Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
...образ приобретает различные
значения. Замещение же трактуется им как другое средство, используемое
бессознательным для обмана психологической самоцензуры,
и ассоциируется им с метонимией.
"Замещение" в трактовке Кристевой и Дерриды
Впоследствии эти два термина
стали ключевыми для теоретической
основы постструктуралистской
риторики. Кристева,
например, в своем исследовании
"Революция поэтического языка" (1974) (203) анализирует ран62
ГЛАВА II
неавангардистскую поэзию, используя их как базисные, исходные
постулаты. Практически в методологический принцип превратил
"замещение" Деррида, передав "по наследству" проблематику
замещения всей постструктуралистской и постмодернистской мысли
(см. работу "Замещение: Деррида и после него" (1983)
(124), где подробно рассматривается практика применения этого
термина как опорного понятия при деконструкции текстов самого
разного характера в работах Поля де Мана, Майкла
Рьяна, Г. Ч. Спивак и пр.).
Согласно Лакану, формула:
означающее S
означаемое s
устанавливает "исконное положение означающего и означаемого
как отдельных рядов, изначально разделенных барьером, сопротивляющимся
обозначению" (207, с. 149), т. е. сигнификации,
понимаемой как процесс, связывающий эти два понятия. При
этом Лакан прямо призывал "не поддаваться иллюзии, что означающее
отвечает функции репрезентации означаемого, или, лучше
сказать, что означающее должно отвечать за его существование
во имя какой-либо сигнификации" (там же, с. 150).
Скользящее и плавающее означающее
Тем самым Лакан фактически
раскрепостил означающее,
освободив его от зависимости от
означаемого, и ввел в употребление
понятие "скользящего", или "плавающего означающего".
Следует отметить, что впервые он высказал эту мысль еще в
работе 1957 г. "Инстанция буквы в бессознательном, или судьба
разума после Фрейда " (33), где он, в частности, постулирует
тезис о "непрекращающемся ускользании означающего под означающее",
что фактически в любом тексте предполагает лишь
взаимодействие, игру одних означающих в их отрыве от означаемого.
Значительно позднее эту мысль французского психоаналитика
подхватила Ю. Кристева, создав подробно обоснованный
телькелевский вариант, однако, что более существенно, на этом
же постулате построена и теория
"следа" Дерриды.
Интерпретация как "изоляция в субъекте ядра"
С этой же мыслью о возможности
разрыва самой структуры
знака связана и проблема
интерпретации смысла. Посколь63
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ку при таком подходе процедура интерпретации сильно усложняется,
и, по мнению Лакана, "было бы ошибкой утверждать, как
это высказывалось раньше, что интерпретация открыта всем
смыслам под предлогом, что это вопрос только связи означающего
с означаемым, и следовательно неконтролируемой связи.
Интерпретация не открыта любому смыслу", — подчеркивает
исследователь, — и "эффект интерпретации заключается в том,
чтобы изолировать в субъекте ядро. Кет, используя собственный
термин Фрейда, или бессмысленность, что, однако, не означает,
что интерпретация сама по себе является бессмыслицей" (207,
с. 249-250).
Синтия Чейз пишет об этом: "Формальный анализ Лакана
сна-текста привел к интерпретации Бессознательного скорее как
означающего процесса, чем смысла, и к концепции знания как
знания бессознательного, достигаемого посредством работы психоанализа,
как эффекта Бессознательного" (80, с. 213). Иными
словами, само знание как таковое есть не что иное, как ощущение
работы бессознательного, его эффект, и, кроме того, будучи
скорее означающим процессом, нежели смыслом, оно в себе никакого
смысла, кроме того, что оно является бессознательным, не
несет.
"Перенос" или "трансфер"
Другой тесно связанной с
предьадущей проблемой, разработанной
Лаканом и подхваченной
поструктуралистскими теоретиками,
была проблема "переноса",
или "трансфера". Согласно психоаналитической точке зрения на
перенос и контрперенос, структуры бессознательного обнаруживаются
не благодаря интерпретативным высказываниям металингвистического
дискурса исследователя, а посредством тех эффектов,
которые проявляются в виде ролей, разыгрываемых во время
разговора психоаналитика с пациентом: "Трансфер — это вступление
в действие реальности бессознательного"? (209, с. 133).
Иными словами. Лакан рассматривает перенос как вовлеченность
в единый процесс двух желаний: "Перенос является феноменом, в
который включены оба — и субъект и аналист. Разделение его в
терминах переноса и контрпереноса... никогда не будет не чем
иным, как способом уйти от того, что, собственно, и происходит"
(там же, с. 210).
Смысл этих заявлений заключается в том, что, по убеждению
Лакана, истина бессознательного проявляется в переносе и
контрпереносе, когда аналист вольно, а чаще невольно оказывает -
ся втянутым в своеобразную игру с пациентом и начинает повторять
ключевые структуры бессознательного своего пациента, чтобы
их понять и проинтерпретировать. Учитывая, что пациент психоаналитического
сеанса, как и любой человек, по представлениям
постструктуралистов, ничего не может произнести, кроме текста
(да и само его сознание, а следовательно, и он сам как личность,
рассматриваются как текст), в этих условиях дискурс больного
легко мог быть отождествлен с дискурсом любого литературного
текста, что и было сделано Лаканом, в частности, в его анализе
рассказа Эдгара По "Похищенное письмо", а затем и многими
его последователями из числа постструктуралистов.
Мысль Лакана о трансфере-переносе как о структуре повтора,
связывающей аналитика и анализируемый дискурс, была, в
свою очередь, спроецирована на механизм интерпретации, где
интерпретатор разыгрывает структуру текста, поскольку чтение
воспринимается как смещенный, вытесненный повтор структуры,
которую оно пытается проанализировать. Эта теория довольно
широко распространена в современной критике именно постструктуралистского
толка, но нагляднее всего она проявилась в его
феминистской ветви.
Символ как "убийство вещи"
Специфика психологически-эмоциональной
трактовки
Лаканом природы знака заключается
еще и в том, что для него
символ проявляется как
"убийство вещи", которую он замещает (207, с. 104). Таким
образом, знак как целостное явление, т. е. как "полный знак",
предусматривает все элементы своей структуры, в которой означающее
прикреплено к означаемому смыслу, представляет собой
"наличие, сотворенное из отсутствия" (там же, с. 65). Из этого
следует, что сама идея знака, сам смысл его применения, или,
вернее, возникающая в ходе развития цивилизации необходимость
его использования, заключается в потребности заменять, замещать
каким-либо условным способом обозначения то, что в данный
конкретный момент коммуникации (устной или письменной)
не присутствует в своей наглядной осязательности, и в теоретическом
плане проявляется как необходимость зафиксировать сам
принцип "наличия отсутствия" реального объекта или явления.
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
Знак как отсутствие объекта":Лакан, Деррида, Кристева
Это очень влиятельная идея
Лакана, получившая потом довольно
широкое распространение
в мире постструктурализма и
впоследствии разработанная
Дерридой и Кристевой. Общий
смысл ее заключается в акцентировании
утверждения, что знак
есть прежде всего отсутствие объекта.' Мысль Лакана о замещении
предмета или явления знаком, связанная с постулатом о якобы
неизбежной при этом необходимости отсутствия этого предмета
или явления, стала краеугольным камнем всей знаковой теории
постструктурализма. Она разрабатывалась целым поколением
постструктуралистов, в том числе весьма подробно Кристевой,
однако приоритет здесь несомненно принадлежит Дерриде.
Именно в его трактовке она приняла характер неоспоримой догмы
(по крайней мере для тех, кто оказался вовлеченным в силовое
поле влияния постструктуралистско- постмодернистских идей).
Для Лакана эта проблема тесно связана с процессом становления
субъекта прежде всего в семиотическом плане: когда ребенок,
превращаясь в говорящего субъекта, начинает говорить, сама
потребность в этом объясняется желанием восполнить недостаток
отсутствующего объекта посредством его называния, т. е. наделением
его именем: "Само отсутствие и порождает имя в момент
своего происхождения" (207, с. 65).
"Нужда" и "желание"
Это вплотную подводит нас
к едва ли не центральной проблеме
лакановского наследия в
постструктурализме — к тому комплексу его идей, концепций и
теоретических положений, которые способствовали формированию
постструктуралистского представления о личности. Но прежде
еще раз необходимо вернуться к лакановской теории знака.
Предлагаемая им концепция личности связана с ней именно потому,
что Лакан саму личность понимал как знаковое, языковое
сознание, структуру же знака психологизировал, рассматривая ее
с точки зрения психологической ориентации индивида, т. е. в его
понимании, с позиции проявления в ней действия бессознательного,
реализующегося в сложной диалектике взаимоотношения
"нужды" (или "потребности", как переводит Г. Косиков) и
"желания" (desir). "Лакан, — пишет Саруп, — проводит разграничение
между нуждой (чисто органической энергией) и же66
ланием, активным принципом физических процессов. Желание
всегда лежит за и до требования. Сказать, что желание находится
за пределами требования, означает, что оно превосходит его, что
оно вечно, потому что его невозможно удовлетворить. Оно навеки
неудовлетворимо, поскольку постоянно отсылает к невыразимому,
к бессознательному желанию и абсолютному недостатку,
которые оно скрывает. Любое человеческое действие, даже самое
альтруистическое, возникает из желания быть признанным Другим,
из жажды самопризнания в той или иной форме. Желание
- это желание ради желания, это желание Другого" (261,
с. 153-154).
"Любовь — форма самоубийства"
Как и во всех теориях постструктурализма,
при любой попытке
добраться до истоков первопричин
и изначальных импульсов
этого течения мы всегда и
неизбежно сталкиваемся с исконным иррационализмом его предпосылок,
какие бы опосредственные формы они ни принимали и
как бы рационально ни аргументировались. Исходя в своем определении
желания во многом из А. Кожева, Лакан подчеркивает
его символический характер, отмечая, что удовлетворение желания
может осуществиться лишь только в результате его снятия --
разрушения или трансформации желаемого объекта: например,
для того, чтобы удовлетворить голод, необходимо "уничтожить"
пищу. В свете такого подхода, явно максималистского, по крайней
мере в своем теоретическом посыле, становится понятным и
другое не менее знаменитое высказывание Лакана: "Мы, конечно,
все согласны, что любовь является формой самоубийства"
(208, с. 172). За этой трактовкой любви, с ее явно экзистенциалистскими
обертонами, в которых несомненно просматривается
специфическое влияние Сартра, кроется лакановская проблематика
взаимоотношений воображаемого, символического и реального
— трех основных понятий его
доктрины.
Критика стабильного эго
Как уже отмечалось, особый
смысл в контексте лакановского
учения приобретает его критика
теорий Эриха Фромма и Карен
Хорни о существовании "стабильного эго", что, по Лакану, чистейшая
иллюзия — для него человек не имеет фиксированного
ряда характеристик. Следуя во многом за экзистенциалистской
концепцией личности в ее сартровском толковании, Лакан утвер67
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ждает, что человек никогда не тождествен какому-либо своему
атрибуту, его "Я" никогда не может быть определимо, поскольку
оно всегда в поисках самого себя и способно быть репрезентировано
только через Другого, через свои отношения с другими
людьми. Однако при этом никто не может полностью познать ни
самого себя, ни другого, т. е. не способен полностью войти в сознание
другого человека.
"Бессознательное — дискурс Другого"
Это происходит прежде
всего потому, что в основе человеческой
психики, поведения человека,
по Лакану, как уже неоднократно
отмечалось, лежит
бессознательное. В одном из его наиболее цитируемых высказываний
он утверждает: "Бессознательное — это дискурс Другого",
это "то место, исходя из которого ему (субъекту. — И. И.)
и может быть задан вопрос о его существовании" (206, с. 549).
И хотя у Лакана часто наблюдается характерный сдвиг понятий,
которыми он оперирует, вследствие чего результирующий смысл
его аргументации приобретает мерцательное свойство логической
непрозрачности, дискурсивность этого Другого как основополагающий
ее признак остается вне сомнения. Эту доминирующую
характеристику Другого впоследствии активно разрабатывал Деррида,
в частности, в своей работе "Психея: Изобретение другого"
(1987) (118).
Психические инстанции: Воображаемое, Символическое, Реальное
Специфика лакановского
понимания языкового сознания
прежде всего состоит в том, что
она вытекает из его представления
о структуре человеческой
психики как сфере сложного и
противоречивого взаимодействия
трех составляющих: Воображаемого,
Символического и Реального. Эти "инстанции", "порядки"
или "регистры" первоначально трактовались Лаканом как процесс
лингвистического становления ребенка и лишь впоследствии
были им переосмыслены как "перспективы" или "планы", как
основные "изменения", в которых человек существует независимо
от своего возраста. В самом общем плане Воображаемое — это
тот комплекс иллюзорных представлений, который человек создает
сам о себе и который играет важную роль его психической
защиты, или, вернее, самозащиты. Символическое, — сфера социальных
и культурных норм и представлений, которые индивид
усваивает в основном бессознательно, чтобы иметь возможность
нормально существовать в данном ему обществе. Наконец, Реальное
— самая проблематичная категория Лакана — это та
сфера биологически порождаемых и психически сублимируемых
потребностей и импульсов, которые не даны сознанию индивида в
сколь-либо доступной для него рационализированной форме.
Это всего лишь схема в ее первом приближении, поскольку
каждая из этих инстанций рассматривается Лаканом в двух аспектах:
во-первых, как уже говорилось, как одна из ступеней
развития самосознания ребенка; и во-вторых, как специфическая
сфера функционирования психики взрослого человека. В результате
Лакану не всегда удается избежать противоречия между
фактом обоснования этих инстанций из специфики детской психики
и их применением в качестве всеобщих объяснительных принципов
поведенческих установок человека как такового. Собственно
лакановская версия взаимоотношений этих трех инстанций
бьхла подробно проанализирована Энтони Уилденом (290), Малколмом
Бауи (70) и Гари Хандверком (172), самую же убедив
тельную при всей ее краткости характеристику в отечественной
литературе дал, на мой взгляд, Г. К. Косиков (9, с. 588-591).
Однако мне хотелось бы здесь еще раз подчеркнуть одно
немаловажное обстоятельство: в данном случае (т. е. с точки зрения
общей перспективы эволюции постструктурализма, а не с
точки зрения анализа истинной позиции Лакана, работы которого
лишь недавно стали полностью доступны для читателя) не столь
существенно, каков был первоначальный смысл (или, вернее,
смыслы), который французский ученый придавал понятиям
"воображаемое", "символическое" и "реальное" в том или ином
контексте своих рассуждений (а то, что они у него носили неоднозначный,
вибрирующий характер и могли весьма заметно меняться
от работы к работе, отмечают практически все исследователи
его творчества). Более важным является тот факт, что существует
более или менее единый консенсус о лингвосоциальной
детерминированности этих инстанций, установившийся среди современных
ученых постструктуралистской ориентации.
Воображаемое — сознание на до-эдиповой стадии
Если обратиться к лакановскому
представлению о характере
языкового становления субъекта.
то "порядок Воображаемого"
характеризует до - эдиповскую
стадию развития сознания. Здесь "Я" жаждет слиться с тем, кто
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
воспринимается как Другой. При этом ребенок путает других со
своим собственным зеркальным отражением. "Я", основанное на
подобной путанице, на данном этапе своего становления естественно
не может быть целостной личностью, по самому характеру
своей природы оно испытывает глубинную разорванность --
весьма характерная черта представления Лакана о человеческой
психике вообще, внутреннюю связь которого с экзистенциалистскими
идеями впоследствии отмечали многие исследователи. Лакан
подчеркивает, что первое желание ребенка — слиться с матерью
— и знаменует собой стремление быть тем, что желает
сама мать. Как пишет Косиков, Воображаемое — "это тот образ
самого себя, которым располагает каждый индивид, его личная
самотождественность, его "Я" (Moi). Формирование
"воображаемого" происходит у ребенка в возрасте от 6 до 18
месяцев — на стадии, которую Лакан назвал "стадией зеркала":
именно в этот период ребенок, ранее воспринимавший собственное
отражение как другое живое существо... начинает отождествлять
себя с ним..." (9, с. 589).
Символическое — стадия Другого
Если в "порядке Воображаемого"
отношения ребенка с
матерью характеризуются слитностью,
дуальностью и непосредственностью,
то когда он вступает
в царство Символического, там он обретает в виде отца с его
именем и запретами тот "третий терм" первичных, базовых человеческих
взаимоотношений, того Другого, который знаменует для
него встречу с культурой как социальным, языковым институтом
человеческого существования. По мнению Сарупа, "в Символическом
больше не существует однозначно-прямолинейного отношения
между вещами и тем, как они именуются, — символ апеллирует
к открытой, лишенной замкнутости и конечности системе
смысла. Символический процесс означивания носит социальный, а
не нарциссический характер. Именно эдипов комплекс и отмечает
вхождение ребенка в мир символического. Законы языка и общества
начинают укореняться внутри ребенка по мере того, как он
принимает отцовское имя и отцовское "нет" (261, с. 30).
Здесь важно еще раз подчеркнуть, что эта "стадия воображаемого"
с ее "зеркальным Я" формируется, по Лакану, на доязыковом
уровне, до того, как "чистый субъект" встретится с целостностью
человеческого мира опосредованного знания и опыта.
При этом, как неоднократно отмечалось, этот мир выступает
как мир означающих. В то же время это "воображаемое Я",
"идеал-Я" или "фиктивное эго" детского сознания никогда не
исчезает совсем, оставаясь с человеком на протяжении всей его жизни.
Зеркальная стадия
Лакановская "зеркальная стадия" впервые была им предложена
в 1936 г. и наиболее подробно им разработана в статье
1949 года "Зеркальная стадия как форматор функции "Я"
(206, с. 93-100). Позднее он неоднократно возвращался к этой
проблеме, уточняя это понятие в своих семинарах 1954-1955 гг.
(Семинар II) и в семинарах 1960-1961 гг. (О переносе).
Не углубляясь в саму историю возникновения терминов
французского ученого, отметим, что в принципе зеркальная стадия
Лакана (и по времени своего появления, и по многим своим
содержательным характеристикам) явно связана с теорией
"зеркального "Я" (looking glass self theory), как она была систематизирована
социологом и социальным психологом
Дж. Мидом в его известной работе "Разум, Я и общество"
(1934) (235), и фактически представляет ее фрейдистски редуцированный
вариант. Дело не в заимствовании, а в содержательном
параллелизме хода мышления и общих фрейдистских корнях, boлее
всего их сближает определение "Я" через "Другого", понимание
социального как символического и одновременно ограниченность
этого социального пределами сознания. Совпадения между
концепциями наблюдается даже на уровне процесса формирования
"Я" как ряда "стадий". Общим было и стремление дать
социальную интерпретацию, дебиологизировав фрейдовскую
структуру личности (более непосредственно проявившееся у Мида
и более "сдвинутое" в сферу "языка" у Лакана).
В определенном смысле, если попытаться придать учению
Лакана в общем-то чуждый ему дух систематичности,
"зеркальная стадия" уже есть начало перехода от Воображаемого
к Символическому. С точки зрения Сьюзан С. Фридман,
"восприятие себя в зеркале как унитарного целого выводит ребенка
(мужского пола) из пред-эдиповского Воображаемого в
линеарный процесс трансформации, проходящий через эдиповскую
стадию в Символический порядок отца. Развитие эго из ложного
или фиктивного imago в зеркальной стадии означает для Лакана,
что это Я формируется в условиях фундаментального отчуждения"
(156, с. 168).
По этому поводу одна из наиболее последовательных и верных
учеников Лакана Мод Маннони замечает: "Давайте вспом71
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ним, что в то время, когда впервые устанавливается структура
(сознания. — И. И.), она связывается Лаканом с "зеркальной
стадией"... Именно здесь может быть понято то, что распределяется
между Воображаемым и Символическим. Именно в этот
момент, по Лакану, у эго в инстанции Воображаемого выявляется
Я, и ученый исследует отношения, поддерживаемые этим Я с его
образом, находящимся вне его. То, что принадлежит эго, является
идентификациями Воображаемого. Я конституирует себя по отношению
к истине Символического порядка; и Лакан показывает,
как зеркальная идентификация (отсутствующая при психозе) фактически
происходит только в том случае, если слово (une parole)
уже предложило субъекту возможность узнать свой образ" (т. е.
отождествить свое отражение в зеркале с самим собой, пользуясь
"словесной", "речевой" подсказкой родителей. — И. И.) (233, с. 33-34).
Реальное — то, что "сопротивляется символизации"
Наконец, последняя инстанция,
Реальное, — самая проблематичная
категория Лакана, так
как она, с точки зрения французского
психоаналитика, находится
за пределами языка. Иными словами,
Реальное не может быть
испытано, т. е. непосредственно
дано в опыте, поскольку под опытом Лакан понимал только языковое
опосредование, в результате чего Реальное для него
"абсолютно сопротивляется символизации". Косиков, воспроизводя
аргументацию ученого, исходившего в своих попытках реконструировать
параметры душевной жизни индивида прежде всего
из своих наблюдений о младенческой психологии и, следовательно,
с позиции ребенка, отмечает: "По Лакану, "мир" для ребенка
в первую очередь отождествляется с телом Матери и персонифицируется
в нем, а потому выделение из этого мира (отделение от
материнского тела), образование субъективного "Я", противопоставляемого
объективируемому "не-Я", оказывается своего рода
нарушением исходного равновесия и тем самым — источником
психической "драмы" индивида, который, ощущая свою отторгнутость
от мира, стремится вновь слиться с ним (как бы вернуться
в защищенное материнское лоно). Таким образом, первичной
движущей силой человеческой психики оказывается нехватка (la
manque-a-etre), "зазор", который индивид стремится заполнить.
Это стремление Лакан обозначил термином потребность (le
besoin). Сфера недифференцированной "потребности", настоя72
тельно нуждающейся в удовлетворении, но никогда не могущей
быть удовлетворенной до конца, и есть реальное (выделено автором.
— И. И.) (9, с. 589).
Теоретическая непроясненность понятия Реального у Лакана,
невнятность его определения, отмечаемая всеми его исследователями,
и вообще несомненное нежелание ученого особенно
распространяться на эту тему не могли не породить многочисленные
и зачастую весьма полярные по отношению друг к другу
интерпретации этого термина, тем более что сам Лакан, как совершенно
верно отметил Косиков, выводит "реальное" за пределы
научного исследования" (9, с. 589).
Однако такое положение вещей не могло удовлетворить тех
теоретиков, которые стремились последовательно применять его
идеи к сфере литературы. Как только "Царство Реального" начинало
рассматриваться не в чисто биологическом плане, т. е. не
только в узких рамках лакановской схемы поэтапного становления
человеческого сознания, а переносилось на проблематику литературы
и, неизбежно, ее взаимоотношения с действительностью
(иными словами, лакановское Реальное начинало переосмысливаться
как социальное реальное, т. е. как реальность), это сразу
порождало массу теоретических трудностей.
Особое мнение Джеймсона:"Реальное — просто история"
Правда, далеко не все критики
с готовностью восприняли
на веру утверждения Лакана о
принципиальной неопределенности
данного термина; например,
Ф. Джеймсон считает, что не так
уж и трудно понять, что имел в
виду французский ученый под этим таинственным реальным: по
его мнению, это "просто сама история" (188, с. 391). Справедливости
ради следует отметить, что подобная интерпретация лакановского
Реального вытекает скорее из собственного понимания
реального самим Джеймсом: "История — это не текст, не повествование,
господствующее или какое другое, но... как отсутствующая
причина она недоступна нам, кроме как в форме текста...
и наш подход к ней и самому Реальному по необходимости проходит
через ее предварительную текстуализацию, ее нарративизацию
в политическом бессознательном" (там же, с. 395). Тем не
менее сам факт, что Реальное Лакана подверглось такому истолкованию,
весьма примечателен и как раз свидетельствует об общей
тенденции, нежели об отдельном случае.
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
Трактовка Морриса: "Реальное — водораздел между языком и миром вещей"
Суммируя различные интерпретации
лакановского Реального,
У. Моррис, в частности, отмечает:
"Реальное определяется
проблематикой отношений между
Символическим и Воображаемым,
т. е. Реальное — это водораздел
между Языком как
системой различий и эмпирическим миром образов вещей. Реальное,
конечно, не описывает атомистическую связь между отдельными
означающими и означаемыми, между именами и отдельными
предметами. Это не наивная теория реализма как картины
действительности.
Реальн
...Поділитися у соцмережах
