Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
...азывают в критической литературе марксистским
и феминистским литературоведом. Если последнее определение
вряд ли у кого вызовет возражение, то первое более
чем спорно и свидетельствует лишь о ее несомненной социальной
ангажированности, выраженной в попытках интегрировать проблемы
третьего мира с феминизмом. С ее точки зрения, тенденция
западной цивилизации исключать, т. е. не учитывать общемировой
роли колониальной женщины, равнозначна психоаналитическому
импульсу исключения "другого" и тем самым проявлению
социальных, расовых и классовых предрассудков.
Если отвлечься от навязчивой идеи фаллоцентризма - идефикса
всей феминистской критики, критический анализ которого
понимается здесь как часть более широкого идеологического анализа
логоцентризма — исторически детерминированной и детерминирующей
системы, приписывающей женщинам специфические
сексуальные, политические и социальные роли, — то главное, что
не приемлет Спивак в йельском варианте деконструктивизма, _
это его представление об истории, ее излишняя текстуализация у
йельцев, приводящая к неудержимому релятивизму: "Даже если
все исторические систематики могут быть подвергнуты сомнению,
то и в этом случае для того, чтобы появилась возможность интерпретации,
необходимо допустить существование минимальной
108
исторической схемы, которая предполагает, что фаллоцентризм
является объектом деконструкции вследствие его одновременного
и совместного сосуществования с историей западной метафизики,
с историей, не отделимой от политической экономии и от собственности
человека как держателя собственности" (270, с. 185).
Еще одной специфической чертой подхода Спивак, существенно
отличающей ее уже от чисто феминистской критики (в частности,
например, от Б. Джонсон и Ш. Фельман), является ее
более трезвое понимание текстуальности. С точки зрения Спивак,
— в данном случае она явно выступает против последователей де
Мана, — было "ошибкой представлять себе тематику текстуальности
как простую редукцию истории до языка" (там же, с. 171).
Принцип текстуальности для нее не означает разрыва всякой
связи с социально-экономическими, политическими или историческими
сферами, как часто полагают многие американские деконструкторы,
и в этом она, пожалуй, близка позиции Дерриды начала
80-х годов.
В этом плане Спивак является представительницей того направления
левого деконструктивизма, который пытается соединить
теории текстуальности и интертекстуальности с теорией социального
текста. В частности, для нее фаллоцентризм — это
часть более широкой схемы, сети или текста — социального текста
западного логоцентрического общества, и ее основная задача
— не столько трансформировать литературоведение, сколько само
это современное общество в его патриархальных, капиталистических,
расовых и классовых формах: "Точно так же, как женщины
требуют признания себя в качестве активной силы общества, таким
же образом в самом этом обществе должно начаться соответствующее
движение за перераспределение сил производства и
воспроизводства" (там же,
с. 192).
Теория "социального текста"
Объединившись вокруг
журнала "Социальный текст"
(Social text. — Michihan, 1978),
сторонники этой концепции существенно
раздвинули границы интертекстуальности, рассматривая
литературный текст в контексте общекультурного дискурса,
включая религиозные, политические и экономические дискурсы.
Взятые все вместе, они и образуют общий или социальный текст.
Тем самым левые деконструктивисты напрямую связывают художественные
произведения не только с соответствующей им литературной
традицией, но и с историей культуры. Нетрудно заме109
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
тить, что здесь они шли в основном по пути, предложенном еще
Фуко.
В связи с этим произошел пересмотр и понятия "референт".
Разумеется, речь идет о пересмотре в рамках постструктуралистской
перспективы. Что здесь было первичным: влияние идей
марксизма в том или ином виде, традиций социологического или
культурно-исторического литературоведения, или естественного
развития постструктуралистских концепций, — вопрос, который в
каждом случае должен решаться индивидуально, в зависимости
от особенностей духовного развития конкретного автора.
Так, например, Джон Бренкман в статье "Деконструкция и
социальный текст" (1979) (72) критиковал узость, ограниченность
йельского представления о референте, или "Реальном",
основанного, по его мнению, на устаревших понятиях об объектах
восприятия как о стабильно зафиксированных в сознании воспринимающего.
С его точки зрения, референт, или Реальное, является
исторически порожденным и социально организованным феноменом.
Несоответствие означающего и означаемого как "лингвистическая пробуксовка"
Традиционную для всех
постструктуралистов проблему
несоответствия (т. е. произвольный
характер связи) между означающим
и означаемым Бренкман,
опираясь на Лакана, решает
в духе психоаналитических представлений
как "лингвистическую
пробуксовку": для многих высказывания
содержат в себе неизбежные конститутивные смысловые
"провалы", которые сообщают своим адресатам нечто отличное от
того, что было изначально заявлено или констатировано. Бренкман
объясняет этот феномен лингвистической пробуксовки специфической
природой человеческой психики, якобы укорененной в
мире фантазмов.
Таким образом, американский исследователь стремится восстановить
утраченную в теории деконструктивизма связь лингвистической
референции одновременно и с социальной реальностью,
и с бессознательным, не отказываясь и от присущего этой теории
представления о неадекватности данной связи. В то же время он
разделяет деконструктивистский тезис о фикциональности и риторичности
языка, что, по его мнению, лучшего всего выявляет способность
литературы и критиковать общество, не столько противопоставляя
себя реальному, сколько осознавая свою известную
отстраненность от него, и одновременно порождать утопические
возможности, давая волю воображению, или, как предпочитает
выражаться Бренкман, "высвобождая материал фантазии".
Как и все теоретики социального текста, он критически относится
к деконструктивистскому толкованию интертекстуальности,
считая его слишком узким и ограниченным. С его точки зрения,
литературные тексты соотносятся не только друг с другом и
друг на друга ссылаются, но и с широким кругом различных систем
репрезентации, символических формаций, а также разного
рода литературой социологического характера, что, вместе взятое,
как уже отмечалось выше, и образует социальный текст.
Одной из наиболее представительных (чтобы не сказать, популярных,
поскольку на нее чаще всего ссыхаются лишь как на
образец литературы подобного рода, судить же о степени ее
влияния в академических кругах можно только косвенно, по той
энергии, с какой она опровергается) книг леводеконструктивистского
толка является работа Майкла Рьяна "Марксизм и деконструктивизм"
(1982) (259). Билингв, ученик Гайятри Спивак,
работавший в конце 70-х годов во Франции вместе с Дерридой,
Рьян поначалу испытывал воздействие модных в конце 60-х годов
идей маоизма, а затем западноевропейского неомарксизма,
прежде всего итальянского теоретика Антонио Негри, в переводе
работ которого он принимал самое активное участие.
По всем своим политическим ориентациям и эстетическим
пристрастиям он является типичным представителем радикального
французского постструктурализма. Подобно Спивак и Бренкману,
Рьян также предпринимал попытки связать понятия текстуальности
и интертекстуальности с теорией "социального текста",
и своеобразие его трактовки заключается в переосмыслении
концепции Дерриды "инаковости", или "отличности" (alterity):
"Невозможно точно локализовать подлинную основу субстанции
или субъективности, онтологически или теологически, бытия или
истины, которая не была бы вовлечена в сеть отношений с другим
(other relations) или в цепь процесса дифференцирования"
(там же, с. 14).
Здесь, очевидно, снова необходимо напомнить о специфике
постструктуралистской терминологии, где понятие "сети", близкое
тому, что под этим подразумевал Делез, употребляя термин
"ризома", заменило традиционное для структурализма представление
о структуре и отличается от него не столь строгим упорядочиванием
отношений между своими составными частями и эле111
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ментами, хотя некий принцип, как правило, весьма туманный,
организованности все же сохраняется.
С точки зрения Рьяна все явления, объекты и концепции
способны функционировать исключительно во взаимосвязи, во
взаимном сцеплении, в общем переплетении отношений, конвенций,
историй и институтов. Для него, как и для большинства
постструктуралистов, идеи и представления обладают таким же
реальным бытием, как и объекты предметного мира, мира вещей,
точно так же и сам мир представляется ему текстуализованным,
хотя, в противоположность йельцам, и наполненным социальным
"Анархичность децентрации" у М. Рьяна
Наибольший интерес в рамках
исследуемой нами проблемы
вызывает сравнение, проводимое
Рьяном, между философией новых
левых и деконструктивистов:
оба эти течения, по ему мнению, обладают общими чертами, свидетельствующими
о решительном сходстве их главных характеристик:
"Приоритет плюральности над авторитарным единством,
склонность скорее к критике, нежели к подчинению, неприятие
логики власти и господства во всех их формах, утверждение
принципа различия в противоположность тождеству и оспаривание
этического универсализма" (там же, с. 213). Таким образом,
у Рьяна децентрализация (или "децентрация") как способ противостояния
любой централизованной власти, санкционированному и
освященному властью авторитету в его любой форме — государственной
власти, партийной политики, философской концептуальности
или канонизированной литературной традиции — приобретает
явно анархический оттенок в духе новых левых.
Нельзя не заметить, что в этом высказывании Рьяна весьма
наглядно просматривается близость постструктуралистских установок
с постмодернистскими, по крайней мере в том виде, как
они были сформулированы немецким философом Вольфгангом
Вельшем (286). Фактически можно с уверенностью сказать, что
у Рьяна мы наблюдаем несомненное перерастание чисто постструктуралистской
проблематики в тот конгломерат идей и представлений,
который выступает как постструктуралистскипостмодернистский
комплекс.
Негативная и позитивная герменевтика по Джеймсону
Ту же тенденцию мы наблюдаем
и у другого американского
исследователя, Фредрика
Джеймсона, представляющего
собой, как и Майкл Рьян, и
Шошана Фельман, своего рода
переходный франко-американский,
если не франкоангло-американский,
вариант постструктурализма. Его самые известные
работы "Марксизм и форма: Диалектические теории литературы
XX в." (1971) (190) и "Политическое бессознательное:
Повествование как социально символический акт" (1981)
(191) отмечены существенным влиянием книги Рикера "Об интерпретации".
Именно Рикеру Джеймсон обязан тем важным для
его позиции разграничением, которое он проводит между негативной,
деструктивной герменевтикой и герменевтикой позитивной.
Первая нацелена на демистификацию иллюзий — традиция,
выводимая Джеймсоном из идей Маркса, Ницше, Фрейда и
Дерриды, близкая, по его мнению, марксистской критике
"ложного сознания". Вторая — позитивная герменевтика, пытающаяся
получить доступ к "сущностным истокам жизни", связывается
исследователем с концепциями диалогичности и карнавальности
М. Бахтина, социальным утопизмом франкфуртских
социологов и "антропологической марксистской философией"
Э. Блоха с ее "принципом надежды". Несомненно, что Джеймсон
и сам марксизм рассматривает через призму философского
утопизма Блоха (и вообще из франкфуртской установки на утопию
как на методологический принцип), когда утверждает:
"Марксистская негативная герменевтика, марксистская практика
собственно диалогического анализа должны в практической работе
прочтения и интерпретации применяться одновременно с марксистской
позитивной герменевтикой или расшифровкой утопических
импульсов тех же самых по-прежнему идеологических текстов"
(191, с. 296).
Джеймсон, работая в рамках так называемой "критики культуры",
попытался создать свой вариант постструктурализма, где
значительную роль играла бы методика анализа герменевтики и
деконструктивизма. В частности, последний, несмотря на свой
явный аисторизм, по мнению критика, "освобождает нас от эмпирического
объекта: института, события или индивидуального
художественного произведения, привлекая наше внимание к про113
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
цессу его конституирования как объекта и его отношения к другим
объектам, конституированным таким же образом" (там же
с. 297).
В этом высказывании, пожалуй, явственнее всего проявляется
феноменологическая установка Джеймсона на интенциональность
сознания и неразделенность существования субъекта и объекта
в мире опыта, что сразу снимает с повестки вопрос о какой-либо
принадлежности, кроме как разве на уровне декларации,
американского критика к марксизму. Если же оставаться в
пределах постструктурализма, не только американского, но и западноевропейского,
то тут эта работа Джеймсона сыграла свою
роль, поскольку он смог объединить довольно широкий круг
постструктуралистских концепций в своем стремлении интегрировать
в некое целое идеи Дерриды, Фрая, Греймаса, Лакана, Рикера,
Альтюссера, Машере, Леви-Стросса и Бахтина.
История--"текстуализация отсутствующей причины"
Специфика позиции Джеймсона
в этой книге заключается в
том, что, приняв за основу текстуалистский
подход к истории и
реальности, он попытался смягчить
его, дав ему рациональное
объяснение, насколько оно было
возможно в пределах постструктуралистских представлений. Он
подчеркивает, что "история — не текст, не повествование, господствующее
или какое-либо другое, но, как отсутствующая причина
(т. е. как причина, недоступная непосредственно сознанию
человека и выводимая лишь только косвенно, на основании косвенных
источников. Более подробно см. ниже. — И. И.), она
недоступна нам, кроме как в текстуальной форме, и поэтому наш
подход к ней и к самому реальному неизбежно проходит через
стадию ее предварительной текстуализации, ее нарративизации в
"политическом бессознательном" (191, с. 35). Подобного рода
рационализированная текстуализация должна была, по мысли
критика, помочь избежать опасности как эмпиризма, так и вульгарного
материализма.
"Политическое бессознательное"
Самая же популярная его
концепция — это выдвинутое им
понятие "политического бессознательного".
Джеймсон исходит
из двух основных посылок.
Во-первых, из абсолютной исторической, социальной, классовой
и, следовательно, идеологической обусловленности сознания каждого
индивида; и, во-вторых, из утверждения о якобы фатальной
непроясненности, неосознанности своего положения, своей идеологической
обусловленности, проявляемой всякой личностью.
Особенно эта политическая неосознанность характерна для писателя,
имеющего дело с таким культурно опосредованным артефактом,
как литературный текст, представляющим собой "социально
символический акт" (там же, с. 20). Таким образом, утверждается,
что любой писатель при своей обязательной политической ангажированности
оказывается неспособен ее осознать в полной
мере. Выявить это политическое бессознательное и является задачей
работы Джеймсона. Ограничиваясь пределами письменно
зафиксированного сознания, критик и всю историю человечества
определяет как целостное в своем единстве коллективное повествование,
связывающее прошлое с настоящим. Это повествование
характеризуется единой фундаментальной темой: "коллективной
борьбой, цель которой — вырвать царство Свободы из оков царства
Необходимости" (там же, с. 19). По мнению Джеймсона,
концепция политического бессознательного поможет выявить искомое
им единство этого непрерывного повествования --
"рассказа истории", т. е. ее логику
и "диалектику".
Структурная причинность вместо экспрессивной причинности у Альтюссера
Автор исследования разделяет
критику Л. Альтюссера
"экспрессивной причинности",
восходящей к лейбницевской
концепции "выражения". "Она,
— пишет Альтюссер, — в принципе
предполагает, что любое
целое сводимо к своей внутренней
сущности, в которой элементы целого являются всего лишь
феноменальными формами выражения этого внутреннего принципа
сущности, наличного в каждой точке целого, так что в любой
момент можно написать уравнение: такой-то элемент
(экономический, политический, юридический и т. д....) = внутренней
сущности целого" (44, с. 188-189).
Для Альтюссера и солидарного с ним Джеймсона подобное
понимание причинности — прежде всего в историческом плане
— представляется явно механистическим и является всего лишь
одним из видов широко распространенной "интерпретативной
аллегории", в которой последовательность исторических событий
или текстов и других культурных артефактов, переосмысляется в
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
терминах некоего глубинного и "фундаментального", или
"доминантного", повествования. Таким "аллегорическим доминантным
повествованием" может быть, например, катастрофическое
видение истории у Шпенглера или циклическое у Вико.
Вместо этого Альтюссер выдвигает понятие структурной
причинности, связанной с концепцией видимого отсутствия причины
у Спинозы. Французский философ стремится придать своему
толкованию структуры диалектический характер неразрывной
связи целого и его частей, когда первое немыслимо без второго и
не может быть сведено к какой-либо внешней по отношению к
ним схеме, т. е. не может быть внеположным своим составляющим,
а наоборот, только в них и способным себя выразить. Таким
образом, структура у Альтюссера выступает не как организующий
принцип, навязывающий элементам структуры схему их
организации, идею порядка, существовавшую еще до образования
самой структуры, а как нечто имманентно присущее этим элементам
в их совокупности и возникшее в результате их взаимодействия.
В этом смысле структура и называется философом отсутствующей
причиной, поскольку проявляется только в результатах
своего воздействия, в своих элементах и лишена статуса автономной
независимой сущности.
Опираясь на эту теорию Альтюссера, Джеймсон вместо
"вульгарно марксистской теории уровней" (191, с. 32), основывающейся
на соотношении базиса и надстройки, где "главной
определяющей инстанцией" является экономика, предлагает схему
"альтюссеровского понимания проблемы", в которой способ производства
отождествляется со структурой в целом или со
"структурой во всей ее совокупности" (там же). В соответствии с
подобными взглядами Джеймсон и трактует историю, понимая ее
как отсутствующую причину всех поступков и мыслей людей, так
как "она доступна нам только в текстуальной форме, и наша попытка
постичь ее, как и саму реальность, неизбежно проходит
через предварительную стадию ее текстуализации, нарративизации
в политическом бессознательном" (там же, с. 35).
Джеймсон утверждает, что марксистская в его понимании
теория литературы способна включать в себя другие
"интерпретативные модусы и системы" (там же, с. 47) и что
методологическая ограниченность последних всегда может быть
преодолена при одновременном сохранении их позитивных достоинств
посредством "радикальной историзации их ментальных операций"
(там же). С этих позиций и явно статическая, по его признанию,
аналитическая система французского семиотика
А.-Ж. Греймаса, основанная скорее на принципе бинарных, а не
диалектических оппозиций и определяющая взаимоотношения между
уровнями текста в терминах гомологии, может быть присвоена
для нужд "исторической и диалектической" критики в качестве
модели "идеологической замкнутости" (т. е. конкретной идеологии
писателя — суммы его сознательных и бессознательных
политических взглядов, нашедших свое выражение в его произведениях).
"Семический квадрат" Греймаса применительно к Бальзаку
Критик утверждает, что семический
квадрат Греймаса является
жизненно важным инструментом
для исследования семантических
и идеологических хитросплетений
текста, поскольку этот
квадрат "намечает границы специфически
идеологического сознания
и определяет те концептуальные пункты, за пределы которых
это сознание не способно выйти и между которыми оно обречено
колебаться" (там же, с. 47).
Примером подобного подхода может служить анализ специфики
бальзаковского реализма, рассмотренного критиком в специальной
главе "Реализм и желание: Бальзак и проблема субъекта".
Автор исследования считает для себя возможным делать
обобщающие выводы о всем творчестве Бальзака на основе двух
далеко не самых показательных и репрезентативных романов писателя:
"Старая дева" и "Баламутка" (в русском переводе сохранилось
первоначальное название романа "Жизнь холостяка"; новое
заглавие предназначалось для второго издания "Человеческой
комедии", не осуществившегося при жизни писателя).
Как конкретно проявляет себя "семический квадрат" Греймаса
в джеймсоновской интерпретации реализма Бальзака? Содержание
"Старой девы" в общих чертах сводится к борьбе за
руку "старой девы" мадемуазель Кормон, одной из богатых невест
города Алансона, между шевалье де Валуа, обломком старой
аристократии, пробавляющимся доходами от игры в карты, и
дельцом новой формации, бывшим военным поставщиком дю Букье,
сумевшим в конечном счете одержать верх над своим противником.
"Старая дева", по убеждению критика, не просто матримониальный
фарс и даже не только социальный комментарий о провинциальной
жизни времен Реставрации и Июльской монархии;
— это прежде всего дидактическое произведение и политический
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
наглядный урок, где писатель попытался трансформировать события
эмпирической истории в своеобразное состязание претендентов,
"в котором могут быть проверены стратегии разных классов"
(191, с. 164).
Джеймсон, исходя из своих фрейдистских представлений, во
всем творчестве Бальзака видит постоянно происходящий сдвиг,
смещение акцентов с политических, социальных проблем на семейные,
половые, и именно к этой перспективе художественного
мышления писателя сводит главную специфику его творчества. В
этом плане роман "Старая дева" приобретает "аллегорическую
структуру" — лежащее в его основе "утопическое измерение" --
и предстает как повесть о всеобъемлющем и всепроникающем
желании (одновременно сексуального и экономического характера),
повесть, "в которой эротическое послание (т. е. содержание)
фарса должно быть прочитано как метафорическая фигура желания
обрести поместье и личный успех, а также найти решение
социального и исторического противоречия"
(там же, с. 158).
Желательное мышление
Иными словами, художественный
процесс понимается
Джеймсоном как результат своего
рода "желательного мышления", в ходе которого желания
писателя, не найдя удовлетворения в действительности, компенсируются
в мире художественного вымысла. Причем этот мир вымысла
состоит из причудливого переплетения утопических элементов
авторской фантазии и реальностей современной писателю действительности.
Понять логику, по которой образуются связи между
этими элементами, с точки зрения критика, можно при помощи
семического квадрата глубинной смысловой структуры, первобытного
мышления бальзаковского мироощущения, т. е. его
политического бессознательного, в котором неразрешимый
"логический парадокс противоречий" посредством логических
пермутаций и комбинаций "стремится достичь псевдорешенил на
утопическом уровне" (191, с. 167).
На основе данной методики Джеймсон обнаруживает в
"Старой деве" Бальзака "бинарную оппозицию между аристократической
элегантностью и наполеоновской энергией" (там же,
с. 48), которую отчаянно пытается преодолеть "политическое
воображение" писателя, с одной стороны, порождая как контрадикторные
отношения между этими понятиями, так и все логически
доступные их синтезы, и в то же время, с другой — оказываясь
неспособным ни на миг выйти из этой оппозиции. Каждый
из членов оппозиции является сложным комплексом представлений,
обладающих внутренне противоречивым характером.
"Аристократическая элегантность" связывается с двумя группами
понятий. В первую входят "старый режим", поклонником и апологетом
которого, как подчеркивает Джеймсон, был Бальзак,
"органическое общество", его "законность" и "легитимность"; во
вторую — культура с ее семантическим полем, определяемым
понятиями "неактивность" и "пассивность". При этом наполеоновская
энергия также "дизъюнктируется" на семы "энергия" с
ее символическим олицетворением в фигуре Наполеона и
"буржуазия" с ее характеристиками "незаконности",
"импотенции" и "стерильности".
Таким образом, Джеймсон выделяет четыре основные семы
— единицы значения: старый режим, энергия, культура и буржуазия,
каждая из которых обладает специфическими характеристиками,
т. е. семантическим полем, и служит символическим определением
характера персонажа. В результате подобных абстрактно-спекулятивных
операций и возникает семический квадрат
властных структур:
s- s
СТАРЫЙ РЕЖИМ ЭНЕРГИЯ
органическое общество
легитимностьНаполеон
- SS
КУЛЬТУРА БУРЖУАЗИЯ
Неактивностьнезаконность
пассивность
импотентность
стерильность
Определенный таким образом семический квадрат дает, с
точки зрения исследования, четыре основные антропоморфные
комбинации, являющиеся "повествовательными характерами" романа.
Семы s и S-образуют характер шевалье де Валуа, комбинация
s и S — антропоморфное содержание дю Букье. Явно
"непоследовательный синтез", по определению критика, буржуазного
происхождения и культурных ценностей реализуется в судь119
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
бе несостоявшегося поэта Атаназа Грансона — еще одного неудачного
претендента на руку мадемуазель К
...Поділитися у соцмережах
