Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...ители и брат) сказали: позовем девицу
спросим ее, что она скажет. И призвали Ревекку, и сказали
Ji: пойдешь ли с этим человеком? Она сказала - пойду" (там
JUG). Мы упомянули о ласке и тепле, о всем этом - в приложении
|?, чужеродцу. Но что же такое "дубравы" и имя "Милитты"
а, "Мадонны" ли,- общее:
Дам тебе я на дорогу
Образок?..
.универсальное материнство, космическая животная теплота,
вмая бесспорная, непоколебимая. Как весело бежит Лаван к чурвродцу,
не нашедшему постоялого двора: "Дом тебе готов -
;'для верблюдов". Но распространим же эту ласку дальше,
Пубже; возведем это веселье бегущих ног - до неба, до "высо:
209
ты" храма Бела; и возьмем безмолвие, неумелость выражаться
логически,- так до конца и не создавшее арифметики, когда уже
создан был Экклезиаст: и вот родник "дубрав". У племен "обрезания",
где все пошло в культуру пола, которая истончилась
и углубилась до непостижимых для нас оттенков в понимании
целомудрия, чистоты, святости, и идея всемирной общности людей,
их братской и сестринской ' связанности - "несть иудей, ни
эллин",- вылилась в единственном способе говора, каким они
владели,- выговоре "дубравы". "Дубрава" - исключительно для
иноземцев, за "самую мелкую монету", с калекой или уродом,
"именем Милитты"... Ну что имя -
оно прошло, оно пройдет.
Рафаэль его вспомнил под одним именем, Лермонтов - под
другим. Эти "дубравы", как и записал точно Геродот, не носят
вовсе никакого чувственного характера: их чувственно принимали
иноземцы, но субъективно, внутренне - это самоотвержение
самое глубокое, "милостыня" - самая поразительная, слиянность
с "варваром", "иудеем", "эллином", какой не выработали
Афины, Рим, Париж. "Потом нельзя приобрести такую женщину
ни за какие деньги" - записывает Геродот; он же прибавляет:
"Выдающиеся красотой и сложением женщины уходят из храма
скоро; все некрасивые остаются там долго, потому что долго им
не удается исполнить свою обязанность". Вот полнота факта:
если мы вспомним, что эдикт Каракаллы, даровавший "право
римского гражданства" всем "провинциалам", есть юридическое
завершение тысячелетнего развития Рима, мы догадаемся, что
"умоначертание" дубрав и есть "ветхое деньми" расторжение
национальных, Городских, территориальных уз. Но - как это
показалось Геродоту - это не есть "хладное" впущение к себе
чужеродцев: чужестранец, калека, старик - лишь символ далеких,
невиденных земель; "благословен Бог, сотворивший свет" -
в Иберии, Галлии; где-то какие-то есть люди:
Что в имене тебе моем?.. '
- они не забыты вавилонянкой,- и она не только "поит верблюдов",
снимает сапоги и омывает ноги", но - "знатная и богатая",
"гордая" (см. запись Геродота),, имея вокруг "свиту" и "укутавшись
в колеснице" - совершает самоотвержение, на которое
для Инсарова лишь выздоравливающего, ушедшего от смерти -
в радости и счастье о бытии, о жизни его именно, решается "Елена
("Накануне"). Тут все поразительно, всякие частности. "Иные
некрасивые должны ждать по три и по четыре года",- записывает
Геродот. Как женщина, она не могла не чувствовать укола
в самую больную точку (самолюбие, и самолюбие красивостью)
при каждом прошедшем мимо и не остановившемся чужеродце
- "зеркало", показывающее ее "дурнушкой" целых три года:
всякая, даже терпеливая, разбила бы его,- но вавилонянка без'
Замечательно, что "родное" и "чистое" имя "сестра" есть общее для жены,
дочери (книга Товита) и всякой вообще женщины у иудеев, в Ханаане и Халдее.
аа и ждет. Тут есть такая глубина безропотности, смирения,
оотвержения, до каких не может поднять нас ни наука, ни
)софия. Итак, к исходу третьего года - тысяча прошла мимо,
" общечеловеческой психологии, мы не можем не догадыватьITO,
уже начиная приблизительно с двухсотого, халдеянка
гвует в этих грубых и невинно ее обижающих людях несколько
гов" себе. Но вот 1001-й, небрежно уронив ей в колена монету,
К"д или старик, вовсе не понимающий (как и Геродот) смысла
Цо, что тут совершается, зовет ее "именем Милитты". "Как бы
|?^ыла мала плата, она не может отказаться" - это бросил
|р6та на пире мирском, "матрос", "четвертое сословие". На
|сунду мы оглядываемся на устроение храма Бела и видим, что
Цилонянка точно понимает в брачном ритме небесное таинство;
(Ьна как "мирру" проливает его на "меньшего брата" и "немноже1"
врага" - в течение трех лет показывавшее ее некрасивой
[жальце". "О, как я их ненавижу",- инстинктивно говорит
дая девушка, мысленно припоминая на вечере сотни не танцецих
с ней; природа человеческая - вечна; одна вавилонянка не
уг ненавидеть; она оказывает 1001-му оскорбителю такой акт
дости, склоняется около него такой "самарянкой", жертвует
Кой ценностью, лучшей жемчужиной бытия своего, что -растеfebie
- мы можем только безмолвствовать. Это - Ревекка,
|е. страна Ревекк; и, изученная Авраамом, она и вызвала у него
Пальбу слуге: "Вот я стар - положи руку под стегно мне (между
рами - замечательно место утверждения клятвы) и клянись
; Господом, что ты не возьмешь сыну моему жены из дочерей
анеев, среди которых я живу; но пойдешь в землю мою, на
Вдину мою и там возьмешь жену сыну моему Исааку" (какуюбудь,
имя, лицо, условия - не указаны: страна "добрых дочей",
"высокого подбора жен"). Библия и Геродот опять сливаютно
"отвратительное" для Геродота, для нас высвечивается
Обыкновенным, ясно небесным светом. Соня Мармёладова, но
||евинности и бодрой улыбке, крепкой походке ее сестры Полечки.
"- Вы любите, Полечка, вашу сестру Соню?
О, да, я ее больше всех люблю, она такая добрая...
А вы молитесь Богу?
О, как же: сперва "Богородицу", а потом еще одну молит||
"Боже, прости и благослови сестрицу Соню", а потом еще:
|^йке, прости и благослови нашего другого папашу (N. В.-
||й"меладова, см. сейчас ниже), потому что наш старший папаша
|te умер, а этот ведь нам другой, а мы и об нем тоже молимся".
^"Раскольников вдруг наклонился.
^- Полечка, меня зовут Родион; помолитесь когда-нибудь
i^o мне; "и раба Родиона - больше ничего".
'"- Всю мою будущую жизнь буду о вас молиться,- горячо
оговорила она и охватила его шею" ("Преступление и наказа^-изд.
84 г., стр. 173).
sBoT - Халдея. Сейчас объяснится и последняя ее тайна, т. е.
^крайней мере тайна ее северной двоюродности - Финикии.
Но сперва-черта из психологии и быта: Илье Весфитянину,
"души которого искали" "иконодулы"-финикияне, пришлось зайти
в сидонский, т. е. финикийский же, городок Сарепту, и, чувствуя
голод, он попросил есть у встретившейся женщины. "Жив Господь
Бог твой,- ответила поклонница Астарты,- у меня ничего нет,
а есть только горсть муки и ложка масла; вот наберу полена два
дров и приготовлю это сыну своему и себе - и съедим, и умрем"
(был голод, засуха). Какая покорность; но израильтянин горд
и властителен, и требует сперва себе: "Не бойся, пойди, сделай, что
ты сказала; но прежде из этого сделай небольшой опреснок для
меня и принеси мне". "И пошла она, и сделала так, как сказал Илья;
и кормилась она, и он, и дом ее несколько времени. Мука в кадке не
истощалась". Музыка "брака в Кане Галилейской". Но вот у нее
умирает "сын" - сын, "миндалинка" в "светильнике", ягодка на
"расцветшем Аароновом жезле", и она приписывает, она убеждена,
что это - от гостя. Мы припоминаем халдеянку и ее поступок
с три года говорившим "дурнушка" зеркальцем. "Что мне и тебе,
человек Божий? - говорит вдова.- Ты пришел ко мне напомнить
грехи мои и умертвить у меня сына". Вот - тембр души, и он,
пройдя веков завистливую даль,
пережил Парфенон и Капитолий, и еще тревожит, смущает наше
сердце. Но чей это голос? - углубившейся в материнство женщины,
провалившейся в ее бездонные глубины, в невероятную
сложность и утончение этого же материнства:
Дам тебе я на дорогу
Образок -
"Мадонны" ли, "Астарты" ли -
Что в имени тебе моем?..
Но, может быть, вдовица Сарептская была исключением? - Вот
снова черта быта: "И пришли соглядатаи (от Иисуса Лавина)
в Лаис, и увидали народ, который в нем, что он живет покойно,
по обычаю сидонян, тих и беспечен, и что не было в земле той,
кто обижал бы в чем или имел бы власть; от сидонян они жили
далеко, и te с кем не было у них никакого дела" (книга Судей,
кроткие занятия Спинозы или наших шапочников. Соглядатаи
думают, однако, что это - язычники, и вот входят в один дом:
"знаете ли", передают они потом своим, "что в доме этом мы
нашли ефод, терафим (типичные священнические одежды у евреев),
истукан и литой кумир; итак, братья, подумайте - что нам
с ними делать?" (там же, стих 14). Они решили переманить
домохозяина к себе. "Они - придя уже с 600 человек вооруженных
- вошли в дом, и взяли истукан, ефод, "терафим и литой
кумир. Он же сказал им: что вы делаете? Они сказали ему: молчи,
положи руку твою на уста твои и иди с нами, и будь у нас отцом
и священником; лучше ли тебе быть священником в доме одного
довека (N. В.: они "вошли в его дом", т. е. он "был священником",
вященствовал" в дому своем, "далеком ото всех", в "семье" своей),
ежели быть священником в колене или в племени израильском?"
Гам же, стих 19). Значит, безусловно, это не был израильтянин, но
cдлинные израильтяне, безусловно, открыли как бы "отца",
Священника", "молодого левита" (стих 15) из своих недр. Мы вдруг
пгкрываем, почему Авраам, т. е. еще до зачала евреев, встречает
| Ханаане Мелхиседека-"священника Бога Вышнего" (Бытие, гл.
И). "Израиль" начался гораздо ранее Израиля: и Авраам, оседая
около "дуба Мамврийского", был каплей, капнувшей в свое море,
Как и из "своего" же моря, около Ура Халдейского, он вышел. Сейчас
Вйм объясняется вся запутанность израильской истории: Соломон
Поклонился Астарте, но вот единственная в истории по колориту
;В настойчивости просьба Авраама: "Вот, я решился говорить
Владыке, я - прах и пепел: может быть, до пятидесяти праведников
1'редостанет пяти, неужели за недостатком пяти - ты истребишь весь
город" (Бытие, 18). Он- не недруг князю спаленных городов:
"Поднимаю руку мою к Богу Всевышнему, что даже нитки и ремня
рз обуви не возьму из того, что принадлежит тебе",- говорит он ему,
['Возвращая скот и имущество, отнятое обратно у кочевых хищников
(Бытие, глава 14). Это, собственно, самое загадочное место в Биб:лии
'; но уже совершенно понятно, что Хирам тирский, встречая
ЙПосланцев от Соломона, пришедших за зодчими, говорит: "Благословен
ныне Господь, который дал Давиду сына мудрого для управле[рия
этим многочисленным народом" (третья книга Царств, глава 5),
jr. е. он говорит израильскую молитву, как и зодчие, специально
; храмовые, не спрашивают у Соломона планов постройки - но
^Воздвигают все, что и как нужно. "Мы там нашли терафим и ефод -
^то нам делать?" Но может быть, неразличимое для соглядатаев,
неразличимое для Соломона, неразличимое и для нас (восклицание
адонянки- вдовицы) - было различно, однако, всегда для
ророков. Но нет, именем Бога говорит Иезекииль о Тире: "Ты -
Печать совершенства, полнота мудрости: ты находился в Едеме,
S ' По-видимому, тут есть прообраз и предостережение: много будет людей,
|юторые, стремясь к истине обрезания (признание многозначительности и многоЙенности
пола и полового), впадут в грех этих городов. И в самом деле - тут
^йсть родство и близость: факты, диаметрально противоположные (вечное чадородие
и уничтожение его в корне), скользят один около другого, касаются, "соозят",
"молят" один о другом - один устремляясь в небо (обрезание) и другой
исходя в ад (Содом). Поразительно, что города такого смысла только однажды
Идникли в истории - и именно в самый миг зачатия Израиля, в соседстве
(очевидном союзе с первым. Великое предостережение; второе подобное есть
^Самом начале Евангелия - это Вифлеемские избиения младенцев. Опять прообраз
и предостережение. Многие будут искать Христа и Христова (- бесплотность
у Полное умолчание о поле Предвечного Слова), но, чуть-чуть ошибаясь, в мете
1"йжения, впадут в Иродов грех. Это - все формы отчуждения из полового
^*да родителей от чад своих, как-то: вытравление плода, убийство девушками
вдовами детищ своих, институт так называемой "незаконнорожденности",
эактика "воспитательства" и детоубийцы Скублинской (в Варшаве). Содом
^Иродова кровь суть обод, внутри коего движется, но в противоположную
ГОрону, идея вечного чадородия ("обрезания"), в Ветхом, и уже без-чадной
олитвы, но не молитвы "противо"-чадной, в Новом завете.
в саду Божием; ты был помазанным херувимом, чтобы осенять,
и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил
среди огнистых камней; ты совершен был в путях со дня сотворения
твоего" (Иезекииль, глава 28). Вот родник неудержимых
отпадении Израильского и потом, наконец. Иудейского царства
в финикийский культ - отпадении в самую творческую и оригинальную
собственную пору, сейчас после Давида и Соломона,
в стадию пророчества. "Чтили Господа, но поклонялись и Астарте"
- вот строка, в которую укладывается классический, период
Израиля; мы ничего в ней не поймем, если не обратим внимания,
что многие самые типичные, самые возвышенные и до сих пор
повторяемые у нас в церквах слова, речения, строки суть именно
"дыхание" Астарты. Кто была Руфь? - моавитянка, т. е. поклонница
Хамоса (четвертая кн. Царств, глава 23, стих 13). Но кто
был Иов? - Из земли Уц, в Северной Аравии, куда 12 колен не
простирались. То есть перед, "долготерпеливостью" Иова, кротостью
сидонской вдовицы, преданностью и чистотой Руфи -
потомки халдеев Исаака и Ревекки преклонялись, как и мы доселе
преклоняемся. Но откуда же мучительный гнев на это пророков?
Мы ничего в этом не поймем, пока не обратим внимания на
состав гнева и на одну маленькую современную нам подробность.
Гнев льется на самое имя, на лицо "иных богов", не
затрагивая, так сказать, "дыхание" поклонения, его внутренний
нерв, существо; он не против "материнства" Астарты, но против
того, чтобы молитва "материнства" относилась к Астарте, когда
должна быть (у евреев) отнесена к Иегове. Вот тембр, вот линия
уклона и содержание всех пророчеств. "И высоты, которые перед
Иерусалимом, направо от масличной горы, которые устроил
Соломон, царь Израилев, Астарте, мерзости Сидонской, и Хамосу,
мерзости Моавитской, и Милхому, мерзости Аммонитской,-
их осквернил Хелкия; и изломал статуи, и срубил дубравы,
и наполнил костями человеческими это место" (четвертая книга
Царств, гл. 23). Вот гнев и ярость, яростные уничтожительные
и непременно личные выражения- отторжение Израиля от
"лица" иных богов. Мы так и слышим из-под этих строк определение
Богом Себя Моисею: "Аз есмь огнь поедающий - Бог
ревнующий" (Второзаконие, глава 4, стр. 24). Огнь ревности
чисто половой есть в то же вр^емя огнь религиозной ревности
у Израиля - "к иным богам". Место Астарты - в Тире; там
ее- "10 или 15 колен"; и с высоты Универса, для поклоняемого
"Ока" - "Тир совершен в путях своих со дня сотворения своего"
(Иезекииль): но с земли, откуда идет молитва, из "12" израильских
колен, уклониться к этой тирской Астарте - не по существу
ее, а потому, что она есть "тирская", - значит уже уклониться
в "блуд с иными богами". Да это так прямо и выражено, напр.,
у Иезекииля: "Я (Бог) проходил мимо тебя (Израиля) - и вот
это было время твое, время любви. Ты достигла превосходной
красоты - поднялись груди и волоса у тебя выросли. И простер
Я воскрилия Мои на тебя, и 'покрыл наготу твою; и поклялся
э, и вступил в союз с тобой, говорит Господь Бог - и ты
ria Моею". (Иезекииль, гл. 16)... "но ты понадеялась на
соту свою и, пользуясь славой твоей,- стала блудить...
лнами Египта... с сынами Ассура... в земле Ханаанской, до
здеи" (та же глава у Иезекииля). Или, почти ярче еще,
Кяророка Осии: "Судитесь с вашей матерью, судитесь, ибо она
| жена моя и я не муж ее; пусть она удалит блуд от себя
^'ирелюбодеяние - от грудей своих" (Осия, глава 2). Если мы
1римем во внимание, что решительно духу всего Израиля
^духу всей Библии противен способ изобразительности, манера
Образов" поклоняемых или украшающих, мы догадаемся, что
десь дело идет о действительности, т. е. о действительном
|щущении, о способе "познавать" Бога, который снова обрает
наши глаза к вершине Вавилонского храма, к "бреду",
казавшемуся "неправдоподобным вымыслом" Геродоту, и коэый,
однако, и составляет глубочайшую и, собственно,
о тайну семито-хамитического Востока. Маленькая подэность,
сейчас сохраняющаяся, вдруг объяснит и подтвердит
i древние тайны: у евреев выйти из религии, отречься
"Бога отцов своих" и значит плотски разорваться ' в узах
I племенем своим, напр. через брак, с чужеродцем; т. е.
ерность Богу, твердость религиозная проходит нитью именно
брачном ритме со "своим". Это именно прозрачный "левират",
кончившееся в утренний туман "ужество", связавшее все
темя -
По вечным, великим...-
; плотская ткань его не была бы святой, не угасающей в истории,
ае продырявливающейся в тысячелетиях, если бы в самое сноваие
челнока не входило "дыхание" Божие и, так сказать, сущесто
Божие не составляло бы суть вечной ткани. По крайней мере,
то так в представлениях пророков и бесспорно в ощущении
Ьраиля - по крайней мере, в классическую пору его сущест"вания,
от которого след сохраняется в теперешних обычаях,
зредрассудках", инстинктах. Но это самое ощущение и составяет
"дыхание" всех стран обрезания - оно есть в плане и мысли
авилонского храма, в "милостыне" Милитты, "околохрамных"
убравах, в курении Товии, "миндалинках скинии"; и, наконец,
Однако первая жена Соломона была египтянка; моавитянка Руфь стала
вой Вооза; халдеянка Ревекка - женой Исаака; хананеянки бывали женами
ей израильских. В пределах "обрезания", т. е. "высокого" представления,-
к возможен, хотя чуть-чуть затруднен ("иные бози"). Но он совершенно
эзможен с племенами "низкого" представления о брачном ритме, напр. с наЯ.
Мы, "упиваясь вином", впадая в "скотоподобие", "допускаем" себя до ритма:
" - "животная" сторона нашей природы, коей мы делаем невольную "устуу";
евреи, не входя в наши рассуждения, но принимая во внимание наши
1ства, естественно, испытывают чувство гнусности от полового с нами общея;
они не хотят нисходить из "храма" в "хлев"; и как по Второзаконию -
всякая, которая становится перед скотом, да будет душа той истреблена из
юда своего",-' убивают или почти убивают, хотят "истребить" еврейку,
аившуюся "стать перед" не евреем.
- . 215
в дико-странном представлении египтян, что "Апис зачинается
от нисходящего с неба на корову луча света, от коего
она и рождает \его, после чего уже никогда не может, быть
стельной" (Геродот, третья книга, глава 27). Здесь общее
и, собственно, единственно важное - субъективное ощущение
"высоты" брачного ритма, его "чистоты" и, наконец, "святости",-
которое зажгло лампады, "подняло" храм Бела,
насадило "дубравы" и создало, как у Израиля, весь необходимый
ритуал "очищений", "курений", "новомесячий", "суббот". Но
мы все это оговариваем, чтобы объяснить грозную и ужасавшую
всех историков манифестацию религиозного чувства в "правом
от дней рождения своего" Тире - это курящаяся кровь детей.
Ведь сидонянка, у которой попросил Илья Весфитянин
хлеба, ответила: "Съедим - сын и я, и потом умрем". Сын -
впереди матери, и нужно слишком не понимать существо
материнское, чтобы не догадаться, что дитя и всегда везде
предносится матерью. Но вот оно возносится в "огнь поедающий".
"Сожигали сыновей своих в огне Адрамелеху и Анаме.
леху, богам Сепарвимским, между тем чтили и Господа" -
читаем мы в главе семнадцатой 4-й книги Царств. Вот поразительная
тайна, отчасти Израиля, но главное "жестокой" Финикии.
"Отец, где же жертва?" - "Узнаешь, сын мой",- вот
диалог из Бытия, единственный тюлный очерк таинственного
акта, где нам вскрыта и его психология. В диалоге этом -
столько кротости и преданности воле Божией, что он закрался
кой-где и в церковные наши песнопения (как образ, сравнение),
т. е. в эти песнопения мы завили, как драгоценную нить,
единственную донесущуюся до нас черту из внутренней стороны
непонятных жертв. "Как Исаак, несущий дрова для собственного
заклания..." .
Что такое жертва? - это всегда трудное, это всегда любовь.
Мы "стоим" в храме и сочли бы уничижительным для себя сесть;
есть "долгие" и трудные "стояния", на которые особенно торопится
народ; паломники предпочитают "идти" в Киев, а не едут
туда по железной дороге. Величина, тягость жертвы - всегда
в меру веры; и даже когда нищенка затепливает
...свечу
Воску яраго
- она урывает копейку из пищи и прибавляет ее к стоимости
свечи. Это всегда, это везде; в этом смысл религии, что мы хотим
и даже спешим в ней жертвовать. Дитя предносится матерью,
и в нем она более чем себя жжет. Вот свеча, досягающая неба,-
единственная в истории свеча, и мы предполагаем, что было
и в основании ее единственное в истории по яркости, по силе, т. е.
соответственно предмету - по глубине и нежности, религиозное
чувство. Где мы не в силах прямо постигнуть дела, мы должны
искать ему аналогий, подобий. Это - костры в Испании. Как
ужаснулись бы мы, если бы кто-нибудь подумал, что они были
Вотребованы свыше". И это - жертва, вид человеческого усеВ
великолепных auto-da-fe
Сжигали злых еретиков...
не своих детей, не "другов", но "недругов", т. е. тут мы можем
зличить ясно злое - умерщвление "врага".
Теперь мы догадываемся, что как это "in majorem gloriam"
гь высшая степень логической гордыни, так есть некоторое
дспадение "долу", духа в принесении в жертву "миндалинок",
^ношенных "собственным" чревом, и при взгляде, что это чреэ
- свято, и, уж конечно, непорочно, свято, "чистый ярый воск"
;ть это дитя. Мы не умеем это выразить, но ярко чувствуем, что
ут именно второй полюс инквизиции - те глубины прощения
: смирения, которые выразились в слове сидонянки: "Что мне
: .тебе, человек Божий,- ты пришел напомнить грехи мои и уме|твить
моего сына". Во всяком случае, это-то уже понятно
^читателю, что "сожжение" себя есть нечто обратное, вывернуэе
по отношению к сжиганию "чужака"; что сжечь свое дитя -
оратно, чем сжечь "недруга"; и, наконец, сжечь грешного "злоэ"
еретика и невинное дитя - тут все обратно, все протизположно,
с центром в обоих разошедшихся фактах пламени
згня поедающего". Там и здесь - около Бога, религиозное, но
асходящееся в противоположные стороны; и мы чувствуем - тут
лъ расхождение в самых представлениях Бога. Но в кострах
auto-da-fe не ложно мы видим ужасное зло, бездны черного и демоического,
бури гневливости, дьявольскую жестокость и неправду;
только под углом этого сравнения мы вдруг откроем в "огнях",
ез которые "проводили своих детей" израильтяне с таким неуде1мым
рвением,- снова какой-то, нам вовсе непонятный, но,
шорно, небесный и чистый свет кротости. Да вот ответ Ахава,
час после поражения сирийского царя Венадава; испуганный,
гот царь, думая, что пришло время смерти его, "бегал из одной
тренней комнаты в другую", и о нем доложили Ахаву. "Разве он
?- переспросил этот.-Он-брат мой". Снова это тембр
:и, какой сказался в ответе сидонянки Илье. Мы заметили
, что "дыхание" всего Востока полно "материнством" -
юством"; что этими чертами в себе человек обращен к небу,
'. е., естественно, он обращен в брачном ритме, в секунды дейстятельно
таинственных разложений индивидуального существа
[''"отца" и "сына", "мать" и "сына"; и именно в небе он видит,
небу относит разлагающее так себя начало, т. е. он молится
бесному "материнству" и "отчеству". Евреи особенно почувствали
"отчество" ' - в небе - противоположное и дополни^'
1 Однако первая строка Бытия: "в начале сотворил Бог...". "Сотворил"="ба""
- форма глагола в единственном числе указывает на единство или нерасчнимую
слиянность творческого акта; но "Бог"="Елогим" - форма не единсттого
числа, т. е. в первую строку и основное понятие Израиля завито было
(материнство к миру.
тельное ярко выраженной женственности ' себя как нации; более
мужественные финикияне, отважные моряки и изобретатели,-
ярче почувствовали в небе дополнительное к себе материнство.
Существо, однако, здесь и там одно; это - то существо, та тайна
мира и истина его, которую инстинктивно ощущает даже современная
нам наука, очень мало думающая о религии, решительно
отказываясь признать начало жизни "обыкновенным" -
ростом из "стихий" земли, из "красной глины", без замешавшегося
сюда высшего "дыхания"; и, например, устами, кажется,
Цёльнера высказала гипотезу, что "первая органическая клеточка,
вероятно, упала на землю с метеоритом". С "метеоритом"
или нет - но с "неба", "не" с земли, "не" из "красной глины"
поднялась,- вот что важно в утверждениях XIX века и что
глубоко, верно и точно почувствовалось еще строителями Вавилонского
храма. Но вернемся к евреям и Финикии: если характер
финикиян был более суров, то специфически религиозное у них
представление, так сказать небесное дополнение земного человека,
будучи одной природы с еврейским, было нежнее, глубже,
любящее. Тут и лежит разгадка столь поразительного явления,
которое мы наблюдаем в Библии за всю классическую пору
существования Израиля: что неподвижные, упорные, косные в религиозной
сфере евреи неудержимо влекутся к слиянию с Финикией;
влекутся в пору Бого-видения (Соломон), сейчас после
псалмов Давида, в пору создания Экклезиаста и Песни Песней,
при Иезекииле, при Илие, Исаии, Амосе. Теперь, когда все стало
непонятно нам на Востоке,- непонятен и этот факт; но это была
внутренняя борьба в одном, по существу, явлении - "отчество"
ли? но почему и не "материнство"? почему не "материнство
и отчество"? и главное - усиленнее, страстнее, глубже? Это был
порыв Израиля к чему-то универсальному, но в тех самых линиях,
в том плане той мысли, в которой и вечно, еще с Авраама, он
двигался; к "огнистым камням", "украшенным одеждам", к "полноте
мудрости и венцу красоты" - как это выразилось с безмерной
любовью у Иезекииля (глава 28). Но, однако, с местной
и пле
...Поділитися у соцмережах
