Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
...ое лучше всего осмысляется как то, что Витгенштейн
называл положениями вещей, как аранжировки образов вещей,
которые определяют горизонт нашего знакового окружения. Эта
состояния в основном бессознательны, они даны, подобно тем
культурным мифам, которые Леви-Стросс реконструирует на основе
ритуалов поведения, тем мифам, которые неосознанно для
нас проникают в наше сознание. Или они подобны тем операционным
дискурсивным системам, которые мы называем знанием,
иногда даже Истиной — тому, что Мишель Фуко дал имя эпистем.
Реальное опосредует наш опыт, устанавливает порядок и
осмысленность среди людей в их человеческом мире. Возможно,
мы должны понимать это проблематическое Реальное в духе
сартровской ситуации или в хайдеггеровском смысле исторического
бытия — здесь, или, наконец, как это было сформулировано
Эдвардом Сеидом в его "Ориентализме". Лакан утверждает,
что Язык как Символический Порядок имеет только асимптоматическое
отношение к материальной реальности; совершенно верно,
но он не может освободиться от этой основы" (243, с. 123).
Фактически Моррис наметил здесь все те основные направления
в трактовке Реального, которые оно получило на поздней
стадии эволюции постструктурализма, начиная со второй половины
70-х годов, и нельзя не заметить, что при подобной постановке
вопроса такое истолкование Реального приводило к его теоретическому
вторжению в сферу действия Символического, в результате
чего происходила неизбежная деконструкция всей системы
Лакана, если не полное ее обессмысливание. Можно сказать,
что отношение к проблеме лакановского Реального, пожалуй,
существеннее всего выявляет водораздел между теми его последователями,
кто стремится теоретически уничтожить референт, и
74
теми. для кого подобная постановка вопроса кажется неприемлемой.
Развитие учения Лакана Парижской школой фрейдизма
Как явствует из выше изложенного,
лакановская трактовка
психического аппарата человека
как трех инстанций в основном
сводилась, при всех своих социокультурных
импликациях и литературных
экскурсах, к проблематике психоанализа. Именно эта
сторона учения Лакана и была развита в работах его учеников и
последователей по Парижской школе фрейдизма Сержа Леклера
(212) и Мод Маннони (233). В качестве примера более или менее
буквального переноса собственно лакановских представлений
на сферу художественной литературы можно привести исследование
Даниэла Ганна "Психоанализ и литература: Исследование
границы между литературным и психоаналитическим" (168). В
частности, он пишет: "Рискуя все сильно упростить, можно сказать,
что там, где Символическое в дефиците, там Реальное,
главным местом пребывания которого является тело, призывает
Воображаемое (третий терм в трехсоставной реальности), чтобы
восполнить этот дефицит. "Я" является решающей инстанцией
Символического Порядка, как предполагал Лакан с того времени,
когда он разработал свою теперь известную теорию "зеркальной
стадии" (1949). Функция "Я" неизбежно связана с потребностью
движения за пределы фрагментированного тела чисто инфантильных
ощущений через "ликующее освоение своего зеркального
облика" к обобщенному рефлексивному видению (206,
с. 94). "Я", которое возникает из напряженно опасного отношения
к отчуждающей идентификации со своим обобщенным образом
(или идеал-эго), воспринимается как отражение в зеркале.
Это "Я" обеспечивает (допускает) идентификацию с тем образом
или лицом, которым субъект в данном контексте способен обладать
на более поздней стадии своей эволюции. Для невротического
или истерического ребенка подобная идентификация часто
достигается неадекватно. Для ребенка, страдающего аутизмом или
психозом, она полностью блокируется (в терминах Лакана --
"заранее исключена"). Если это происходит, то ребенок неспособен
стать телом даже на фундаментальном уровне. В результате
он страдает внутри тела или через него, поскольку тело, в той
мере, в какой человек его знает, может быть равнозначным образу
этого тела. Однако насколько реальным оно бы ни было, тело
неизбежно будет реализовано изнутри как нечто внешнее и иное
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
по отношению к самому себе. Символическое с его аватарой "Я"
и является этим необходимым другим, как утверждает Лакан,
когда говорит, что "фактом является то, что у нас нет никакого
средства постичь реальность — на всех уровнях, а не только на
уровне познания — иначе как через посредническую роль Символического
(206,с. 122)" (168,с. 78-79).
Однако при том, что существует немало ученых, заявляющих
о своей верности духу Лакана и пытающихся напрямую спроецировать
его психоаналитические концепции на литературу и без
всякой корректировки применять для анализа художественных
произведений аналитический инструментарий, предназначенный
для исследования человеческой психики и лечебных целей, таких
правоверных лаканистов типа Д. Ганна все-таки относительно
мало.
Тому есть несколько причин. Во-первых, сам Лакан в своих
хотя и немногочисленных, но весьма показательных литературоведческих
анализах проявил себя достаточно гибким практиком
своей теории, продемонстрировав незаурядное мастерство небуквального
понимания и толкования предлагаемого им понятийного
аппарата. Во-вторых, лакановские концепции Реального, Воображаемого
и Символического в общественном сознании с самого
начала налагались на сетку представлений об этих понятиях, формировавшихся
широким спектром разнообразных гуманитарных
наук, и хотя они выступали в качестве обобщающего объяснительного
принципа, тем не менее они сразу получили четко обозначившуюся
расширенную интерпретацию. Дуглас Келнер пишет:
"В работах Лакана такие лингвистические категории, как символическое,
воображаемое и субъект, слались вместе с фрейдистскими
концепциями во впечатляющий и влиятельный синтез лингвистики
и психоанализа. В свою очередь, лакановское прочтение
Фрейда было подхвачено лингвистами и литературоведами, культурологами
и социологами" (195, с. 125).
Символическое в контексте философской традиции
Например, Уэсли Моррис
рассматривает сам факт появления
лакановского понятия Символического
как проявление одной
из граней широкого теоретического
контекста европейской философской традиции:
"Лакановская концепция Символического многим обязана традиции,
широко распространенной в европейской философии; например,
это стадия экзистенциалистской заброшенности, описанной
Хайдеггером и Сартром; она также напоминает гегелевскую фазу
несчастного сознания, и, следовательно, она характеризует рефлексирующее
эго и его желание невозможного Идеала. Символическое
Лакана воплощает и сартровское ощущение утраты эго, и
то измерение социальной принадлежности, которое дают мифические
глубинные структуры Леви-Стросса. Наконец, оно описывает
фундаментальную драму фрейдистского вытеснения, представляющую
для Делеза и Гваттари сцену политического угнетения"
(243, с. 120-121).
Заключая этот обзор лакановских психических инстанций,
необходимо сразу сказать, что заранее обречены на неудачу все
попытки представить структуру человеческой психики, предложенную
французским ученым, как стройную систему с четкими,
исчерпывающими определениями. Все его дефиниции крайне текучи
и изменчивы, они обладают поразительным свойством до
неузнаваемости преображаться, как с течением времени, так и в
зависимости от контекста своего упоминания и применения. Не
говоря уже, разумеется, о той радикальной трансформации, которую
они претерпевают у исследователей, работающих в сфере
иных, не медико-психоаналитических научных дисциплин, где
масштабы интерпретаторского своеволия гораздо кардинальнее,
чтобы не сказать большего, и уж во всяком случае разнообразнее,
если не просто фантастичнее.
Непосредственным откликом на эту концепцию психического
аппарата человека Лакана, можно сказать, его своеобразньхм
продолжением являются теории Делеза Гваттари и Кристевой.
По-разному интерпретируя и оценивая эти инстанции — прежде
всего превращая их из ступеней становления человека в особые
культурно-психические состояния, а иногда и просто гипостазируя
их в надличные сущности (особенно это заметно у Кристевой в
постулированной ей борьбе двух начал: семиотического и символического),
все они в качестве основы своих дальнейших спекуляций
брали схему Лакана.
Концепция человека - "индивид" или "дивид"?
Однако самым главным в
наследии французского ученого
можно считать два положения:
это критика лингвистической теории
знака и концепция децентрированного
субъекта. Именно последняя
стала тем побудительным стимулом, который сначала еще
в рамках структурализма, а затем уже и постструктурализма превратился
в одну из наиболее влиятельных моделей представления
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
о человеке не как об "индивиде", т. е. о целостном, неразделимом
субъекте, а как о "дивиде" — фрагментированном, разорванном,
смятенном, лишенном целостности человеке Новейшего
времени. Естественно, Лакан не был здесь первым, но в сфере
психоанализа его формула стала той рабочей гипотезой, которая
активно содействовала развитию западной мысли в этом направлении.
В современном представлении человек перестал восприниматься
как нечто тождественное самому себе, своему сознанию,
само понятие личности оказалось под вопросом, социологи и психологи
(и это стало общим местом) предпочитают оперировать
понятиями "персональной" и "социальной идентичности", с кардинальным
и неизбежным несовпадением социальных,
"персональных" и биологических функций и ролевых стереотипов
поведения человека. И не последнюю роль в формировании этого
представления сыграл Лакан.
Переосмысление лакановских инстанции в английском постструктурализме
Наиболее кардинально лакановские
инстанции были переработаны
в трудах английских
постструктуралистов в конце
70-х — первой половине 80-х
годов, когда произошла переориентация
научных интересов с
Л. Альтюссера и П. Машера на
М. Фуко, связанная в основном с именами К. Белей,
К. МакКейба, Т. Иглтона и Э. Истхоупа. Именно на этот период
приходится и окончательное переосмысление лакановской схемы
психических инстанций как различных форм дискурсивного
субъекта, зафиксированное четче
всего у МакКейба и Истхоупа.
"Я лгу" --не парадокс
Восходящее к Р. Якобсону
разграничение между "актом
высказывания" и "высказыванием-результатом"
(в последнее время под влиянием теории речевых
актов переводимые соответственно как "речевой акт" и
"сообщаемое событие") в свое время привлекло Лакана, заметившего,
что рассматриваемое в философии как абсурдный парадокс
известное высказывание "Я лгу" с лингвопсихологической
точки зрения таковым не является: "Я лгу", несмотря на свою
парадоксальность, совершенно правомочно... поскольку "Я" акта
высказывания не является тем же самым, что "Я" высказывания-результата"
(207, с.139).
Практически ту же аргументацию приводит и Р. Барт: "В
процессе коммуникации "Я" демонстрирует свою неоднородность.
Например, когда я использую "Я", то тем самым я ссылаюсь на
самого себя, поскольку утверждаю: здесь имеет место акт, который
всегда происходит заново, даже если он повторяется, акт,
смысл которого всегда иной. Однако доходя до своего адресата,
этот знак воспринимается моим собеседником как стабильный
знак, как порождение полного кода, содержание которого рекуррентно.
Иными словами, "Я" того, кто пишет "Я", — это не то
же самое "Я", что прочитывается тобою. Эта фундаментальная
диссиметрия языка, лингвистически объясняемая Есперсеном и
затем Якобсоном в терминах "шифтера" или частичного совпадения
сообщения и кода, кажется в конце концов вызвала озабоченность
и у литературы, показав ей, что интерсубъективность,
или, скорей, интерлокуция, не может быть достигнута одним желанием,
а только глубоким, терпеливым и часто всего лишь косвенным
погружением в лабиринты смыслам (58, с. 163).
Расщепление субъекта по инстанциям
О различии этих двух "Я"
неоднократно писали Ю. Кристева,
Цв. Тодоров и многие
другие постструктуралисты, однако
именно МакКейб попытался напрямую связать их с лакановскими
инстанциями (230, с. 34-35). В результате каждой
отдельной сфере стал приписываться свой субъект: Реальному --
говорящий субъект, Воображаемому — субъект высказывания.
Символическому — субъект акта высказывания. Таким образом,
языковый субъект для того, чтобы быть реализованным, неизбежно
должен быть расщепленным, фрагментированным на свои
различные ипостаси. Как пишет МакКейб, в "царстве Воображаемого"
язык понимается "в терминах практически однозначного
отношения между словом и смыслом" (230, с. 65), в то
время как в "царстве Символического" язык истолковывается в
терминах синтагматических и парадигматических цепей, посредством
которых означающее делает возможным сам смысл, т. е. наделяет
слова и фразы соответствующими значениями. В результате,
подчеркивает исследователь, "мы как говорящие субъекты
постоянно колеблемся между Символическим и Воображаемым,
постоянно воображая, что наделяем употребляемые нами слова
неким полнозначным смыслом, и постоянно удивляемся, обнаруживая,
что они определяются отношениями, находящимися вне
нашего контроля" (там же). Аналогичного мнения придерживает79
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ся и Стивен Хит, утверждая, что "Воображаемое ... является той
последовательностью образов, которая воссоздается субъектом,
чтобы заполнить лакуну; Символическое же состоит из провалов,
разрывов и их последствий, что "порождает" субъекта в этой
расщепленности" (178, с. 55). Таким образом, постулируется, что
индивид может стать говорящим субъектом только при условии
вхождения в дискурс, но это он способен лишь в расщепленном
состоянии между двумя позициями (строго говоря, между позицией
фиксированности и процессом, следствием которого является
эта фиксированность).
Разумеется, личность, сконструированная подобным образом,
не может претендовать на истинность, на тождественность породившему
ее сознанию, она неизбежно двоится, рассыпаясь на
фрагменты, разрываясь между антагонистическими сферами Реального,
Воображаемого и Символического. Истхоуп откровенно
в этом признается: "Даже когда я говорю о себе... я могу делать
это, только фигурируя в качестве характера, воспроизведенного в
связности моего собственного дискурса и посредством этой связности.
Однако это ложно узнанная идентичность, поскольку я
могу только идентифицировать себя там, откуда я говорю, еще в
процессе дискурса, как субъект акта высказывания" (130,
с. 137).
Подытоживая разработку концепции субъекта теоретиками
английского постструктурализма, Истхоуп делает три вывода
Во-первых, субъект "не существует вне и до дискурса, но конституируется
как результат внутри дискурса посредством специфической
операции наложения швов или сшивания Воображаемого
и Символического" (там же, с. 42). Во-вторых, поскольку
не может быть означаемого без означающего, то из этого делается
заключение, что субъект не может обладать "воображаемой
когерентностью", т. е. логической цельностью и связностью, нерасщепленностью
своей личности без той операции, которую осуществляет
означающее в сфере Символического, чтобы воссоздать
искомую связь. И, наконец, в-третьих, уже касательно теории
литературы: такой "текстуальный институт, как классический реализм",
по своей природе направлен на дезавуирование означающего,
создавая таким образом для читателя "позицию воображаемой
когерентности при помощи различных стратегий, посредством
которых происходит дискредитация означающего" (там же).
Языковое сознание в постструктуралистской интерпретации
Последнее заслуживает особого
внимания. Языковое сознание
в современной постструктуралистской
интерпретации понимается
как принципиально нестабильное,
динамически подвижное
образование, способное существенно видоизменяться в зависимости
от того языкового материала, с которым оно сталкивается и
который в той или иной мере, но обязательно при этом принимает
участие в его конституировании. Иными словами, каждый текст
(при общей текстуализации мира текстом может быть и новая
жизненная ситуация, прочитывая которую, индивид может счесть
для себя необходимым сменить форму ролевого поведения, чтобы
вписаться в другие условия — нормы существования) предлагает
воспринимающему сознанию определенную речевую позицию, тем
или иным образом конституирующую его воображаемую связность
и целостность.
Именно из этого исходил Истхоуп, предлагая свое объяснение
отличия модернистского романа от реалистического: "Роман
по мере того, как он выстраивает нечто связно воспроизведенное
— характер, рассказ или "то, что происходит", — обеспечивает
позицию для говорящего субъекта (теперь уже читателя) как
субъекта высказывания; по мере того, как он участвует в процессе
конструирования — через язык, стилистические эффекты с
целью создать ощущение характера, через повествование, — он
порождает читателя как субъекта акта высказывания. Решающим
является тот факт, что в классическом реалистическом романе, где
высказывание выдвигается на первый план за счет акта высказывания,
читателю предлагается позиция субъекта высказывания, в
то время как позиция субъекта акта высказывания отвергается.
Модернистский же текст, нацеленный на демонстрацию процесса
своего собственного акта высказывания, разрушает стабильность
читателя как субъекта высказывания-результата" (130, с. 137).
Нельзя утверждать, что Лакан предложил целостную программу
теоретической аннигиляции понятия субъекта — в этом
отношении, как мы видели, он был лишь одним из первых, кто
пошел по этому пути, — более молодые поколения постструктуралистов
были гораздо решительнее в этом вопросе. Специфика
позиции Лакана заключается в том, что он выступил еще на фоне
экзистенциалистской парадигмы мышления с ее постулатами
нравственного выбора и индивидуальной ответственности человека,
парадигмы, которая в своей основе оставалась в рамках
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
(следуя французской культурной традиции) картезианского представления
о субъекте и его "Я" (например, "психоаналитический
экзистенциализм" Сартра). Эта традиция рассматривала индивида
как рационально и сознательно действующее лицо, как автора
своих поступков, способного понять причину своего действия.
Таким образом, она была твердо укоренена в философии автономности
существования индивида и рациональности выбора.
Дебиологизация фрейдизма
Для Лакана же собственно
не существует грани между "Я"
и обществом, поскольку, с его
точки зрения, люди становятся
социальными существами лишь с усвоением языка, так как именно
язык якобы и конституирует нас как субъектов. В отличие от
Фрейда, хотя и исходя из него, Лакан пытался дебиологизировать
человеческое сознание, утверждая, что биология всегда интерпретируется
субъектом, будучи преломленной через язык, поэтому
для французского ученого не существует тела до и прежде
языка. В этом отношении он четко демонстрирует свою исходную
панъязыковую установку, характерную для структурализма и
постструктурализма. Как пишет по этому поводу Саруп, "можно
было бы сказать, что, сместив все определения с биолого-анатомического
уровня на символический, он (Лакан. --
И. И.) показал, как культура накладывает свой смысл на анатомию"
(261, с. 8).
Несомненно, что Лакан в известной степени дебиологизировал
учение Фрейда, переведя его в символический план, который
он рассматривал как проявление культуры; однако, на мой
взгляд, не следует и преувеличивать значение и кардинальность
этой тенденции, здесь он развивался в русле широкого неофрейдистского
течения, был одним из самых ярких его представителей,
и пусть в ослабленной форме, но все равно за пределы общей
пансексуальной направленности современной западной мысли он
не вышел, а как раз наоборот, в значительной степени способствовал
своим авторитетом укреплению и распространению этой
столь влиятельной тенденции.
И дело не в том, что он резко отрицательно относился не
только к бихевиористским психологам, к которым он относил
также и И. Павлова и Б. Ф. Скиннера и американских эгопсихологов
Э. Фромма и К. Хорни, а в том, что он критиковал,
особенно двух последних, за непонимание истинного смысла
Фрейда, за то, что они якобы разбавили и смягчили его идеи о
бессознательном и детской сексуальности. Лакан всегда был и
оставался верным сторонником фрейдизма, использовал его концепции
и терминологию, хотя, разумеется, и кардинально их переосмысливая.
Как это, впрочем, делают и все современные неофрейдисты,
стремящиеся уйти от жесткого детерминизма позитивистского
пафоса Фрейда, характерного для познавательной парадигмы
начала XX в. И главное отличие Лакана от Фрейда состоит
в том, что он его переосмыслил с позиций лингвистического
подхода ко всем явлениям культуры, с той позиции лингвистического
мышления, которая и составляет самую характерную черту
социальных (и прежде всего гуманитарных) наук второй половины
XX в., придавшую специфический оттенок современному западному
сознанию.
И панъязыковость позиции Лакана, разумеется, резко отличает
его от Фрейда. Здесь Саруп несомненно прав, когда пишет:
"Его теория языка такова, что он не смог бы возвратиться к
Фрейду: тексты не могут иметь недвусмысленного, изначально
девственного смысла. С его точки зрения, аналисты должны непосредственно
обращаться к бессознательному, и это означает,
что они должны быть практиками языка бессознательного _
языка поэзии, каламбура, внутренних рифм. В игре слов причинные
связи распадаются и изобилуют ассоциации" (261, с. 9).
Последние заявления Сарупа как раз и проливают свет на
тот факт, почему Лакан — психолог, начинавший свою деятельность
как психиатр, оказал столь значительное влияние на современную
теорию искусства. Это нас возвращает к тому тезису,
который был высказан в первой главе, об особой роли художественного
творчества, и в первую очередь литературы, практически
для всех областей современного научного знания, увидевшего в
художественном постижении мысли не только особую форму знания,
но и специфический метод познания, который может быть
взят на вооружение самыми различными естественными науками,
такими как физика и химия, и даже такими логически строгими,
как математика. Недаром среди математиков столь часть! высказывания
о глубинном родстве высшей математики и поэзии. Особенно
часто такие сравнения возникают, когда речь заходит об
интуитивизме, — философском направлении в математике и логике.
Любопытно, что и сам Лакан, особенно в последних своих
работах, вернее было бы сказать, в своей манере письма, пытался
соединить математическую логику и поэзию и выразить концепции
бессознательного в терминах математических высказываний,
называя их "матемами". В целом же необходимо отметить, что
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
его теории в основном основываются на открытиях структурной
антропологии и лингвистики, недаром такое значение для него
всегда имел Леви-Стросс. В частности, вслед за Леви-Строссом,
он рассматривал эдипов комплекс как поворотный пункт в гуманизации
человечества, как переход от природного регистра жизни
к культурному регистру с его различными формами символического
культурно-торгового обмена и, следовательно, как переход
к языку законов и организации.
При всех своих неизбежно сексуальных обертонах и соответствующей
терминологии, как подчеркивает А. Лемер, эдипов
комплекс для Лакана — это прежде всего тот момент, когда
ребенок "гуманизирует себя", начиная осознавать свое "Я" и его
отличие от внешнего мира и других людей, прежде всего от матери
и отца (215, с. 92).
Эдипов комплекс как "лингвистическая трансакция"
Другой специфической чертой
понимания Лаканом эдипова
комплекса, в духе все той же
лингвистической дебиологизации
фрейдизма, является то обстоятельство,
что он отказывается от
его буквальной интерпретации. Если у Фрейда эдипов отец выступает
в роли реального, биологического отца, то у Лакана он
замещается своим символом — "именем отца", т. е. опять же
ученый стремится вывести его за пределы фрейдовского психосексуализма.
Таким образом, он переводит проблему в область языка,
подчеркивая при этом, что символ имени отца приобретает
значение закона, поскольку при усвоении имени, т. е. фамилии
отца у ребенка тем самым кончается период неуверенности в личности
своего отца.
Важно отметить, что Лакан концептуализирует эдипов комплекс
как лингвистическую трансакцию, утверждая, что табу,
накладываемое на инцест, может быть закреплено и соответственно
выражено только лишь через лингвистические категории
"отец" и "мать". Отсюда и то значение, которое у него приобретает
"патернальное означающее", обозначаемое им как
"имя-отца" и наделяемое им сверхважным значением не только
для становления человека как субъекта, но и как главного организующего
принципа символического
порядка.
"Мир вещей создается миром слов"
Для Лакана недостаток
Фрейда заключается в том, что
тот исходит из влечений индиви84
дов и потребностей в их удовлетворении, тем самым игнорируя
социальное измерение человека. С точки зрения французского
ученого, субъективно-объективные отношения проявляются с самого
начала в становлении сознания. Правда, не следует забывать,
что у него они в основном ограничиваются интерсубъективностью,
так как отношение субъекта с "реальным" (и здесь Лакан
более идеалистически субъективен, нежели Фрейд) постулируются
лишь в опосредованном языком виде и поэтому недоступны
восприятию в непосредственно "чистом состоянии". В связи с
этим Саруп отмечает философский идеализм Лакана: "Он заявляет:
"Именно мир слов создает мир вещей". Это аксиома является
фундаментальной для его мысли, поскольку она отдает приоритет
языку перед социальной
структурой" (261, с. 33).
Субъективность как лингвистический продукт
Сама субъективность как
таковая, с точк
...Поділитися у соцмережах
