Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
...слаждением" и "Забота о себе" (155, 153) и
142
Дерриды 1987 г. "Психея: Изобретение другого" (118) и получила
свое дальнейшее отражение в таких исследованиях, как
"Пределы теории" (1989) Томаса Каванага (218), "Выявляя
субъект" (1988) Поля Смита (269), "Технологии Я: Семинар с
Мишелем Фуко" (1988) (274).
Определенная часть феминистской критики, прежде всего в
США, живо откликнулась на этот сдвиг в теоретической парадигме
постструктуралистской доктрины, и с явной реакцией на
опережение Челесте Шенк и Лиза Раддик организовали в
1989 г. очередную сессию "МЛА" под многообещающим названием
"Феминистская ангажированность после постструктурализма".
Тем не менее пока довольно трудно судить, насколько эта
столь громко заявленная послепостструктуралистская перспектива
действительно означает сколь-либо серьезный разрыв с постструктуралистскими
представлениями. Те работы, в которых затрагивается
проблематика значимости гуманистического феминизма
в его конфронтации и совместимости с постструктурализмом
— "Гинезис: Конфигурации женщины и современности", (1985),
Алисы Джардин, (194), "Приходя к соглашению: Феминизм,
теория, политика" (1989) (85), "Говоря по существу: Феминизм,
природа и различие" (1989) Дайаны Фасс (158), или сборник
статей под редакцией Линды Николсон "Пол и теория: Феминизм/постмодернизм"
(1990) (159), — свидетельствуют, скорее,
о "сдвиге внутри самого постструктурализма", как об этом говорит
Сьюзан Фридман, лишь частично, по ее собственному признанию,
являющемся также и результатом "критики со стороны"
(157, с. 466).
Критика фрейдистского образа женщины
Таким образом, основной
теоретический импульс феминистская
критика получила от своего
французского варианта, представительницы
которого начали
свою деятельность прежде всего с пересмотра традиционного
фрейдизма. Так, например, в работах "Хирургическое зеркало, о
другой женщине" (1974) (186) и "Этот пол, который не один"
(1977) (185) Люс Иригарай решительно критикует фрейдовскую
концепцию женщины как неполноценного мужчины, утверждая,
что в своих представлениях о женщине он оказался пленником
традиционных философских и социальных предрассудков. В свою
очередь Сара Кофман в "Загадке женщины: Женщина в текстах
Фрейда" (1980) (196) предприняла деконструктивистский анализ
творчества Фрейда, пытаясь доказать, что его теория, кото143
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
рая столь явно отдает предпочтение мужской сексуальности, противоречит
сама себе, т. е. сама себя деконструирует. Более того,
сами мизогинические, женоненавистнические писания Фрейда,
способные тайное сделать явным (собственно цель любого психоаналитического
сеанса), благодаря де конструктивистскому прочтению
и якобы вопреки своей воле выявляют угрожающую мощь и
превосходство, примат женского
начала.
Мужская моносексуальность и женская бисексуальность
Эта тенденция по сути дела
и является основной в феминистской
критике. Например, Элен
Сиксу в своих "Инвективах"
(84) противопоставляет невротическую
фиксацию мужчины на
"фаллической моносексуальности"
женской "бисексуальности", которая якобы и дает женщинам
привилегированное положение по отношению к письму, т. е.
литературе. По ее мнению, мужская сексуальность отрицает инаковость,
другость, сопротивляется ей, в то время как женская
бисексуальность представляет собой приятие, признание инаковости
внутри собственного "Я" как неотъемлемой его части, точно
так же, как и природы самого письма, обладающего теми же характеристиками:
"Для мужчины гораздо труднее позволить другому
себя опровергнуть; точно таким же образом и письмо является
переходом, входом, выходом, временным пребыванием во
мне того другого, которым я одновременно являюсь и не являюсь"
(84, с.158).
Литература — женского рода
Таким образом, само письмо
как таковое, а следовательно, и
литература объявляется феноменом,
обладающим женской природой
(ecriture feminine); что же
касается литературы, созданной женщинами, то ей вменяется особая
роль в утверждении этого специфического отношения с
"Другим", поскольку она якобы обладает более непосредственной
связью с литературностью, а также способностью избежать мужских
по происхождению желаний
господства и власти.
Истина — женского рода
С этим связаны попытки
Юлии Кристевой, Люс Иригарай
и Сары Кофман утвердить особую,
привилегированную роль
женщины в оформлении структуры сознания человека. Если объективно
оценивать их усилия, то придется охарактеризовать их
как стремление создать новую мифологию, чтобы не сказать,
мистику женщины. Кристева, например, постулирует существование
фигуры "оргазмической матери", "матери наслаждения", в
которой соединились признаки материнского и сексуального, причем
исследовательница связывает ее бытие с бытием
"искусства-в-языке", или "языка-искусства" как "материнского
наслаждения" (202, с. 409-435).
Здесь Кристева откровенно вступает в область активного
мифотворчества, особенно характерного для нее с середины 70-х
годов. Она интенсивно перерабатывала и интерпретировала эросную
символику Платона, особенно его аналогию между понятиями
"матери" и "материи" (как праматери всего), переосмысляя
их в неофрейдистском ключе. При этом в духе популяризированной
Дерридой манеры Хайдеггера играть словами, созвучиями и
неологизмами она, например, определяет женское начало как пространство
не только письма, но и истины — "le vreel" (от le vrai
и le reel), что условно можно перевести как "реально истинное",
и от vrai-elle — "она-истина", чтобы подчеркнуть женскую природу
этого понятия) (145, с. II). Эта истина, утверждает Кристева,
"не представляема" и "не воспроизводима" традиционными
средствами и лежит за пределами мужского воображения и логики,
мужского господства и мужского
правдоподобия.
"Категорическая женщина" отказывается от комплекса кастрации
В подобного рода научной
фантастике Кристева далеко не
одинока. Близкая ей по духу и
методологии Люс Иригарай также
призывает женщин признать
свою силу как проявление прафеномена "землямать-природа
/ воспроизводительница" и предпринимает попытки
создать собственную мифологию, оправдывающую это триединство.
В принципе и более трезвая С. Кофман, далекая от соблазна
мифотворчества, в своей "Загадке женщины" (196) идет
тем же путем. Демонстрируя преобладание символа матери в теории
Фрейда, Кофман представляет ее не только как загадку,
которую нужно разгадать и расшифровать, но и как истинную
учительницу правды. На этой основе она развивает понятие
"категорической женщины", отказывающейся принять как неизбежность
комплекс кастрации, приписываемый ей Фрейдом и в
известной степени Дерридой, и вместо этого утверждающей свою
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
собственную сексуальность, по своей приводе двойственную и
принципиально неопределимую.
В определенной степени все эти теории так или иначе связаны
с концепцией бисексуальности женщины, выдвинутой
Фрейдом и получившей поддержку в модели Дерриды, согласно
которой и мужчина, и женщина оба являются вариантами
"архиженщины". Как мы видели, все усилия французских теоретиков
феминистской критики были направлены на переворот, на
опрокидывание традиционной иерархии мужчины и женщины, на
доказательство того, что женщина занимает по отношению к
мужчине не маргинальное, а центральное положение, а все концепции
о ее неполной сексуальности являются попытками мужской
психологии утвердить свою самотождественность за счет
суверенных прав личности женщины, обходя при этом сложность
полового самосознания человека, независимо оттого, к какому
полу он (или она) принадлежит.
Задачи феминистской критики
Иными словами, представители
французской феминистской
критики стремятся: во-первых,
доказать более сложный, чем это
традиционно считается, характер
полового самосознания; во-вторых, восстановить (чтобы не сказать
большего) роль женщины в рамках психоаналитических
представлений; и в-третьих, разоблачить претензии мужской психологии
на преобладающее положение по сравнению с женщиной,
а заодно и всю традиционную культуру как сугубо мужскую и,
следовательно, ложную. Самотождественность мужского сознания,
пишет в этой связи Ш. Фельман, и "господство, на которое
оно претендует, оказывается как сексуальной, так и политической
фантазией, подрываемой динамикой бисексуальности и риторической
взаимообратимостью мужского и женского начал" (136,
с. 31).
Разумеется, теоретическая экзальтация в вопросе о женской
эмансипации может принимать различные формы, и у некоторых
французских теоретиков само понятие женщины стало выступать
в качестве любой радикальной силы, подрывающей все концепции,
предпосылки и структуры традиционного мужского дискурса.
В этом отношении показательно их сравнение с американскими
феминистками, которых, как уже отмечалось, в первую очередь
интересовали (по крайней мере в 70-х годах) более практические
вопросы социального и политического характера, а также специфика
женского восприятия литературы, практические проблемы
эмансипации литературы от доминирующей мужской психологии и
борьба против мужских жизненных ценностей, которыми, — ив
этом они полностью согласны со своими французскими коллегами,
— целиком пропитан окружающий их мир. Более конкретно специфика
их анализа заключалась в выявлении противоречий между
мужским и женским прочтением литературы, в ходе которого они
стремились продемонстрировать предрассудки мужской идеологии.
Женское начало против "символических структур западной мысли"
Различие между американ -
ской феминистской критикой и
французской проявляется весьма
отчетливо, если мы сравним установку
Элейн Шоуолтер и
Джудит Феттерли на создание
специфического женского прочтения
литературы и стремление
Кристевой, Кофман, Иргарай и С иксу выявить женское начало
как особую и фактически, по их представлению, единственную
силу (в психике, биологии, истории, социологии, обществе и
т. д.), которая способна разрушить, подорвать "символические
структуры западной мысли". Разумеется, их всех объединяет несомненная
общность социально-психологических запросов и интересов,
которую лучше всего выразила Шошана Фельман, занимающая,
если можно так сказать, срединную позицию:
"Достаточно ли быть женщиной, чтобы говорить как женщина?
Определяется ли это "говорить как женщина" неким биологическим
состоянием или стратегической, теоретической позицией,
анатомией или культурой?" (138, с. 3).
Юлия Кристева заявила в одном из своих интервью:
"Убеждение, что "некто является женщиной", почти так же абсурдно
и ретроградно, как и убеждение, что "некто является
мужчиной". Я сказала "почти", потому что пока еще
по-прежнему существует немало целей, которых женщина может
добиться: свободы аборта и предупреждения беременности, яслей
и детских садов, равенства при найме на работу и т. д. Следовательно,
мы должны употреблять выражение "мы — женщины"
как декларацию или лозунг о наших правах.
На более глубоком уровне, однако, женщина не является
чем-то, чем можно "быть". Это принадлежит самому порядку
бытия... Под "женщиной" я понимаю то, что не может быть репрезентировано,
то, о чем не говорится, то, что остается над и
вне всяких номенклатур и идеологий" (202, с. 20-21).
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
При всей специфичности языка Кристевой, как всегда требующего
специального комментария, одно несомненно — под
женщиной она понимает не существо женского пола, а особое
женское начало, мистическое в своей ускользаемости от любого
определения и любых идеологий. Провозглашаемая феминистской
критикой постструктуралистского толка "инаковость", "другость",
"чуждость" женщины традиционной культуре как культуре идеологически
мужской приобретает характер подчеркнуто специфического
феномена. Естественно, что при таком абстрактно-теоретическом
и сильно мистифицированном понимании природы
женского начала реальная противоположность полов деконструктивистски
вытесняется.
Аналогичного образа мышления придерживается и Шошана
Фельман, заявляющая на основе своего анализа бальзаковской
"Златоокой девушки": "Женское начало как реальная инаковость
в тексте Бальзака является сверхъестественной не в том, что она
выступает как противоположность мужскому полу, а в том, что
она подрывает саму оппозицию мужского и женского начал"
(136, с. 42).
Женщина-читатель и женщина-писатель
Что же касается специфичности
американского женского
прочтения текстов, то оно основывается
на авторитете психологически-биологического
и социльного
женского опыта и женского восприятия литературы, т. е.
на своеобразии женского эстетического опыта. Эти вопросы естественно
затрагиваются и французскими теоретиками, чему немало
можно найти примеров. Тем не менее разница в акцентах весьма
существенна, так как в отличие от своих англо-американских коллег
они в меньшей степени занять! проблемой женщины-читателя.
Например, Шоуолтер определяет задачу феминистской критики
как выявление того подхода, "в котором гипотеза о женском читателе
изменяет наше восприятие данного текста, побуждает к
осознанию его сексуальных кодов" (267, с. 25). Естественно, что
"сексуальные коды" понимаются здесь очень широко — как
признаки духовно-биологического различия между женской и
мужской психикой; не следует также забывать, что по представлениям,
в рамках которых работают эти критики, духовное начало
предопределяется, если целиком не отождествляется, с половым.
Если же говорить о специфике подхода Шоуолтер, то в центр
своих исследований она ставит не просто женщину-читателя, но
также и женщину-писателя, выступая в роли так называемой
"гинокритики", занимающейся "женщиной как производительницей
текстуального смысла, историей, темами, жанрами и структурами
литературы, созданной женщинами. В число ее предметов
входят психодинамика женской креативности; лингвистика и проблема
женского языка; траектория индивидуальной или коллективной
феминистской карьеры; история литературы и, конечно,
исследование отдельных писательниц и их произведений" (там
же, с. 25). Типичными работами подобного толка можно назвать
упоминавшееся уже исследование С. Гилберт и С. Губар
"Безумная на чердаке" (163) и сборник статей "Женщины и
язык в литературе и обществе" (1980) (291).
На практике большинство феминистских критиков заняты
утверждением специфически женского читательского опыта, которому
приходится, по их представлению, преодолевать в самом
себе навязанные ему традиционные культурные стереотипы мужского
сознания и, следовательно, мужского восприятия. Как пишет
Анетт Колодны, "решающим здесь является тот факт, что
чтение — это воспитуемая деятельность, и, как многие другие
интерпретативные стратегии в нашем искусстве, она неизбежно
сексуально закодирована и предопределена половыми различиями"
(197, с. 588).
В частности, Марианна Адамс, анализируя роман "Джейн
Эйр" Шарлотты Бронте, отмечает, что для критиков-женщин
новая ориентация заключается не в том, чтобы обращать особое
внимание на проблемы героя, к которым критики-мужчины оказались
"необыкновенно чувствительны", но скорее на саму
Джейн и на те особые обстоятельства, в которых она очутилась:
"Перечитывая "Джейн Эйр", я неизбежно приходила к чисто
женским вопросам, под которыми я подразумеваю общественное
и экономическое положение зависимости женщины в браке, ограниченный
выбор возможностей, доступный Джейн как следствие
ее образования и энергии, ее потребность любить и быть любимой,
ощущать себя полезной и нужной. Эти стремления героини,
двойственное отношение к ним повествовательницы и конфликты
между ними — вот настоящие вопросы, поднимаемые самим романом"
(43, с.140).
Эта сексуальная закодированность заключается прежде всего
в том, что в женщине с детства воспитываются мужской взгляд
на мир, мужское сознание, от которого, естественно, как пишет
Шоуолтер, женщины должны отрешиться, несмотря на то, что от
них "ожидают, что они будут идентифицировать себя с мужским
опытом и перспективой, которая представляется как общечелове149
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ческая" (268, с. 856). Таким образом, задача женской критики
данного типа состоит в том, чтобы научить женщину читать как
женщина. В основном эта задача сводится к переосмыслению
роли и значения женских характеров и образов, к разоблачению
мужского психологического тиранства. Как утверждает в связи с
этим Дж. Феттерли, "наиболее значительные произведения американской
литературы представляют собой ряд коварных умыслов
против женского характера"
(142, с. XII).
"Сопротивляющийся читатель" у Феттерли
Например, в двух "самых
американских" по духу произведениях
"Легенде о сонной долине"
Ирвинга и "Прощай, оружие!"
Хемингуэя, по мнению исследовательницы, наиболее полно
выразилось мироощущение американцев (естественно, мужчин),
их "архетипическое" отношение к миру цивилизации. Подтверждение
этому Феттерли находит в известной характеристике Рип
Ван Винкля, данной Лесли Фидлером в его известной книге
"Любовь и смерть в американском романе", где он назвал Рипа
героем, "председательствующим при рождении американского
воображения" (там же, с. XX), образом человека, являющегося
воплощением "универсальной" американской мечты человека в
бегах, готового исчезнуть куда угодно — в глушь лесов и прерий,
уйти на войну — лишь бы только избежать тягот цивилизации, в
том числе и конфронтации мужчины и женщины, "бремени секса,
брака и ответственности" (там же).
Феттерли в связи с этим отмечает, что читательница этого
произведения, как всякий другой читатель, всей структурой новеллы
вынуждена идентифицировать себя с героем, воспринимающим
женщину как своего врага. Иными словами, в "Легенде
о сонной долине" жена Рипа Ван Винкля представляет собой все
то, от чего можно только бежать, а сам Рип — триумф мужской
фантазии. В результате "то, что по своей сути является актом
обыкновенной идентификации, когда читатель этой истории --
мужчина, превращается в клубок сложных и запутанных противоречий,
когда читателем оказывается женщина" (там же, с. 9).
Таким образом, "в произведениях подобного рода читательнице
навязывается опыт тех переживаний, из которых она явно исключена;
ее призывают отождествлять себя с личностью, находящейся
к ней в оппозиции, т. е. от нее требуют личностного самоопределения,
направленного против нее самой" (там же, с. XII).
Аналогичную ситуацию Феттерли находит и в "Прощай,
оружие!", прежде всего в трактовке образа Кэтрин. При всей
симпатии и сочувствии, которые она вызывает у читателя, ее роль
сугубо вспомогательная, поскольку ее смерть освобождает Фреда
Генри от бремени обязанностей, налагаемых на него как на отца
ребенка и мужа, и в то же время укрепляет его веру в идиллическую
любовь и во взгляд на себя как на "жертву космического
антагонизма" (там же, с. XVI): "Если мы и плачем в конце истории,
то о судьбе не Кэтрин, а Фредерика Генри. Все наши
слезы в конце концов лишь о мужчинах, потому что в мире
"Прощай, оружие!" только мужская жизнь имеет значение. И
для женщин урок этой классической истории любви и того опыта,
который дает ее образ женского идеала, ясен и прост: единственно
хорошая женщина — только мертвая, да и то еще остаются
сомнения" (там же, с. 71).
Издержки феминистской критики здесь, пожалуй, выступают
сильнее всего, достигая комического эффекта, правда, вопреки
самым благим пожеланиям исследовательницы, поскольку в своем
вполне оправданном гневе против несомненного полового неравенства,
в анализе конкретного произведения она явно выходит
за рамки здравого смысла. Более серьезного внимания заслуживают
ее попытки теоретически оправдать необходимость изменения
практики чтения: "Феминистская критика является политическим
актом, цель которого не просто интерпретировать мир, а
изменить его, подвергая сомнению сознание тех, кто читает, и их
отношение к тому, что они читают" (там же, с. VIII). В соответствии
с этими требованиями формулируется и главная задача феминистской
критики — "стать сопротивляющимся, а не соглашающимся
читателем и этим отказом соглашаться начать процесс
изгнания мужского духа, который был нам внушен" (там же, с.
ХXII).
Собственно эта концепция "сопротивляющегося читателя"
или, вернее, сопротивления читателя навязываемых ему литературным
текстом структур сознания, оценок, интерпретаций и является
самым убедительным показателем тождественности изначальных
установок американской феминистской критики и постструктуралистских
представлений, ибо именно эта задача и является
главной для любого деконструктивистского анализа. Разность
целей, в данном случае эмансипации от мужского господства,
а в общепостструктуралистском варианте — от господства
традиции логоцентризма лишь только подчеркивает общность
подхода.
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
Об этом свидетельствуют и все филиппики постструктуралистов
против невинного читателя, попадающего в плен традиционных
представлений о структуре и смысле прочитываемого им текста.
При этом весьма характерно, что структуры, наиболее часто
оказывающиеся в числе разоблачаемых, как правило, представляют
собой структуры, условно говоря, реалистического сознания,
т. е. сознания, основанного на принципе миметизма, иными словами,
на принципе соотносимости мира художественного вымысла
с миром реальности.
С этой точки зрения, несомненный интерес представляет
анализ Ш. Фельман бальзаковской новеллы "Прощай" в статье
"Женщина и безумие: Критическое заблуждение" (1975) (138),
поскольку он предлагает деконструктивистский вариант типично
"феминистского" прочтения данного произведения французского
писателя. Герой новеллы — наполеоновский офицер Филипп,
после долгой разлуки снова находит свою любимую женщину и к
своему горю обнаруживает, что его Стефани, так звали героиню,
сошла с ума и способна произносить всего лишь одно слово
"Прощай". Она находится под присмотром своего дяди доктора,
и оба близких ей человека предпринимают попытку вылечить ее
безумие, воссоздав то трагическое событие — эпизод отступления
французской армии из России, — которое и послужило причиной
ее болезни.
Фельман привлекает внимание к двум, на ее взгляд, тесно
друг с другом связанным моментам. Во-первых, с ее точки зрения,
вся традиционная академическая критика, посвященная этому
произведению Бальзака, в буквальном смысле умудрилась не
заметить главную героиню — страдающую женщину, поскольку
критику всегда интересовала только проблема "реалистического"
изображения писателем наполеоновских войн. Во-вторых, рассказанная
им история сама по себе является драматизацией и подрывом
логики репрезентации, т. е. логики здравомыслящих мужчин,
преследующих свои эгоистические интересы, — логики, в соответствии
с которой они попытались вылечить болезнь женщины
при помощи узнавания, т. е. репрезентации, миметического воспроизведения
событий, и достигли своей цели лишь ценой гибели
женщины.
Порочность реализма
Все эти рассуждения исследовательницы,
интересные с теоретической
точки зрения как
проявление типично феминистского
менталитета, имеют еще один немаловажный аспект прак152
тического характера: они четко в методологическом плане сориентированы
против реализма в широком смысле слова. В данном
случае Фельман подвергает критике референциальную природу
реалистического сознания, т. е. его установку на соотнесение мира
вымысла с миром реальности. Сама попытка Филиппа вернуть
разум Стефани рассматривается критиком как аморальная, поскольку
он стремится насильственным путем изменить, т. е. уничтожить
ее безумную инаковость, подчинить ее тем самым структурам
сознания, которыми руководствуется он сам, т. е. заведомо
мужским, сделать так, чтобы она узнала себя и снова признала
себя "его Стефани".
Еще больший грех Филиппа, по утверждению Фельман, заключается
в том, что он попытался это сделать "реалистическими
средствами", осуществив реалистическую реконструкцию сцены
страдании военного времени, где она потеряла свой рассудок.
Основной порок реализма, с точки зрения Фельман, в том, что
он пытается воспроизвести, скопировать действительность, и критики,
находящаяся во власти реалистических структур сознания,
интерпретируют текст новеллы, следуя за логикой главного героя,
видят все описываемое лишь только его глазами. "Просто поразительно,
— пишет исследовательница, — до какой степени логика
ничего не подозревающего "реалистического" критика способна
воспроизводить одно за другим все заблуждения Филиппа"
(там же, с. 10).
Хваля реализм Бальзака и рассматривая новеллу как образец
"реалистического письма", критики-мужчины, по мнению
исследовательницы, демонстрируют "как на критической, так и на
литературной сцене ту же самую попытку присвоить означающее
и редуцировать его способность к дифференцированной повторяемости;
мы видим то же самое стремление избавиться от различий,
ту же самую политику отождествления, ту же самую тенденцию к
господству, к контролю над смыслом. Вместе с иллюзиями Филиппа
реалистический критик, в свою очередь, точно так же повторяет
его аллегорический акт убийства, его уничтожение Другого:
критик также по-своему убивает женщину (подчеркнуто
автором. — И. И.), убивая в то же самое время вопрос о тексте
и сам текст как вопрос" (там же, с. 10).
Весь этот пассаж, пожалуй, как нельзя лучше иллюстрирует
постструктуралистскую мифологему феминизма со всем ее ценностным
рядом, фразеологией и заранее известным адресом уже
теперь традиционных инвектив. Как широкомасштабное явление
социального порядка и как влиятельный фактор интеллектуальной
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
жизни современного западного общества феминизм захватывает
своим воздействием в данное время практически весь спектр гуманитарных
наук, тем не менее именно в литературоведении он
обрел тот рупор своих идей и настроений, котор
...Поділитися у соцмережах
