Это дает возможность - не в
одной России - интерпретировать марксизм в таком духе, от которого
сам Маркс пришел бы в бешенство"^. Коммунистическая
Россия нуждалась в оформлении своего национального сознания.
Но как склеить обрывки марксизма, материализма 60-х годов прошлого
века, великую русскую литературу с национализмом новых
государственников? Г.П.Федотову этот синтез кажется неосу*
Федотов Г.П. Александр Невский и Карл Маркс // Вопросы философии.
1990. № 8. С. 154.
' Там же. С. 155.
ществимым. Вершиной русской культуры объявляется ленинизм
- самое передовое, самое научное учение, которое знала история
человечества. "Понимайте, как знаете. Вам дали намек, а вы, тысячи,
миллионы русских учителей и культурников, сумейте его
расшифровать. Вы должны примирить Ленина с Пушкиным, Ленина
с Толстым. Решить квадратуру круга и этим оправдать репутацию
гениальности русского человека. В действительности дело
обстояло так. Пока в России жил и процветал ленинизм, русская
культура - культура Пушкина и Толстого - удушалась. И это
было совершенно последовательно и законно. Теперь Сталин хочет
амнистировать русскую культуру, не сводя Ленина с пьедестала.
Более того, оставляя ему первое место в этой органически с
ним не совместимой культуре"^. В передовице "Правды" приводится
список великих имен, на которых должно покоиться новое
национальное сознание: Пушкин, Лермонтов, Толстой, Горький,
Чернышевский, Менделеев, Сеченов, Павлов, Ломоносов, Лобачевский,
Попов, Пржевальский, Миклухо-Маклай, Лаптев, Дежнев,
Седов... Это те персонажи российской истории, которые уже
канонизированы и могут упоминаться при ее изложении. "Что
сказать об этих именах? Благодарить ли за то, что Сталин возвращает
народу Пушкина, Лермонтова, Толстого, или пожалеть об
отсутствии Достоевского, место которого явно узурпировано Горьким?
При всем уважении к памяти Добролюбова и Чернышевского
их имена все-таки уводят новую Россию в глушь и провинциализм
журналистики 60-х годов. И потому, если есть Чернышевский,
почему нет Некрасова? Или потому, что в сталинском доме
нельзя говорить о веревке - о страданиях народа по его духовной
(христианской) красоте?"^. Г.П.Федотов выражает глубокое
сомнение в том, что русскую национальную культуру удастся в
конце концов вписать в те жесткие рамки, которые задаются марксизмом-ленинизмом:
"Пока приходилось мирить Ленина с Горьким
(с прибавкой Толстого-художника) можно было пятиться к
шестидесятым годам: социалистический реализм! Но когда Ленина
надо мирить с Карамзиным, тут воображение отказывается
работать"^.
Помимо резкого противопоставления авторитета и разума, есть
еще одна характерная особенность авторитарного тоталитарного
мышления: постоянное смешение деонтического авторитета с ав'
Федотов Г.П. Александр Невский и Карл Маркс // Вопросы философии.
1990. № 8. С. 155-156.
' Там же. С. 155.
^Там же. С. 156.
торитетом эпистемическим. "Вопросы ленинизма" Сталина пользуются
большим успехом еще и потому, что принадлежат перу
генерального секретаря партии. Сталин, вместе с Кировым и Ждановым
в начале 30-х годов дают директивы, как писать учебник
истории для средней
...Закладка в соц.сетях
