Жанр: Философия
Постмодернизм и прочее
...онструктивизм и его концепция
Особый интерес вызывают
работы современных психологов,
представителей так называемого
"социологического конструктивизма",
которые для обоснования
своей теории личности, или, как
они предпочитают ее называть, "идентичности", обращаются к
концепции текстуальности мышления, постулируя принципы самоорганизации
сознания человека и специфику его личностного самополагания
по законам художественного текста. Например, под
редакцией Т. Г. Сарбина был выпущен сборник "Нарративная
психология: Рассказовая природа человеческого поведения"
(260), где его перу принадлежит статья "Нарратология как корневая
метафора в психологии".
Нарративные модусы по Брунеру
В частности Дж. Брунер в
книге "Актуальные сознания,
возможные миры" (75) различает
нарративный модус самоосмысления
и самопонимания и
более абстрактный научный модус, который он называет
"парадигматическим". Последний лучше всего приспособлен для
теоретически абстрактного самопонимания индивида; он основан
на принципах, абстрагирующих конкретику индивидуального опыта
от непосредственного жизненного контекста. Иными словами,
парадигматический модус способен обобщить лишь общечеловеческий,
а не конкретно индивидуальный опыт, в то время как
96
"нарративное понимание" несет на себе всю тяжесть жизненного
контекста и поэтому является лучшим средством ("медиумом")
для передачи человеческого опыта и связанных с ним противоречий.
Согласно Брунеру, воплощение опыта в форме истории, рассказа
позволяет осмыслить его в интерперсональной, межличностной
сфере, поскольку форма нарратива, выработанная в ходе развития
культуры, уже сама по себе предполагает исторически опосредованный
опыт межличностных
отношений.
Психосоциальная идентичность Эриксона
Американские психологи
Б.Слугоский и Дж. Гинзбург,
предлагая свой вариант решения
"парадокса персональной идентичности
— того факта, что в любой момент мы являемся одним
и тем же лицом, и в то же время в чем-то отличным от того, каким
мы когда-то были" (275, с. 36), основывают его на переосмыслении
концепции Э. Эриксона в духе дискурсивно-нарративных
представлений. Эриксон, представитель
эго-психологии, выдвинул теорию так называемой
"психосоциальной идентичности" как субъективно переживаемого
"чувства непрерывной самотождественности", основывающейся на
принятии личностью целостного образа своего Я в его неразрывном
единстве со всеми своими социальными связями. Изменение
последних вызывает необходимость трансформации прежней
идентичности, что на психическом уровне проводит к утрате, потере
себя, проявляющейся в тяжелом неврозе, не изживаемом,
пока индивидом не будет сформирована новая идентичность.
Слугоский и Гинзбург считают необходимым перенести акцент
с психических универсалий эриксоновской концепции идентичности,
находящихся на глубинном, практически досознательном
уровне, на "культурные и социальные структурные параметры,
порождающие различные критерии объяснительной речи для
социально приемлемых схем" (275, с. 50). По мнению исследователей,
люди прибегают к семиотическим ресурсам
"дискурсивного самообъяснения" для того, "чтобы с помощью
объяснительной речи скоординировать проецируемые ими идентичности",
т. е. воображаемые проекты своего Я, внутри которых
они должны выжить" (там же).
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
Личность как "самоповествование" у Слугосского и Гинзбурга
Слугоский и Гинзбург выступают
против чисто внутреннего,
"интрапсихического" обоснования
идентичности человека,
считая, что язык, сам по себе
будучи средством социально
межличностного общения и в
силу этого укорененным в социокультурной
реальности господствующих ценностей любого конкретного
общества, неизбежно социализирует личность в ходе
речевой коммуникации. Поэтому они и пересматривают эриксоновскую
теорию формирования эго-идентичности уже как модель
"культурно санкционированных способов рассказывания о себе и
других на определенных этапах жизни. Как таковая, эта модель
лучше всего понимается как рационализированное описание саморассказов"
(там же, с. 51). С их точки зрения, присущее человеку
чувство "собственного континуитета" основывается исключительно
на континуитете, порождаемом самим субъектом в процессе
акта "самоповествования". Стабильность же этого автонарратива
поддерживается стабильностью системы социальных связей
индивида с обществом, к которому он принадлежит.
Сформулированное таким образом понятие "социального
континуитета" оказывается очень важным для исследователей,
поскольку личность мыслится ими как "социально сконструированная"
(и лингвистически закрепленная в виде авторассказа), и
иного способа ее оформления они и не предполагают. То, что в
конечном счете подобный авторассказ может быть лишь художественной
фикцией, хотя ее существование и связывается исследователями
с наличием социально обусловленных культурно-идеологических
установок исторически конкретного общества,
следует из приводимых примеров. В них объяснительная речь
литературных персонажей уравнивается в своей правомочности с
высказываниями реальных людей.
"Рассказовые структуры личности" у К. Мэррея: комедия, романс, трагедия, ирония.
Еще дальше по пути олитературивания
сознания пошел
К. Мэррей. В своем стремлении
определить рассказовые структуры
личности он обращается к
классификации известного канадского
литературоведа Нортропа
Фрая и делит их на "комедию",
"романос", "трагедию" и "иронию", т. е. на те повествовательные
модусы, которые Фрай предложил в свое время для объяснения
структурной закономерности художественного мышления.
Применительно к структурам личностного поведения
"комедию" Мэррей определяет как победу молодости и желания
над старостью и смертью. Конфликт в комедии обычно связан с
подавлением желания нормами и обычаями общества. Он находит
свое разрешение в результате рискованного приключения или в
ходе праздника, снимающего, временно отменяющего неудобства
обременительных условностей, посредством чего восстанавливается
более здоровое состояние социальной единицы — того микрообщества,
что составляет ближайшее окружение героя. "Романс",
наоборот, нацелен на реставрацию почитаемого прошлого, осуществляемую
в ходе борьбы (обязательно включающей в себя решающее
испытание героя) между героем и силами зла.
В "трагедии" индивид терпит поражение при попытке преодолеть
зло и изгоняется из своего общества — из своей социальной
единицы. С величественной картиной его краха резко контрастирует
сатира "иронии"; ее задача, по Мэррею, состоит в
демонстрации того факта, что "комедия", "романс" и "трагедия",
с помощью которых человеческое сознание пытается осмыслить, в
терминах исследователя, "контролировать", данный ему жизненный
опыт, на самом деле отнюдь не гарантируют нравственного
совершенства как индивидов, так и устанавливаемого ими социального
порядка, в свою очередь регулирующего их поведение.
Хотя исследователь в своем анализе в основном ограничиваются
двумя нарративными структурами (комедия и романс) как
"проектами социализации личности", он не исключает возможности
иной формы "биографического сюжета" становления личности,
например, "эпической нарративной структуры".
Как подчеркивает Мэррей, "эти структуры претендуют не
столько на то, чтобы воспроизводить действительное состояние
дел, сколько на то, чтобы структурировать социальный мир в
соответствии с принятыми моральными отношениями между обществом
и индивидом, прошлым и будущим, теорией и опытом"
(275, с. 182). В отношении эпистемологического статуса этих
структур исследователь разделяет позицию Рикера, считающего,
что они представляют собой своего рода культурный осадок развития
цивилизации и выступают в виде мыслительных форм, подверженных
всем превратностям исторической изменчивости и являющихся
специфичными лишь для западной нарративной традиции.
Последнее ограничение и позволяет Мэррею заключить, что
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
указанные формы лучше всего рассматривать не как универсальную
модель самореализация, т. е. как формулу, пригодную для
описания поведенческой адаптации человека к любому обществу,
а в более узких и специфических рамках — как одну из исторических
форм социальной психики западного культурного стереотипа.
Таким образом, нарратив понимается Мэрреем как та сюжетно-повествовательная
форма, которая предлагает сценарий
процесса опосредования между представлениями социального порядка
и практикой индивидуальной жизни. В ходе этой медиации
и конституируется идентичность: социальная — через
"инстанциирование" (предложение и усвоение примерных стереотипов
ролевого поведения) романсной нарративной структуры
испытания, и персональная — посредством избавления от индивидуальных
идиосинкразии, изживаемых в карнавально-праздничной
атмосфере комической нарративной структуры:
"Эти рассказовые формы выступают в качестве предписываемых
способов инстанциирования в жизнь индивида таких моральных
ценностей, как его уверенность в себе и чувство долга перед такими
социальными единицами, как семья" (там же, с. 200).
Именно они, утверждает Мэррей, и позволяют индивиду осмысленно
и разумно направлять свой жизненный путь к целям, считаемым
в обществе благими и почетными.
Следовательно, "романс" рассматривается ученым как средство
испытания характера, а "комедия" — как средство выявления
своеобразия персональной идентичности. Главное здесь уже
не испытание своего "я", как в "романсе", требующего дистанцирования
по отношению к себе и другим, а "высвобождение того
аспекта Я, которое до этого не находило своего выражения" (там
же, с. 196), — высвобождение, происходящее (тут Мэррей ссылается
на М. Бахтина) в атмосфере
карнавальности.
Итог: личность как литературная условность
Как из всего этого следует,
союз лингвистики и литературоведения
имел серьезные последствия
для переосмысления проблемы
сознания. Здесь важно
отметить два существенных фактора. Во-первых, восприятие сознания
как текста, структурированного по законам языка, и,
во-вторых, организация его как художественного повествования
со всеми неизбежными последствиями тех канонов литературной
условности, по которым всегда строился мир художественного
вымысла. Но из этого следует еще один неизбежный вывод --
сама личность в результате своего художественного обоснования
приобретает те же характеристики литературной условности, вымышленности
и кажимости, что и любое произведение искусства,
которое может быть связано с действительностью лишь весьма
опосредованно и поэтому не может претендовать на реально-достоверное,
верифицируемое изображение и воспроизведение
любого феномена действительности, в данном случае — действительности
любого индивидуального сознания.
Даже если допустить то крамольное, с точки зрения современных
теоретиков языкового сознания, предположение, что личность
конструируется по законам реалистического нарратива, то и
тогда, если верить авторитету тех же уважаемых теоретиков, она
будет создана но законам заведомо ошибочным, основанным на
ложных посылках и неверных заключениях, и ни в какой мере не
будет способна привести к истине. Но, очевидно, это и требовалось
доказать, ибо постмодернизм всегда нацелен на доказательство
непознаваемости мира.
ЛЕВЫЙ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ И АНГЛИЙСКИЙ ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ: ТЕОРИИ
"СОЦИАЛЬНОГО ТЕКСТА"
И "КУЛЬТУРНОЙ КРИТИКИ"
Теория постструктурализма в значительной степени обязана
своим существованием леворадикальной, или, вернее, левоавангардистской
версии постструктуралистской доктрины. В этом отношении
она как бы перешагнула неокритический опыт Йельской
школы второй половины 70-х — начала 80-х годов и непосредственно
обратилась к тем попыткам осмысления современного
искусства, которые были предприняты французскими исследователями,
условно говоря, телькелевского круга и последующими
поколениями критиков, продолживших их традицию.
Еще раз подчеркнем тот факт, что, когда речь заходит о левом
деконструктивизме, мы имеем дело прежде всего и с несомненной
критикой весьма существенных положений постструктуралистской
доктрины, и с безусловным освоением ее отдельных
сторон. Поэтому для своего анализа мы берем лишь те случаи, о
которых можно с достаточной вероятностью судить как о дальнейшем
развитии тенденций внутри самого постструктурализма, а
не о примерах внешнего и эклектичного заимствования случайных
признаков.
Любая попытка анализа англоязычного постструктурализма
ставит перед своим исследователем сразу целый ряд проблем, и
одна из первых — это сама возможность выделения его как целостного
феномена из столь интернационального по своей природе
явления, каким является современный постструктурализм. Тут
сразу возникают сложности двоякого рода. Во-первых, сложно102
сти, условно говоря, первого порядка — постструктурализм обязан
своим происхождением теориям, зародившимся по преимуществу
во Франции 60-х гг. и в любой другой стране в значительной
степени, по крайней мере по объему излагаемого материала,
выступает как популяризация, объяснение, истолкование и приспособление
инонациональных концепций к проблематике своего
национального материала, своей национальной культурной традиции.
Иными словами, возникает проблема перевода, транскрипции
понятий, рожденных в одной культурной среде в понятийный
ряд, присущий иной культурной традиции.
Но когда речь находит о странах англоязычного региона, то
появляются сложности второго порядка: как выделить национальную
специфику английского, американского, не говоря уже о канадском
и австралийском, вариантов подхода к решению в принципе
общих теоретических задач, свойственных постструктурализму,
в условиях столь интенсивного обмена идей, постоянной практики
visiting professors и беспрерывной цепи международных
семинаров, которые с завидной регулярностью организуют все
хоть сколь-нибудь уважающие себя университеты с мировым (или
без него) именем. В результате невольно приходится жертвовать
именами многих австралийских и канадских ученых, когда берешь
на свою душу грех классификации по национальному признаку
или национальным школам.
И тем не менее специфика всякой национальной разновидности
постструктурализма весьма заметна и по отношению к его
французским учителям, и к своему столь влиятельному
(разумеется, в рамках постструктуралистского мира) американскому
аналогу, рассматриваемому многими теоретиками как образец
именно наиболее типичного своего рода канона литературоведческого
постструктурализма. Именно английские постструктуралисты
смогли не только устоять в конкурентной борьбе за теоретическое
влияние с авторитетом самой популярной "Иельской
школы" США, но даже оказать существенное воздействие на
формирование другого направления в рамках американского постструктурализма
— на т. н. левый деконструктивизм.
В США можно назвать целый ряд исследователей левого,
или, вернее, левацкого, толка, которые предприняли попытки соединить
разного рода неомарксистские концепции с постструктурализмом,
создавая, в зависимости от своих взглядов, то его социологизированные,
то откровенно экстремистские социологические
версии. Самые популярные из них — это Фредрик Джеймсон,
Фрэнк Лентриккия, Гайятри Спивак, Джон Бренкман и
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
Майкл Рьян. Не представляя собой какого-либо единого движения,
они тем не менее образовали весьма влиятельный противовес
аполитическому и аисторическому модусу Йельской школы.
Объективности ради, так же, как и для получения более
точного представления об общей картине, необходимо отметить
тот факт, что постструктурализм всегда был отзывчив на некоторые
концепции марксизма. Другое дело, что он воспринимал марксизм
в виде разного рода, условно говоря, неомарксистских
представлений, с одной стороны, а с другой — в форме лишь
отдельных положений, формулировок, не не как целостное учение.
Разумеется, есть все основания усомниться, насколько подобный
марксизм можно назвать аутентичным, или, вернее, традиционным,
тем более что те постструктуралисты, которые обращаются
к Марксу, сами всегда при этом подчеркивают, что они
воспринимают марксизм через призму его рефлексии Франкфуртской
школой или взглядов Л. Альтюссера, Антонио Негри, а в
Англии вдобавок и Троцкого. Естественно, здесь наблюдается
большой разброс мнений, от полного отрицания, осторожного
скептицизма до признания либо отдельных положений и частичной
истинности учения, либо открыто декларируемой ангажированности
(правда, последнее, надо прямо сказать, встречается
довольно редко).
Трактовка марксизма у Дерриды
Весьма типичным примером
постструктуралистского понимания
марксизма могут послужить
взгляды самого Дерриды. При
всей их изменчивости в этом
отношении, четче всего они им были сформулированы в интервью
1980 г., которое он дал в Эдинбурге Джеймсу Киэрнзу и Кенку
Ньютону. В ответ на вопрос Киэрнза, не изменил ли он свою
точку зрения на марксизм со времен ее публикации в 1972 г. в
"Позициях" (117), Деррида сказал: "Марксизм, разумеется, не
является чем-то единым. Не существует одного марксизма, нет
единой марксистской практики. Поэтому, чтобы ответить на ваш
вопрос, я должен был бы сначала дифференцировать много различных
видов марксистской теории и практики, и это было бы
очень долгим процессом. Но я бы хотел снова подчеркнуть, что
существует некая возможная связь между открытым марксизмом
и тем, чем я интересуюсь. Я настаиваю на открытом марксизме.
Как вы возможно знаете, ситуация во Франции совершенно изменилась
со времени публикации "Позиций". В то время, когда
марксизм был доминирующей идеологией среди французских ин104
теллектуалов, я был озабочен тем, чтобы определить дистанцию
между марксизмом и тем, чем я сам интересовался, таким образом,
чтобы подчеркнуть специфику моей собственной позиции.
Однако в течение четырех-пяти лет марксизм перестал быть
господствующей идеологией. Я не хочу преувеличивать, но я бы
сказал, что марксисты сегодня почти стыдятся называть себя
марксистами. Хотя я не являюсь и никогда не был ортодоксальным
марксистом, я весьма огорчен тем антимарксизмом, который
господствует сейчас во Франции, и в качестве реакции на это, а
также по политическим соображениям и личным предпочтениям я
склонен считать себя большим марксистом, чем я был в те времена,
когда марксизм был своего рода крепостью" (113, с. 22).
Уточняя по просьбе Киэрнза термин "открытый марксизм",
Деррида заметил: "Это тавтология. Марксизм представляет собой
и представлял с самого начала, еще с Маркса, открытую теорию,
которая должна была постоянно трансформироваться, а не становиться
застывшей в догмах и стереотипах. Также верно, что эта
теория, которая по политическим причинам, нуждающимся в специальном
анализе, обладала большей, по сравнению с другими
теориями, тенденцией к схоластике, к отказу от трансформаций,
которые имели место в свое время в науках, в психоанализе, в
определенном типе лингвистики. Это казалось мне антимарксистским
жестом со стороны тех, кто называл себя марксистами.
Процесс превращения в открытую систему был очень медленным,
неровным и нерегулярным, и это как раз и кажется мне несвойственным
духу изначального марксизма.
Таким образом, открытый марксизм — это то, что, не уступая,
естественно, эмпиризму, прагматизму, релятивизму, тем не
менее не позволяет какой-либо политической ситуации или политической
власти налагать на себя теоретические ограничения, как
это иногда имело место в Советском Союзе, да и во Франции
тоже. Открытый марксизм — это то, что не отказывается а
priori от изучения проблематики, которую, как он считает, не сам
породил, и которая, очевидно, пришла со стороны. Я убежден в
возможности существования — на основе законов, которые марксизм
сам бы мог сделать предметом своего анализа, — особой
проблематики вне пределов марксистской теории, вне способности
ее постичь в том обществе, где господствует эта теория" (там же).
Эта довольно пространная цитата нужна нам не для того,
чтобы показать, в какой мере Дерриду можно считать марксистом
(важнее сам факт, что марксизм был в 1980-х годах неотъ105
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
емлемой составляющей западного сознания вне зависимости от
того, как мы оцениваем сам марксизм или переменную величину
его реального воздействия на того или иного ученого в тот или
иной конкретный исторический момент), но прежде всего для
того, чтобы продемонстрировать весьма типичное для леволиберальной
западной интеллигенции в целом представление об ограниченности
круга тем, доступных аналитическим возможностям
марксизма. В данном смысле Деррида, при всей осторожной
предположительности своих взглядов, смотрел на возможности
марксизма с большим оптимизмом, чем большинство его коллег
по постструктурализму. Как правило, за пределы марксизма выводятся
проблематика бессознательного, объявляемая сферой лакановского
фрейдизма, представление о языковой природе сознания,
а также весь круг вопросов феноменологическигерменевтического
комплекса. Что касается последнего, то многие
ученые деконструктивистской ориентации склонны преувеличивать
отрицательный характер критики феноменологии и герменевтики
Дерридой и не замечать его глубинных связей с этой философской
традицией, что довольно убедительно доказывает в своей
книге "Радикальная герменевтика: Повтор, деконструкция и герменевтический
проект" (1987) (81) американский философ Джон
Капуто.
Поэтому можно лишь с большой долей условности указывать
на наличие некоего элемента марксизма во взглядах социологически
ориентированных американских критиков, находящихся
в круге постструктуралистски-деконструктивистских представлений.
Речь прежде всего идет о различных вариантах того довольно
распространенного в кругах западной интеллигенции явления,
которое мы называем неомарксизмом, представленным в идеях
Франкфуртской школь!, Георга Лукача, еврокоммунизма и т. д.
При этом необходимо обязательно учитывать, что этот элемент
воспринимается в комплексе набора идей и концепций, которые
связаны с именами Маркса, Ницше, Соссюра, Фрейда, Гадамера.
Лакана, Дерриды и Фуко. Этот ряд имен и составляет тот
идейный контекст, вне которого невозможно себе представить
какого-либо серьезного современного мыслителя. Поэтому, вне
зависимости от того, называют ли того или иного критика марксистом,
или даже если он сам себя склонен так определять,
только конкретный анализ его философских и политических
взглядов способен дать ответ на вопрос, кем он действительно
является.
"Герменевтика подозрительности"
Более того, нередко бывает
очень трудно выделить этот элемент
марксизма (даже в его неомарксистской
оболочке) из общего
идеологически-теоретического
комплекса позднесартровской экзистенциальной феноменологии,
постструктурализма Фуко, фрейдовского и лакановского психоанализа
и дерридеанской деконструкции. Современное западное
сознание ощущает как общую черту названных выше мыслителей
то, что Рикер в своей книге "Об интерпретации" (1965) (254)
назвал более или менее ярко выраженным недоверием к поверхности
вещей, к явной реальности. Отсюда тот импульс к демистификации
поверхностных явлений и иллюзий, которую Рикер
определил как "герменевтику
подозрительности".
Разногласия левых деконструктивистов и Йельской школы
Как уже отмечалось, основными
пунктами разногласия между
левыми деконструктивистами
и йельцами были аполитичность и
анти-, вернее, аисторичность последних.
У де Мана и Хиллиса Миллера эта аисторичность практически
доходила до отказа от истории литературы. Точнее было
бы сказать, их познавательный релятивизм закономерно приводил
их к историческому нигилизму вообще и, в частности, к мысли о
невозможности истории литературы как таковой, в чем откровенно
признавался Хиллис Миллер (239, с. XXI). Бремя истории,
как остроумно заметил Лейч, оказалось для них неподъемным
(213, с. 299).
Антиисторизм йельцев и его критика
В предисловии к своей книге
де Ман пишет: "Аллегории прочтения"
задумывались как историческое
исследование, но закончились
как теория чтения. Я начал
читать Руссо, серьезно готовясь к историческому исследованию
о романтизме, но обнаружил свою неспособность выйти за
пределы локальных трудностей интерпретации. Пытаясь справиться
с этим, я был вынужден перейти от истории дефиниций к
проблематике прочтения" (101, с. IX).
Точно так же и в предисловии к "Риторике романтизма"
(1984) де Ман отмечал, что практика его анализа как скрупулезного
прочтения текста постоянно нарушает континуум преемственности
историко-литературных традиций, а свою статью в
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
"Йельском манифесте" он заключает типично деконструктивистской
сентенцией: "Ничто, ни поступок, слово, мысль или текст
никогда не находится в какой-либо, позитивной или негативной,
связи с тем, что ему предшествует, следует за ним или вообще
где-либо существует, а лишь только как случайное событие, сила
воздействия которого, как и сила смерти, обязана лишь случайности
его проявления" (105, с. 69).
Естественно, что подобный аисторизм не мог не вызвать
возражения у исследователей иной политической ориентации, и
прежде всего у тех, кто не мыслил себе существования литературы
вне непосредственного контакта с социально-историческими и
политическими проблемами. Одним из самых решительных критиков
аисторической установки Йельской школы явилась бенгалка
по происхождению Гайятри Спивак. Известность в деконструктивистских
кругах она приобрела своим предисловием к переводу
на английский язык работы Дерриды "О грамматологии" (1976)
(112, с. I-XC), фактически представляющим собой целую монографию,
где было дано детальное объяснение ключевых положений
французского ученого, а также показан тот исторический и
интердисциплинарный контекст, в котором развивались идеи
Дерриды. Спивак часто н
...Поділитися у соцмережах
