Жанр: Философия
Введение в философию истории
...м, не представляя себе, каким
процессам оно открывает дорогу на столетия вперед. "Фактически
должны были вмешиваться тысячи факторов, в гораздо большей
степени политических и, если можно так выразиться, "исторических",
нежели специфически экономических и социальных. Дело шло
именно о многовековом совокупном движении общества"^.
- В конечном счете ничто не стало бы возможным без своеобразной
деятельности мирового рынка, как бы освобождающей от пут.
Можно отметить, что в России не было второго из этих условий,
в Китае - второго и третьего. В итоге капитализм в этих
странах так и не сумел встать на ноги.
Индустриальное общество, переход к которому завершился в
XVIII в., хорошо известно, поэтому подчеркнем только некоторые
его черты:
' Бродель Ф. Игры обмена. С. 609.
- Там же. С. 610.
- резкий рост промышленного и сельскохозяйственного производства,
невообразимый в предшествующие эпохи;
- бурное развитие науки и техники;
- бурное развитие средств коммуникации, изобретение газет,
радио и телевидения; резкое расширение возможностей пропаганды;
- резкий рост населения, увеличение продолжительности его
жизни;
- значительное повышение уровня жизни в сравнении с
предыдущими эпохами;
- резкое повышение мобильности населения;
- сложное разделение труда не только в рамках отдельных
стран, но и в международном масштабе;
- централизованность, способная поглотить все государство;
- сглаживание горизонтальной дифференциации населения
(деления его на касты, сословия, классы) и рост вертикальной
дифференциации (деления общества на нации, "миры", регионы).
С формальной точки зрения в рамках каждой из трех исторических
эпох - древнего аграрного общества, средневекового аграрно-промышленного
общества и современного индустриального
общества - конкретные общества могут быть или коллективистическими,
или индивидуалистическими, или, наконец, обнаруживающими
очевидное тяготение к одному из этих двух полюсов. В
реальной истории существовали:
- древние коллективистические общества (Древний Египет,
Древний Китай и др.) и древние индивидуалистические общества
(Древняя Греция и Древний Рим);
- средневековые коллективистические общества (западноевропейский
феодализм и др.);
- современные индивидуалистические общества (Западная
Европа, Северная Америка и др.) и современные коллективистические
общества (коммунистическая Россия, нацистская Германия
и др.).
Эту классификацию можно представить в виде схемы:
Древнее аграрное Средневековое аграрно- Современное индустриобщество
промышленное общество альное общество
Античные демократии "^ Средневековые "^ Западные либеральные
города-республики демократии
Древние коллективн- "^ Средневековый "^ Тоталитарное общестстические
общества коллективизм (феода- во (коммунистическое
лизм и деспотизм) н нацистское)
Термин "цивилизация" будем использовать для обозначения коллективистического
или индивидуалистического общества определенной
исторической эпохи. Можно говорить, например, о "древней
индивидуалистической цивилизации" и "современной западной индивидуалистической
цивилизации", "цивилизации древнего коллективизма"
и "цивилизации современного коллективизма".
Термином "феодализм" будем обозначать средневековую западно-европейскую
коллективистическую цивилизацию.
Термин "тоталитаризм" будет означать современную (индустриальную)
форму коллективизма, имеющую два основных варианта:
коммунистический и национал-социалистический коллективизм.
Термин "капитализм", еще менее удовлетворительный, чем термин
"феодализм", заставляющий, как говорит Ф.Бродель, вздрагивать
при его произнесении, можно оставить в качестве имени
первой стадии развития современного индустриального общества.
Термин "социализм" будет означать, как и обычно, все те формы
теоретического и практического коллективизма индустриального
общества, которые ставят своей целью "построение социализма"
или по меньшей мере "движение к социализму". Советское
общество, называвшее себя "социалистическим", мы будем
называть также "коммунистическим", чтобы отличить его от многих
иных форм "социализма".
Что касается архаического общества, то можно сказать, что
оно является примитивно-коллективистическим. Его мышление
не удваивает мир, не строит наряду с реальным миром также теоретический
мир и не устанавливает между ними сложной системы
связей. Это общество исключает индивидуальную свободу и личный
выбор, но не формирует и не обосновывает той цели, ради
которой это делается.
Коллективистические общества одной эпохи, даже находящиеся
в разных частях света и не связанные между собой, обнаруживают
удивительное и далеко идущее сходство, начиная со способов
мышления и строя чувств и кончая формами коллективных
действий, собственности, идеологии, искусства и т.д. Точно так
же обстоит дело с индивидуалистическими обществами, относящимися
к одной и той же эпохе.
Нет сомнения, например, что древнеегипетское и древнекитайское
общества сходны друг с другом во многих даже конкретных
деталях социальной жизни. Точно так же, вплоть до частностей,
похожи друг на друга коммунистическое и нацистское общества.
Родство древнегреческого и древнеримского обществ очевидно.
Еще более примечательно то, что все коллективистические общества,
принадлежащие к трем разным историческим эпохам, 06наруживают
глубинное, но тем не менее несомненное сходство
между собой. Разделенные иногда тысячелетиями, они демонстрируют
очень похожие друг на друга стили теоретического мышления,
настрои чувств и способы коллективной деятельности. Но
если в случае коллективистических обществ одной и той же эпохи
можно говорить о содержательном сходстве их мышления, верований,
действий и т.д., то применительно к коллективистическим
обществам разных эпох речь должна идти о формальном, или
структурном, сходстве. Сходным образом подобны друг другу и
индивидуалистические общества, относящиеся к разным эпохам^
Есть несомненное сходство, например, между средневековым
феодальным коллективистическим обществом и современными
формами социалистического устройства общества, подобными коммунизму
или нацизму. Не случайно общественный строй коммунистической
России иногда называли "феодальным социализмом".
Столь же очевидно сходство, существующее, скажем, между индивидуалистическим
обществом Древней Греции и современным
западным индивидуалистическим обществом.
Подобие друг другу коллективистических обществ, относящихся
к разным эпохам истории, позволяет ввести общее представление
о коллективизме (коллективистическом обществе) и говорить о
коллективизме как об одной из определяющих тенденций истории.
Аналогично сходство индивидуалистических обществ разных
эпох позволяет сформулировать общее представление об индивидуализме
(индивидуалистическом обществе) и рассматривать
индивидуализм как вторую решающую тенденцию исторического
развития.
' Сходство форм коллективизма, принадлежащих разным эпохам, не должно
быть поводом для такого упрощения реальной истории, когда все они истолковываются
как предварительные наброски современной, индустриальной формы коллективизма
(социализма), с которыми современный коллективизм связан внутренним
родством и из которых он едва ли не вырос. В таком случае пришлось бы
говорить о "хилиастическом социализме", "государственном социализме империи
инков или Древнего Египта" и т.п. (см. в этой связи: Шафаревич И.Р. Социализм
как явление мировой истории. Ч. 1-2). Это было бы модернизацией истории,
явным опрокидыванием ее в прошлое. Формы коллективизма разных эпох не переходят
друг в друга. Последующая форма коллективизма не признает никакого
родства с предшествующей его формой, ничему у нее не учится и даже, более того,
относится к ней враждебно.
Упрощающей модернизацией является и представление современного индивидуализма
как наследника и продолжателя древнегреческого индивидуализма (см. в
этой связи: Поппер К. Открытое общество и его враги. М., 1992). Максимум, о
котором здесь можно говорить, - это осознание, причем довольно позднее, современным
индивидуализмом определенной идейной близости с древнегреческим индивидуализмом.
Противопоставляя друг другу коллективистическое и индивидуалистическое
общества, можно сказать, что каждое общество, к
какой бы исторической эпохе оно ни относилось, является или
коллективистическим, или индивидуалистическим, или обнаруживает
достаточно ясную тенденцию принять либо первую либо вторую
форму общественного устройства. ""
Коллективизм и индивидуализм являются, так сказать, двумя
полюсами того магнита, между которыми проходит вся человеческая
история. От эпохи к эпохе радикально меняется общество и те
конкретные формы коллективизма и индивидуализма, которые
могут быть реализованы в данную эпоху. Но выбор всегда остается
узким: либо та или иная разновидность коллективизма, либо
тот или иной вариант индивидуализма. При этом различия между
вариациями коллективизма и, соответственно, индивидуализма,
возможными в конкретную эпоху, оказываются далеко не такими
существенными, какими они представляются тем, кто живет в эту
эпоху и вынужден выбирать либо коллективизм, либо индивидуализм.
Можно сказать, что разные формы коллективизма одной и
той же эпохи походят друг на друга как однояйцовые близнецы;
так же походят одна на другую и разные формы индивидуализма
одной эпохи. Коллективизм и индивидуализм одной и той же эпохи
различаются как родные братья, имеющие разный генетический
материал: они рождаются одной и той же эпохой, но с разными
предпосылками и возможно в разное время*.
* И.Р.Шафаревич, сопоставляя "западное лаберальпое течение" и "сталинскую
командную систему", пишет, что "оба этих исторических феномена представляют собой
попытку реализации сциентистски-техницистской утопии. Точнее говоря, это два
варианта, два пути такой реализации. Западный путь "прогресса" более мягкий, в
большей мере основан на манипулировании, чем на прямом насилии (хотя и оно
играет свою роль в некоторый период его развития: террор Великой французской
революции или колонизация незападного мира). Путь командной системы связан с
насилием громадного масштаба. Это различие в методах создает видимость того, что
оба течения являются непримиримыми антагонистами, однако на самом деле ими движет
один дух и идеальные цели их в принципе совпадают" (Шафаревич И. Две
дороги - к одному обрыву // Новый мир. 1989. № 7. С. 159). В обоих случаях
экономика, основывающаяся на силе, предназначена для непрерывного и насильственного
расширения производства ограниченного типа благ - тех, которые особенно
приспособлены для массового производства. "Для обоих течений существенна опора
на мощную технику и подавление органических, традиционных сторон жизни... Мы
сталкиваемся здесь с тем, что два разных, внешне резко различающихся пути ведут в
принципе к одной цели" (Там же. С. 161). Техноцентристскому мировоззрению Шафаревич
противопоставляет "космоцентрическое мировоззрение", стремящееся не к
максимально возможному количеству, а к нужному количеству и нужному качеству.
Здесь ведущие идеи ивдивидуалистического и коллективистического обществ одной
и той же (современной) эпохи сближаются так, что становятся неразличимыми,
особенно когда их сопоставление идет на фоне утопического, но гораздо более совершенного
мировоззрения.
В дальнейшем основное внимание будет уделено анализу форм
коллективизма, принадлежащих разным эпохам, и в первую очередь
средневековому коллективизму, в той его форме, которая
реализовалась в Западной Европе, и современному коллективизму
в двух основных имевших место его формах: русскому коммунизму
и немецкому национал-социализму. Будет выявлено то общее,
что характеризует всякий коллективистический стиль мышления
и коллективистический строй чувств и действий^.
Коллективистические сообщества
В каждом обществе, независимо от того, является оно коллективистическим
или индивидуалистическим, имеются определенные
коллективистические сообщества. К их числу относятся армия,
церковь, тоталитарные религиозные секты, тоталитарные политические
партии, предприятия, корпорации, организованная
преступность и др. Коллективистическим по своей сути сообществом
является и так называемая нормальная наука, впервые возникающая
в индустриальном обществе. Определенные черты, характерные
для коллективистических сообществ, демонстрирует и
высокоорганизованная масса, или высокоинтегрированная группа.
Ленин как-то заметил в 1917 г., что социализм превратит все
общество в единое учреждение, единую фабрику с равным трудом
и равной оплатой. Здесь в качестве образца для коллективистического
общества, каким является социализм, выдвигается частное
сообщество, существующее также и в индивидуалистическом
обществе. Ленин мог бы уподобить социализм и другому, хорошо
известному ему сообществу - тоталитарной коммунистической
партии. Коллективистические сообщества являются упрощенной
моделью коллективистических обществ, а тоталитарные коллективистические
сообщества - упрощенной моделью тоталитарных
коллективистических обществ.
Армия, как и бюрократическая пирамида, опирается на понятия
долга, дисциплины и иерархии. Долг предполагает признание безличных
правил и норм как обязательных для всех рангов, включая
и самые высшие. В периоды ослабления армии понятие долга нередко
замещается понятием лояльности, личной преданности вышестоящим
чинам армейской иерархии. С точки зрения долга, в армии все
равны, начиная с солдата и кончая генералом: все являются солдата*
Речь будет идти преимущественно о европейских странах, но не по причине
"евроцентризма", а потому, что в Европе, как правило, "все лучше видно, чем в
иных местах" (Бродель Ф. Игры обмена. С. 463).
ми, у всех один и тот же долг. Дисциплина включает безусловное
исполнение приказов, обсуждение и обжалование приказов только
после их исполнения. В армиях индивидуалистических обществ иногда
вводится понятие "преступного приказа", который подчиненный имеет
право не выполнить. При этом "преступность приказа" обычно связывается
с нарушением прав человека. Армейская иерархия универсальна,
проста и понятна каждому. Она соответствует четким подразделениям
"штатного расписания" и призвана противодействовать
постоянно изменяющейся паутине межличностных взаимоотношений
и развитию личного покровительства, покрывательства, соперничества
и вражды на всех уровнях.
Армия имеет ясно определенную цель, которой является "защита
отечества". Иногда, впрочем, эта "защите" выливается в завоевание
других государств. Армия всегда ориентируется на свою цель, она
живет по преимуществу будущим и постоянно готовится к грядущей
войне. Как и всякая форма коллективизма, армия имеет также "врага".
В мирное время - это "потенциальный противник", требующий
от армии постоянной бдительности и приспособления своих сил
и средств к его будущим возможным действиям.
У армии всегда есть "вождь", или полководец. Она должна
верить своему вождю и повиноваться ему, иными словами, армия
подчиняет рассудочную и деятельностную составляющие своих
"солдат" персонифицированному высшему началу. Иногда утверждается,
что она требует также подчинения этому началу чувственной
составляющей т.е. предполагает не только веру в вождя и
повиновение вождю, но и любовь к нему. С требованием любви к
"вождю", обычным в коллективистическом обществе, в армии дело
обстоит сложнее.
З.Фрейд проводит различие между высокоорганизованными
массами, возглавляемыми вождями, и теми, где вождь отсутствует.
Типичными примерами первых являются церковь, объединение
верующих, и армия, войско. "И церковь, и войско представляют
собой искусственные массы, т.е. такие, где необходимо известное
внешнее принуждение, чтобы удержать их от распадения
и задержать изменения их структуры. Как правило, никого не
спрашивают или никому не предоставляют выбора, хочет ли он
быть членом такой массы или нет; попытка выхода обычно преследуется
и строго наказывается, или же выход связан с совершенно
определенными условиями"^. В этих высокоорганизованных,
тщательно защищенных от распада массах с большой отчет'
Фрейд 3. Массовая психология и анализ человеческого "Я"// По ту сторону
принципа удовольствия. М., 1992. С. 278.
ливостью выявляются известные взаимоотношения, гораздо менее
ясные в других случаях. В церкви (например, в католической
церкви), как и в армии, культивируется одно и то же обманное
представление (иллюзия), что имеется верховный властитель,
любящий каждого отдельного члена массы равной любовью. В
церкви - это Христос, в войске - полководец. "На этой иллюзии
держится все; если ее отбросить, распадутся тотчас же, поскольку
это допустило бы внешнее принуждение, как церковь,
так и войско"^. Об этой равной любви совершенно определенно
заявляет Христос. К каждому члену верующей массы Он относится
как старший брат, является для верующих заменой отца. Все
требования, предъявляемые к отдельным людям, являются выводом
из этой любви Христовой. Церковь проникнута демократическим
духом именно потому, что перед Христом все равны, все
имеют равную часть Его любви. Верующие - это "братья во Христе",
братья по любви, которую питает к ним Христос. "Подобное,
- полагает Фрейд, - относится и к войску: полководец - отец,
одинаково любящий всех своих солдат, и поэтому они сотоварищи"^.
Армия строится ступенчато, поэтому каждый капитан в то
же время и полководец, и отец своей роты, каждый фельдфебель
- своего взвода. В церкви и армии каждый отдельный человек
либидозно связан, с одной стороны, с вождем (Христом, полководцем),
а с другой - с другими массовыми индивидами. В
подтверждение своей позиции Фрейд ссылается на феномен паники.
Она возникает, когда масса разлагается. Суть паники в том,
что ни один приказ начальника не удостаивается более внимания
и каждый печется о себе, не считаясь с другими. Взаимные связи
прекратились, и безудержно вырывается на свободу гигантский
бессмысленный страх. Воинская часть может охватываться паникой,
даже когда опасность не больше привычной и до этого неоднократно
этой же воинской частью стойко переносилась. Типичный
повод для взрыва паники приблизительно таков. Воин
кричит: "Полководец лишился головы!", и сразу же ассирийцы
обращаются в бегство. Потеря, в каком-то смысле, полководца,
психоз по случаю потери порождает панику, причем опасность
остается той же: если порывается связь с вождем, то, как правило,
порываются и взаимные связи между массовыми индивидами.
Фрейд ссылается также на примеры великих военачальников -
Цезаря, Валленштейна и Наполеона, - подтверждающие, якобы,
что армия опирается не на идеи, а только на любовь вождя к ней
и ее ответную любовь к своему вождю.
* Там же.
' Там же. С. 279.
Сводя структурные связи армии к либидозным отношениям,
Фрейд чрезмерно упрощает ситуацию. То, что связывает воедино
армию, как и любое коллективистическое общество и сообщество,
включает три части: рассудочную, требующую веры, чувственную,
требующую любви, и деятельностную, требующую повиновения.
Отличие армии от других коллективистических сообществ прежде
всего в том, что в ней на первый план выходит деятельностная
часть коллективистического единения - безусловное требование
дисциплины. За нею идет рассудочная часть, предполагающая
служение отечеству, исполнение долга, продолжение национальной
славы и др. И лишь после этого вступает в дело чувственная
часть - отеческая любовь полководца к своим солдатам и их ответная
любовь к нему. Не случайно Э.Дюрктейм считал конституирующим
признаком армии дисциплину и вообще не упоминал
любовь отца-командира к солдатам и их ответное чувство к нему
среди тех факторов, которые обеспечивают единство и твердость
армии^. Примеры с паникой, сразу же возникающей в случае утраты
армией своего полководца, относятся к довольно примитивной
армии, во многом не отличающейся от такой высокоорганизованной
массы, как толпа. Что касается великих полководцев, то
они одновременно олицетворяли и великие идеи, и лучшие образцы
исполнения долга.
В армии, как и во всяком коллективистическом обществе и сообществе,
ослабляется идея собственности: собственность принадлежит
всей армии, а не какой-то ее части. Ослабляется также идея
семьи, поскольку армия оказывается еще одним домом и еще одной
семьей. Армия во многом стирает индивидуальные различия
и настойчиво диктует единообразие не только в одежде, но и в
мыслях, чувствах и поступках. Как и всякий коллективизм, армия
отделяет преступления от проступков и устанавливает четкую
иерархию последних. Армия в гораздо большей степени, чем церковь
тяготеет к аскетизму во всех сферах своей жизни. Обычно в
армии культивируется чувство неодолимой или хотя бы достаточной
мощи. Чувства индивидов, входящих в армию, как правило,
просты и несколько гиперболичны. Для этих индивидов характерны
самоотречение, бескорыстие, преданность идеалам. Армейское
мышление консервативно, оно подвластно авторитетам и благоговеет
перед традицией. Для армии характерен особый язык.
Армия может, конечно, служить моделью для изучения особенностей
мышления, психологии и поведения коллективистических
обществ и сообществ. Но нужно учитывать, что это - чрезвычай'
См. в этой связи: Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993,
С. 334.
но упрощенная модель. Коллективизм нигде более не выступает в
столь простой и обнаженной форме. Армия является также упрощенным,
но зато наглядным примером того способа распределения
и той социальной защищенности, которые гарантируются коллективистическим
обществом своим членам: работу и работников
распределяет командование; в случае ограниченности ресурсов все
садятся на одинаковый скудный паек; вознаграждение теряет ясную
связь с общественной пользой; оно зависит от положения в
принятой иерархии; исчезают критерии полезности того или иного
поприща; многие перестают хорошо работать без постоянного
давления сверху; всегда остро стоит вопрос о дисциплине; делается
в первую очередь то, чем довольно вышестоящее начальство.
Что касается церкви, то и здесь Фрейд неправ, чрезмерно упрощая
факторы, соединяющие верующих одной конфессии. Общей для
них является особая структура, включающая как и в случае армии,
рассудочную, чувственную и деятельностную части. Религия предполагает
выделение священного (нуминозного) и отграничение его
от всего земного, затем организацию верований в священное и определенных
чувств к нему, и наконец, обряды или практику, более или
менее естественно вытекающие из верований. "Религия, - пишет
Э.Дюрктейм, - есть солидарная система верований и практик, относящихся
к вещам священным, обособленным, запретным, верований
и практик, которые объединяют в одну моральную общность,
называемую церковью, всех, кто их принимает"^.
Церковь не только культивирует особые чувства, но и ставит
перед верующими определенную цель, относящуюся к будущей,
посмертной жизни. Она формирует также определенное представление
о врагах веры, причем эти враги, что обычно для коллективизма,
делятся на внешних (в католичестве - Люцифер и подвластные
ему нечистые силы) и внутренних (ереси). Последние
живут среди самих людей, они не принадлежат к общине верующих,
не веруют в ее бога, не любят его и не любимы им. "В
сущности, ведь каждая религия является религией любви по отношению
ко всем, ей принадлежащим, - пишет Фрейд, - и каждая
религия склонна быть жестокой и нетерпимой к тем, кто к ней
не принадлежит... Если в наше время эта нетерпимость и не проявляется
столь насильственно и жестоко, как в минувшие столетия,
то все же едва ли можно увидеть в этом смягчение человеческих
нравов. Скорее всего, следует искать причину этого в неопровержимом
ослаблении религиозных чувств..."^.
* Цит. по: Арон Р. Этапы развития социологической мысли. С. 345.
^ Фрейд 3. По ту сторону принципа удовольствия. С. 283.
Церковь имеет вождя, в любви которого и в любви к которому
все верующие равны. Церковь учит равнодушному отношению к
собственности и порицает алчность. Ранее церковь принижала
значение семьи, противопоставляя ей общину верующих как своего
рода братство. Церковь в чем-то стирает индивидуальные различия
и вводит, во всяком случае в определенные моменты общения
верующих, хотя бы минимальное единообразие в их одежде и
поведении. Церковь расписывает строгую иерархию грехов и требует
от согрешившего не только добровольной искренней исповеди,
но и чистосердечного раскаяния. Мышление верующих авторитарно,
догматично и консервативно. Для церкви характерен,
наконец, особый язык, который иногда считается одной из основных
составляющих религии^.
Характерные коллективистические свойства демонстрирует также
человеческая толпа, приобретающая свойство "психологической
массы"^. Эта масса имеет как бы коллективную душу, в силу
которой входящие в нее индивиды совсем иначе чувствуют, думают
и поступают, чем каждый из них в отдельности чувствовал,
думал и поступал бы. В массе стираются индивидуальные различия
людей и исчезает их своеобразие. Индивид испытывает в массе
чувство неодолимой мощи, позволяющее ему предаться первичным
инстинктам, которые он, будучи один, вынужден был бы
обуздывать. Масса чрезвычайно заражаема. В ней заразительно
каждое действие, каждое чувство, и притом в такой сильной степени,
что индивид очень легко жертвует своим личным интересом
ради общего интереса. Масса очень внушаема, причем заражаемость
есть лишь следствие внушаемости.
Главные отличительные признаки индивида, находящегося в
массе: исчезновение сознательной личности, преобладание бессознательной
личности, ориентация мыслей и чувств в одном и том
же направлении вследствие внушения и заражения, тенденция к
безотлагательному осуществлению внушенных идей. Индивид ста*
"В любой религии, - пишет Ю.Бохеньский, - может выделить, во-первых.
определенные способы поведения (например, обряды), во-вторых, особый язык
(религиозный, сакральный язык), в-третьих - определенны
...Закладка в соц.сетях
