Жанр: Философия
Введение в философию истории
... гостию из какой-либо другой
муки, кроме пшеничной? Нельзя: "Как кровь Христова добывается
только при помощи вина, так и тело - только из пшеницы, и
именно обращенной в хлеб; ибо Господь сравнил себя с пшеничным
зерном, а также и с хлебом"^.
"Средневековый человек, - пишет П.М.Бицилли, - стоял по
отношению к христианской догме в условиях, очень приближав*
В догматизме находит свое выражение приоритет разумной части "верха"
коллективистической жесткой структуры над описанием реального мира, стремление
так истолковать последний, чтобы он оказался успешной реализацией доктрины.
Догматизм представляет собой, таким образом, только фрагмент общей коллективистической
ориентации. Он не имеет прямого отношения к чувственной и
деятельностной составляющим "верха".
^ "Оценочный подход к реальности" - это оценка ее с точки зрения принятой
системы идей, понятий (см. в этой связи: Ивин А.А. Ценности в научном познании
// Логика научного познания. Актуальные проблемы. М., 1987. С. 234-240).
^ См.: Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. С. 17.
шихся к тем, в каких находится младенец по отношению к окружающему
его миру. Догма эта была навязана ему извне, он принял
ее готовой, как нечто непререкаемое, не подлежащее устранению,
как уже включенную в мир в качестве его части, как нерасторжимо
со всем остальным связанный элемент окутывающей его
личность сферы, как объект в ряду других объектов"*. Средневековая
теология не была обусловлена космологией, напротив, средневековая
космология обусловливалась теологией. "Пункт кристаллизации
элементов эмпирического мира, единственное "то",
которое воспризнается в каждом "это" - не был избран свободно
средневековым человеком: этот пункт уже был неподвижно утвержден
среди хаотической неустойчивости обступивших сознание
феноменов"^. Ярко описывая предопределенность основных
линий средневекового мышления христианской догматикой, Бицилли
несомненно преувеличивает ее внешний, навязанный характер.
Средневековое мышление вовсе не было таким младенчески
слабым, чтобы безропотно, в качестве части унаследованного
им мира принять христианскую доктрину. Напротив, оно оказалось
настолько сильным, что, переосмыслив ее и придав ей тот
вид и ту мощь, каких она не имела в поздней античности, сделало
ее сердцевиной собственного оригинального мировоззрения.
Тоталитарное коммунистическое мышление догматично не в
меньшей мере, чем средневековое.
Как известно, Маркс часто был нетерпим, но он не всегда воспринимал
свою собственную систему как несомненно верную во
всех деталях и часто был готов поступиться некоторыми положениями
своей схемы развития общества. Он рассматривал эту схему
скорее как оригинальную и глубокую точку зрения, чем как
систему догм^. Энгельс был гораздо более догматичен и во многом
способствовал тому, что теория Маркса впоследствии превратилась
в непререкаемую догму. В частности, в своем предисловии к
английскому изданию "Капитала" Энгельс писал, что "на континенте
"Капитал" часто называют "библией рабочего класса"". Вме'
Там же. С. 84.
^ Бицилли П.М. Элементы средневековой культуры. С. 84.
^ Маркс даже приветствовал научную критику в свой адрес, старательно отделяя
ее, однако, от "предрассудков". Во всяком случае, в конце предисловия к
первому изданию "Капитала" он писал: "Я буду рад всякому суждению научной
критики. Что же касается предрассудков так называемого общественного мнения...
то моим девизом по-прежнему остаются слова "Следуй своей дорогой и пусть люди
говорят что угодно!"" (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд. Т. 23. С. II).
Первые шесть рецензий, опубликованных на это издание "Капитала", были написаны
под разными псевдонимами Энгельсом. Две из этих рецензий были критическими.
сто возражения против превращения "научного социализма" в новую
религию Энгельс пытался доказать, что "Капитал" вполне
заслуживает этого названия, поскольку выводы, сделанные в "Капитале",
с каждым днем все больше и больше становятся основными
принципами великого движения рабочего класса всего мира'.
"Отсюда, - как справедливо замечает К. Поппер, - остался только
один шаг до о^оты за еретиками и проклинания тех, кто сохраняет
критический, т.е. научный дух - дух, который однажды вдохновил
как Энгельса, так и Маркса"^. Этот шаг был без колебаний
сделан Лениным. После радикальных упрощений Сталина марксизм
затвердел и превратился в катехизис, составивший ядро коммунистической
идеологии^. В марксизме-ленинизме остались только
пять основных элементов: 1) диалектический материализм, которым
сам Маркс вообще не интересовался; 2) исторический материализм;
3) критический анализ капитализма; 4) теория партии и
связанного с партией революционного движения, развитая Лениным;
5) коммунистическое пророчество. Исчезли многие темы,
казавшиеся важными Марксу, в частности проблемы гуманизма,
праксиса, отчуждения, "всестороннего человека", "азиатской общественно-экономической
формации" и др. Зато марксистской
доктрине была придана форма, малейшее отступление от которой
расценивалось как явный ревизионизм и сурово каралось. Догматизированный
Лениным и Сталиным марксистский дискурс обрел
ясность, простоту и твердость. Он "начинает с законов диалектики
(переход количественных изменений в качественные, отрицание
отрицания) и с диалектики природы, затем обращается к историческому
материализму (примат производительных сил и производственных
отношений), иллюстрирует истинность исторического
материализма с помощью анализа капиталистического строя
и его становления, выводит отсюда необходимость организации
партии и революционного действия и делает вывод не столько о
неизбежном крахе капитализма, сколько о неизбежной победе социализма
- завершении предыстории человечества и гармонизации
отношений между людьми благодаря установлению господ'
Маркс К.., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд. Т. 23. С. 33.
^ Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 2. М., 1992. С. 386.
^ А.Буллок пишет о той легкости, с какой Сталин, учившийся в духовной
семинарии, принял марксистскую теорию в ее ленинской интерпретации: "Марксизм
оснастил его четким, рациональным сводом идей, которые как нельзя лучше
соответствовали его потребности получить что-то взамен той системы догматического
вероучения, основами которого он владел, но принять которое не мог. Переход
от одной системы к другой облегчался наличием между ними основополагающих
черт: догматизм, недопущение сомнений, нетерпимость к критике и преследование
инакомыслящих" (Булмк А. Гитлер и Сталин. Т. 1. С. 33.).
ства над природой"'. Эта схема вошла не только во все учебники
по марксистско-ленинской философии и научному коммунизму,
ро и являлась руководством для всех тех, кто занимался "научной
разработкой" марксизма. На долю последних оставалась только
некоторая детализация общей, не допускающей малейших отступлений
схемы и конкретизация ее за счет новых, непременно подтверждающих
ее фактов. "В Москве и в так называемых социалистических
странах создали определенную доктрину, идеологический
катехизис, возведенный в ранг государственной истины"^.
Догматизмом страдали не только обществоведы социалистических
стран, но и зарубежные марксисты, как радикальные, так и
умеренные. К примеру, Э.Берне наивно полагал, что попытки противопоставить
марксизму какие-то факты современной социальной
жизни совершенно не приемлемы: "опровержения... неизбежно
искажают марксову историю"^. Л.Лорат считал, что фактов,
сколь-нибудь существенно не согласующихся с предсказаниями
Маркса, вообще не существует: "Глядя на мир, в котором мы
живем, мы не можем удивляться той почти математической точности,
с которой были реализованы главные предсказания Маркса"^.
Догматизм был характерен не только для ортодоксальных марксистов,
но и для тех, кто пытался соединить марксизм с другими
философскими течениями, в частности с экзистенциализмом. Некоторые
видные экзистенциалисты не раз заявляли о своей дружбе
с марксистами-коммунистами, но в ответ слышали только грубые
окрики. Это не мешало Ж.-П.Сартру, М.Мерло-Понти и другим
экзистенциалистам не переставая говорить о непреходящей
ценности марксизма и невозможности сколь-нибудь серьезного его
критического анализа. Так, Ж.-П.Сартр считал экономико-историческую
социологию Маркса очевидной истиной, а свои суждения
о ней объявлял лишенными какого-либо интереса: "Разумеется,
все эти формальные замечания не претендуют на то, чтобы
добавить хоть что-нибудь к ясной синтетической реконструкции,
осуществленной Марксом в "Капитале". Они даже не являются
комментариями на полях, так как реконструкция сама по себе
настолько ясна, что не нуждается ни в каких комментариях"^. Догматизм
неортодоксальных марксистов, "марксистов со стороны",
казался, однако, ортодоксам недостаточно радикальным и размы*
Арон Р. Мнимый марксизм. М., 1993. С. 198.
' Там же. С. 185.
" A Handbook of Marxism. L., 1935. P. 374.
* LawatL. Marxism and Democracy. L., 1940. P. 226.
S Sartre J.-P. Critique de la raison dialectique. T. 1. P., 1960. P. 276.
вающим самые устои марксизма. Газета "Правда", к примеру,
писала об экзистенциалистском марксизме Сартра: "Реакционная
буржуазия покровительствует Сартру. Он нужен для борьбы с
демократией, с марксизмом"^. Столь же подозрительной и враждебной
считалась и немоммунистическая левизна М.Мерло-Понти,
несмотря на то, что в конце сороковых годов ему представлялось,
что советский опыт - это больше, чем просто опыт, поскольку
он представляет собой решающий момент исторической
диалектики.
"Догматизм и авторитаризм большинства марксистов, - пишет
К.Поппер, - действительно удивительнейшее явление. Такой
догматизм показывает, что марксисты иррационально используют
марксизм как метафизическую систему"^. Согласно К.Попперу,
любая теория опровержима и может быть превзойдена; если
подтверждается, что марксовы теории неопровержимы, это означает,
что они не научны. Поппер не замечает, что его понимание
рациональности и научности совершенно неприложимо не только
в тоталитарном, но и в любом ином коллективистическом обществе.
Требовать принципиальной фальсифицируемости учения, лежащего
в основе идеологии такого общества, и настаивать на том,
что это требование позволяет отграничить науку от ненауки, можно
только находясь вдали от коллективистического государства.
Марксисты никогда не признавали себя догматиками. Напротив,
о догматизме в марксистской литературе говорилось
резко, и он постоянно являлся объектом суровой критики^. Но
' Правда. 1947. 23 янв.
^ Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 2. С. 393.
^ Интересно отметить, что и Энгельс, с дифирамбов которого марксизму, началась
быстрая догматизация последнего, резко высказывался против догматизма. В
теоретической среде догматизм ярче всего проявляется в разного рода априорных
конструкциях, накладываемых затем на реальные отношения. По поводу такого
способа рассуждения Энгельс писал: "Это только иная форма старого излюбленного
идеологического приема, называемого также априорным, согласно которому свойства
какого-либо предмета познаются не путем обнаружения их в самом предмете,
а путем логического выведения их из понятия предмета. Сперва из предмета делают
себе понятие предмета; затем переворачивают все вверх ногами и превращают
отражение предмета, его понятие в норму для самого предмета. Теперь уже не
понятие должно сообразоваться с предметом, а предмет должен сообразоваться с
понятием" (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 97). "Перевернуть все вверх
ногами" и сделать понятие нормой предмета - значит перейти от истинностного
способа рассмотрения предмета к оценочному и выдавать последний за единственно
мыслимый.
Ленин тоже был убежден, что марксизм - это не догма, а руководство к действию.
Отобрав из марксизма то, что навсегда должно было остаться неприкосновенным,
Ленин достаточно свободно обращался с другими идеями Маркса, не делая
их, впрочем, объектом открытой критики.
сама критика велась скорее ради формы, ибо, как писал Маркс,
догматизм несовместим с диалектикой, которая "ни перед чем
не преклоняется и по самому существу своему критична и революционна"'.
Типичным примером такой, десятилетия ведшейся "критики"
догматизма служат многочисленные работы П.Н.Федосеева, долгое
время направлявшего работу около тридцати обществоведческих
институтов Академии наук. "В "установочном" для обществоведов
докладе 28 апреля 1956 г. - вскоре после XX съезда, начавшего
серьезную перестройку всей нашей тогдашней жизни, -
член-корреспондент АН СССР (с 1946 г.) П.Н.Федосеев впервые
предложил эту формулу преодоления серьезного отставания общественной
науки: "... Необходимо повести решительную борьбу
с догматизмом и начетничеством, против отрыва от жизни, сосредоточить
усилия на творческой, самостоятельной разработке актуальных
вопросов общественной науки"" (Федосеев П.Н. Коммунизм
и философия. М., 1962. С. 5.). Иначе говоря: Кто виноват?
Догматизм. Что делать? Творчески развивать теорию. А через
десяток лет - после известных политических изменений 1964 г.,
когда из этой задачи мало что получилось, - П.Н.Федосеев, ставший,
кстати, тем временем уже академиком (в 1960 г.) в своих
новых "установочных" докладах вновь твердо заявлял: Кто виноват,
что не получилось? Догматизм, схоластика. Что делать? Творчески
развивать теорию. А еще через десяток-другой лет, после
XXVII съезда, когда выяснилось, что и на этот раз задачу реализовать
не удалось, в очередном "установочном" материале уже
вице-президент АН СССР П.Н.Федосеев в очередной раз нам повторил
такую правильную и такую очевидную формулу. И уже с
некоторой опаской ждешь статьи П.Н.Федосеева: "ничего не получилось",
"кто виноват? - догматизм", "что делать? - творчески
развивать теорию"^.
О догматизме марксистско-ленинской философии стало возможным
говорить только в конце 90-х годов, когда окрепли выдвинутые
М.С.Горбачевым идеи "перестройки" и "нового мышления".
Речь шла, однако, по преимуществу о том, чтобы очистить марксизм-ленинизм
от того, якобы чуждого ему содержания, которое
было привнесено в него в сталинский период.
"Та марксистско-ленинская философия, которую мы преподаем,
- писал, например, М.Капустин, - совсем не является марксистско-ленинской
и лишь слегка является философией. Препода1
Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 23. С. 22.
^ См.: Иного не дано. М., 1988. С. 442.
ется конгломерат безграмотных теоретических положений, эклектически
соединенных в сталинскую эпоху благодаря стараниям
придворных философов"^.
Шире ставил вопрос Ю.Н.Афанасьев, считавший, что догматизация
марксизма началась задолго до бескомпромиссной борьбы
Ленина с ревизионизмом за чистоту марксистского учения.
"Вопрос о ленинском наследии, - писал Ю.Н.Афанасьев, - влечет
за собой более общий вопрос, тесно связанный с современной
фазой развития нашего общества, с формированием нового мышления,
требующего более критического отношения ко всему нашему
идейно-теоретическому багажу - к марксизму-ленинизму.
Основные черты его сохраняются до сих пор неизменными в том
виде, в каком они кристаллизовались в 30-е годы. Именно тогда
марксизм-ленинизм как бы "затвердел", побежденный догматической
схоластикой, стал препятствием, а не облегчением для понимания
современного мира. Чтобы убедиться в этом, достаточно
еще раз перелистать наши школьные и вузовские учебники, которые
перечисляют, словно в катехизисе, 5 признаков империализма,
21 пункт переходного периода, 5 ошибок коммунаров, 5 общественно-экономических
формаций и т.д.
"Попы марксизма", появившиеся вскоре после смерти Маркса,
с тех пор умножались и сейчас исчисляются десятками тысяч. Они
совершенствовали, повышали свою квалификацию, но именно как
попы. Теперь же мы стоим перед задачей, хотя и весьма трудной,
но неизбежной, - избавиться от такой "поповщины", критически
переосмыслить марксизм, вернуться к его основаниям, покончить
с догматическими наслоениями, которые сдавили - до удушения
его - в своих объятиях"^.
Догматические рассуждения, подтягивающие мир под кажущиеся
непоколебимыми идеи, оставались обычными в советской обществоведческой
литературе до конца 80-х годов. Уже не встречались
характерные для недавнего прошлого умозаключения типа:
"Как можно утверждать, что в советской философии распространилась
серость, если это - философия передового общества, наследница
лучших философских традиций?" Но все еще обычными
были завуалированные формы догматического подхода и прежде
всего замалчивание фактов, не подпадающих под готовые схемы,
и раздувание того, что казалось подтверждающим эти схемы. Развитие
социализма постоянно преподносило такие сюрпризы, как
кризисы в ряде социалистических стран, сложные, грозящие военным
конфликтом отношения между некоторыми из этих стран,
* Си.: Иного не дано. С. 651.
' См.: Там же. С. 500.
резкое обострение национальных отношений, неэффективность
огосударствленной экономики и т.д. Общественные науки не были
способны стандартным, признанным в марксизме способом объяснить
причины такого рода осложнений. Последствия совершенно
не исследовались в их конкретике, и если все же упоминались, то
как бы вскользь, как не имеющие особого значения.
Даже вопрос о том, построен ли наконец в Советском Союзе
социализм, о полном утверждении которого так много говорилось
со второй половины 30-х годов, в конце 80-х годов звучал весьма
смело. "Так давайте же скажем прямо: построен у нас социализм
или нет? - ставит этот вопрос А.П.Бутенко. - Стоит только так,
со всей прямотой и откровенностью поставить главный вопрос,
как сразу же обнаруживается, что однозначно, безоговорочно на
этот, что называется, в лоб поставленный вопрос мы ответить не
готовы, и вовсе не потому, что у нас не хватает мужества, а совсем
по другой причине: мы сегодня не имеем однозначного ответа на
вопрос: а что такое социализм? Именно по этой причине мы не
можем ответить и на вопрос: построен он в Советском Союзе или
нет?"^
Злополучный вопрос (был ли построен в Советском Союзе социализм,
и если да, то какой именно - "казарменный", "государственный",
"административно-бюрократический", "недемократический",
"феодальный" и т.д.?), так и остался без ответа: с
началом 90-х годов интерес к этому вопросу был утрачен.
Нормальная наука идет в основном от парадигмы к реальности,
а не наоборот. В такой науке ценностный подход с характерными
для него рассуждениями от идей к вещам явно доминирует
над истинностным подходом, требующим сообразовывать идеи с
реальным положением дел. Это означает, что нормальная наука
догматична в том же самом смысле, что и классическая схоластика
и тоталитарное мышление.
"Возможно, что самая удивительная особенность проблем нормальной
науки, - пишет Т. Кун, - состоит в том, что они в очень
малой степени ориентированы на крупные открытия, будь то открытие
новых фактов или создание новой теории"^. Принимая
парадигму, научное сообщество получает четкий критерий для
выбора проблем, которые могут считаться в принципе разрешимыми,
пока парадигма не подвергается сомнению. "В значитель^БутенкоА.П.
О революционной перестройке государственно-административного
социализма // Иного недано. С. 552. См. в этой связи также: БутенкоА.П.
О социально-классовой природе сталинской власти // Вопросы философии. 1989.
№ 3. С. 74, 77.
^ Кун Т. Структура научных революций. С. 57.
ной степени это только те проблемы, которые сообщество признает
научными или заслуживающими внимания членов данного сообщества.
Другие проблемы, включая многие считавшиеся ранее
стандартными, отбрасываются как метафизические, как относящиеся
к компетенции другой дисциплины или иногда только потому,
что они слишком сомнительны, чтобы тратить на них время.
Парадигма в этом случае может даже изолировать сообщество
от тех социально важных проблем, которые нельзя свести к типу
головоломок, поскольку их нельзя представить в терминах концептуального
и инструментального аппарата, предполагаемого парадигмой.
Такие проблемы рассматриваются лишь как отвлекающие
внимание исследователя от подлинных проблем, что очень
наглядно иллюстрируется... некоторыми современными социальными
науками"^.
Противопоставляя коллективистическое общество индивидуалистическому,
нужно отметить, что последнее по самой своей природе
антидогматично. Оно не имеет никой общей доктрины, которая
лежала бы в основе его идеологии и определяла перспективы
его развития. Оно не проходит этапов на пути к некоторой универсальной,
теоретически обоснованной цели. Наконец, оно не
оценивает свое нынешнее состояние с точки зрения того, насколько
последнее отвечает задаче постоянного приближения к такой
цели.
Особенно наглядно этот антидогматизм проявляется в современном
индивидуалистическом обществе. Оно не имеет никакой
связной доктрины своего развития, реализация которой привела
бы к завершению "предыстории", недостойной человека, и началу
"истории", отвечающей его высокому предназначению.
Новый либерализм, иногда представляемый как неотъемлемая
составляющая идеологии современного индивидуалистического общества
или даже как ее теоретическое ядро, на самом деле является
лишь одной из теорий его развития, об общепринятости которой
не может быть и речи. Этот либерализм весьма аморфен, его
толкование меняется от десятилетия к десятилетию, у него нет
непререкаемых авторитетов, тех классиков, портреты которых,
подобно портретам Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, висели
бы в кабинетах государственных деятелей.
"Сама природа принципов либерализма, - подчеркивает
Ф.А. Хайек, - не позволяет превратить его в догматическую систему.
Здесь нет однозначных, раз и навсегда установленных норм
и правил. Основополагающий принцип заключается в том, что,
" Там же. С. 59-60.
114
организуя ту или иную область жизнедеятельности, мы должны
максимально опираться на спонтанные силы общества и как можно
меньше прибегать к принуждению. Принцип этот применим в
бесчетном множестве ситуаций. Одно дело, например, целенаправленно
создавать системы, предусматривающие механизм конкуренции,
и совсем другое - принимать социальные институты такими,
какие они есть"'. В XIX в. не раз предпринимались попытки
систематизации концепции либерализма, изложения ее в форме
немногих очевидных принципов, из которых вытекало бы все
остальное ее содержание. В 40-е годы этого века уязвимость такого
подхода стала очевидной. "Наверное, ничто так не навредило
либерализму, - пишет Ф.А.Хайек, - как настойчивость некоторых
его приверженцев, твердолобо защищавших какие-нибудь эмпирические
правила, прежде всего "laisser-faire"^. В определенном
смысле выдвижение на первый план принципа свободного
предпринимательства было в свое время неизбежно. "В условиях,
когда при столкновении множества заинтересованных, конкурирующих
сторон каждый предприниматель готов был продемонстрировать
эффективность тех или иных мер, в то время как негативные
стороны этих мер были не всегда очевидны и зачастую
проявлялись лишь косвенно, в таких условиях требовались именно
четкие правила"^. Однако строгие формулы, которые использовались
в XIX в. для изложения доктрины либерализма, были
затем окончательно оставлены. Не случайно либерализм постепенно
приобрел славу "негативного" учения, не способного предложить
человеку индустриального общества никакой конкретной,
рассчитанной на долгую перспективу программы.
Авторитарность
С общей ориентацией коллективистического мышления непосредственно
связан его подчеркнуто авторитарный характер.
Обычно он считается самостоятельной и притом ведущей особенностью
коллективистического мышления. Однако на самом деле
авторитарность - только продолжение и развитие догматизма,
усиление и конкретизация его за счет поиска и комбинирования
цитат, высказываний, изречений, принадлежащих признанным авторитетам.
При этом авторитеты канонизируются, они превращаются
в кумиров, не способных ошибаться и гарантирующих от
ошибок тех, кто следует за ними.
' Хачек Ф.А. Дорога к рабству // Вопросы философии. 1990. № 10. С. 123.
^ Там же.
з Там же.
Еще до начала анализа конкретных проблем авторитарное
мышление предполагает определенную совокупность положений
или образцов анализа, определяющих основную линию исследования
и во многом предопределяющих его результат. Эти изначальные
образцы не подлежат никакому сомнению и никакой модификации,
во всяком случае в своем "ядре".
Мышления беспредпосылочного, опирающегося только на себя,
не существует. Всякое мышление исходит из определенных, эксплицитных
или имплицитных, анализируемых или принимаемых
без анализа предпосылок, ибо оно всегда опирается на прошлый
опыт и на его осмысление. Но предпосылочность теоретического
мышления и его авторитарность отнюдь не тождественны. Авторитарность
- это особый, крайний, можно сказать вырожденный
случай предпосылочности, когда функцию самого исследования и
размышления пытаются почти полностью переложить на авторитет.
Особенность коллективистической авторитарности состоит в
убеждении, что в классике, признанной авторитетной, есть ответы
на любые вопросы, которые возникали в прошлом и могут возникнуть
в будущем. Задача теоретического исследования сводится,
таким образом, к подведению новых явлений под универсальные
схемы, предлагаемые авторитетом (когда-то, по его уверению,
оправдавшие себя на практике), к вычитыванию ответов на
все вопросы из классических текстов.
Коллективистически понятый авторитет является не столько
системой общеобязательных правил и предписаний, сколько определенным
образцом (или несколькими такими образцами) вместе
с расплывчатой совокупностью общих положений, подлежащих
толкованию и конкретизации. Образец содержит в зародыше
решение каждой возникающей проблемы или, по крайней мере,
ключ к такому решению. Система идей, принимаемых в качестве
образца, считается внутренне последовательной; если образцов
несколько, то предполагается, что они вполне согласуются друг с
другом. У "образцовых" идей не было эволюции, они бе
...Закладка в соц.сетях
