Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...ем, которое уже невидимо, неощутимо дано
всемирной истории, уже существует в ней.
С этой именно точки зрения мы и будем рассматривать
тот факт, определить значение которого нам предстоит теперь.
13
Посмотрим, нет ли в истории каких-нибудь указаний на то, какое
положение занимает христианство в ряду всех других явлении
прошедшей жизни человечества, и постараемся извлечь из этих
указаний то главное знание, в котором мы все нуждаемся,-
знание целей нашей собственной деятельности.
Два великих племени почти исключительно занимают поприще
всемирной истории (- арийское и семитическое. Если мы
проследим за характером этих двух племен на всем протяжении
их существования, мы будем поражены глубоким различием,
которое повсюду и во всем обнаруживается между ними. На
самой заре своего исторического существования те племена,
дальную отрасль которых составляем и мы, назвали себя "светлыми",
arioi, и этим именем бессознательно отметили, тот особый
характер, который запечатлелся на всей их истории. Повсюду,
где мы их ни наблюдаем, от Ганга и до Миссисипи, от старых
"Вед" и до нашего времени, они являются исполненными жизнерадостного
чувства, любят природу и поклоняются красоте и, не
заглядывая в отдаленное будущее, всецело отдают настоящему
свои душевные силы. Невозможно исчислить всех родов деятельности,
какие занимали их, и если история так безгранично богата
событиями, если то, о чем повествует она, так нескончаемо
разнообразно, то это благодаря исключительно особенностям
арийского духа. В чем же заключаются эти особенности? Как
выразить, как определить тот особенный душевный склад, из
которого объясняется все своеобразие арийской истории и жизни?
Объективность - вот то название, которое всего правильнее
определяет этот особый склад души. Ум, чувство, воля - все
силы душевные - у арийца направлены к внешнему, навстречу
впечатлениям, идущим снаружи. С необходимостью одно это
свойство повело к созданию всего того, что мы находим в их
истории и жизни. Разум, направленный на внешнее, и не мог
ничем иначе выразить свою деятельность, как наблюдением над
природою и размышлением о ней, т. е. именно тем самым, что
образует науку и философию, которую мы одинаково находим
у всех арийских народов. Опытный и наблюдательный характер,
который по преимуществу носит эта/ наука и философия, мы
склонны принимать за необходимую и вечную черту в ней,
обусловленную самим предметом познания; в действительности
же черта эта обусловлена только субъективными особенностями
арийского духа, и если нам так трудно понять это, если мы так
упорно отвергаем местный и временный характер нашей науки,
то это свидетельствует только о том, как бессильны мы стать
выше своей природы, как не можем подняться над тем, что есть
в ней особенного и частного. Обращенное на то же внешнее,
чувство создало искусство, как стремление воспроизвести это
внешнее. Уж? Аристотель, который первый определил своим
рефлектирующим умом то, что без определений, бессознательно
и невольно сознавал человек раньше, назвал искусство - подражанием;
и в этом определении - уже бессознательно для себя
самого - он отметил ту коренную черту арийской души, о которой
мы говорим теперь. Подражать можно лишь тому, что
любишь, чем заинтересован, воспроизводить же неприятное или
чуждое - никто не станет, потому что самый процесс такого
воспроизведения не может доставить никакого удовольствия.
И то, что искусства у арийцев достигли такого высокого совершенства,
что одно и то же они стремились воспроизвести и в линиях
картины, и в контурах статуи, и в словах поэмы,- это
свидетельствует о том жизнерадостном чувстве, о том любовном
внимании к физической природе и вообще ко всему окружающему,
которое всегда было им присуще. Наконец, воля, направленная
на внешнее, должна была выразиться в стремлении подчинить
себе это внешнее, или, по крайней мере, регулировать его
отношение к себе, и здесь лежит объяснение третьей особенности
в истории арийцев - именно той, что повсюду, где они ни
появлялись, они создавали государство и устанавливали права.
Государство есть то, в чем выражается отношение одного народа
к другим, для него внешним народам, в чем он определяет себя
и отделяет от других: право есть то, что определяет отношение
одного лица к другим, для него чуждым людям. И то, и другое
обращено к внешнему, одинаково носит объективный характер.
Отсюда же, из этого направления воли к внешнему, вытекает
и стремление, путем науки, подчинить себе окружающую природу,
и великий антагонист Аристотеля Бэкон Веруламский, указав
на это подчинение как на цель натуральной философии, выразил
в этом указании ту же черту арийского характера, которую
в своем определении искусства выразил греческий философ. Мы
не можем здесь останавливаться на более тонких чертах истории
и отмечаем только эти грубые, общепризнанные факты ее. Наука,
искусство и государство - это три главных продукта арийского
творчества, в них именно достигли арийцы величия, и в последовательном,
медленном созидании их проходила история этих
народов. И, как следствие к своей причине, они должны быть
отнесены к объективному складу трех главных способностей
души арийцев.
Обратимся теперь к рассмотрению душевного склада семитических
народов в связи с их историей. То, что составляет
отрицание арийского характера, что совершенно противоположно
ему по направлению, есть субъективность, и она именно
составляет отличительную черту психического склада семитических
народов. Они никогда не смотрели с интересом на окружающий
мир, и у них никогда не возникала наука. То высокое
понятие, которое сложилось о науке арабов в средние века и долгое
время держалось в новые, при ближайшем ознакомлении
с делом оказалось ложным. Они повсюду являются или продолжателями,
или комментаторами, но никогда и ни в чем -
начинателями, творцами. Изучение медицины началось у них
лишь с того времени, как халиф Альмансун призвал к своему
двору, в Багдад, сирийских врачей; под влиянием этих врачей
и, конечно, руководимые практической потребностью, они стали
сами изучать медицину, но и тогда не пошли далее переводов
и комментариев Гиппократа и Галена. То, что они сделали
в астрономии, ограничивалось изобретением некоторых инструментов
и более точными и обильными, сравнительно с греками,
наблюдениями; но и здесь они трудились на почве, уже возделанной
ранее, и не оплодотворили ее никакой новой мыслью.
Им долгое время приписывалось изобретение алгебры, но теперь
известно^ что начатки этой науки существовали уже ранее,
у арийских индусов; решение уравнений, прогрессии, даже суммирование
рядов - все то, что мы называем элементарной алгеброй,--
было известно на берегах Ганга ранее, "чем арабы.
начали прилагать свои силы к этой науке и дали название,
которое мы употребляем теперь. Наконец, в философии, в которой
они также славились долгое время, они не пошли далее
усвоения и истолкования Аристотеля и отчасти Платона. АльфАраби,
"второй метафизик", как называли его современники,
говорил о себе с гордостью, что он 40 раз прочитал "Физику"
Аристотеля и 200 раз его "Риторику". Аверроэс, о котором
с таким уважением вспоминает Данте в "Божественной комедии",
носил в средние века прозвание "великого комментатора".
"Аристотель объяснил природу, а Аверроэс объяснил Аристотеля",-
говорили о нем с гордостью арабы. И во всем этом,
чем гордились арабские ученые и за что прославляли их другие
народы, видно одно - это отсутствие инициативы, недостаток
творческого начинания во всем. Если от арабов мы перейдем
к евреям, то в древности не найдем у них никакой мысли о научном
знании, а в Новое время хотя иногда они и обнаруживали
высокие способности к науке, но замечательно, что и здесь,
никогда не являясь инициаторами, творцами новых идей, они
только придавали европейской науке характер крайней абстрактности,
отвлеченности! Таково было влияние в XVII в. Спинозы
на философию и Давида Рикардо в текущем столетии - на
политическую экономию. В этом абстрактном мышлении, в этом
отвращении от наблюдения и опыта сказалась та черта субъективности,
то направление душевного созерцания внутрь, а не
к внешнему, которое обнаруживается у них и во всем другом.
Они никогда не знали светлого мира искусства, и им незнакомо
было то чувство, с которым художник-грек воспроизводил природу
в статуе или в картине и любовался своим созданием.
Изо всех искусств только два - музыка и лирика -уже с самого
раннего времени процветали у них. Но это есть именно те виды
искусства, в которых ничего* не воспроизводится: они исключительно
субъективны, и к ним совершенно не идут слова Аристотеля,
что "искусство есть подражание". Если бы какой-нибудь
семит, а не грек определял искусство, он, верно, сказал бы:
!"* "Искусство есть выражение внутреннего мира человеческой ду1
ши"- до такой степени чуждо семитам то, что так знакомо
.i и близко арийцам, и арийцам незнакомо то, что так родственно
семитам. У семитов даже не зарождалось никогда живописи
и скульптуры - этих искусств, грубые начатки которых в Европе
находятся уже в памятниках доисторического быта: открывая
кости животных, теперь уже вымерших, на них находили нацарапанные
фигуры зверей и изображения охоты. В области
архитектуры даже храм Соломонов был сооружен у евреев не
ими самими, но пришлыми, чужими художниками 1. Это совершенное
бессилие семитов к образным искусствам можно проследить
у них ив том, что есть образного, воспроизводящего
и в сфере поэтического слова. Эпоса, в котором, как в море
небеса, отражается весь сложный мир человеческой жизни, который
мы находим в Магабарате и Рамаяне индусов, в рапсодиях
". . Гомера, в Эдде скандинавов, в наших бьшинах, - этого эпоса
t 00 никогда не знали семиты. У них нет никаких преданий, нет
1" мифологии, нет других воспоминаний, кроме священных и исторических,-
черта, поражающая нас своей странностью: как
будто народы эти никогда не знали ни детства, ни героической
'юности, но всегда были такими, какими мы их знаем теперь,-
^й вечно возмужалыми, нерастущими и нестареющими. Наконец,
^^^сли от науки и искусства мы обратимся к политической жизни,
мы и здесь найдем у семитов обнаружение той же субъективности.
Как вследствие субъективного склада своей души они
оставались холодными к красоте природы, не любовались ею
и не любили ее, так и по той же причине они всегда были
безучастны и к окружающим людям. Они селились среди других
народов и охотно отдавали им требуемое, лишь бы не принимать
на себя обязанностей управления и организации. То, что принято
в истории называть их государствами -Тир и Сидон, Карфаген
и Иудея,- все это было скорее или группой торговых факторий
или рядом селений какого-нибудь племени. Вот характерные
слова, которыми описывается в Библии то, что мы так неправильно,
перенося свои арийские понятия на чуждые племена,
&;'; называем государством: "И пришли те 5 мужей в город Лаис,
^ и увидали народ, который в нем, что он живет покойно, по
обычаю сидонян, тих и беспечен, и что не было в земле той,
кто обижал бы в чем или имел бы власть" (Книга Судей, XVIII).
Это - странный Народ, без организации и без власти, т. е.
такой, какого нам трудно представить себе, какого мы не встречаем
нигде в арийской истории. Все участие семитических народов
в политических движениях истории можно отнести, как
' Принадлежноеть финикиян к семитам утверждается одними учеными, отрицается
другими. Но если даже и согласиться, что они были семиты, то все же
характерно, что из двух семитических народов один, желая построить храм,
обращается за помощью к другому^ у, .катеррго, вследствие близости моря,
развития ТДЙЕОВЛИ. и опытности"" судостроении^ является и некоторая умелость
в сооружении Юольших зданий. . 1
^''-^ 1
к своим причинам, к политическим движениям окружавших их
арийских государств.
П
Мы очертили характер арийцев и семитов, каковыми их
знает история, в отношении умственном, художественном и политическом,
и не коснулись одной только стороны из жизни -
религиозной. Теперь на ней именно мы должны сосредоточить
свое внимание.
Первый вопрос, который, естественно, возникает здесь, состоит
в том, почему из всех народов земных одним только семитам,
и именно евреям, дано было Откровение? Почему другие народы
были лишены его?
Если мы вдумаемся глубже в ту особенность, которую мы
отметили выше в душевном складе семитов, мы, быть может,
приблизимся к разрешению этого важного и интересного вопроса.
Не желая выходить из пределов истории, мы не будем здесь
вдаваться в доказательства, но скажем только, что есть самые
серьезные и самые точные основания думать и утверждать, что
дух человеческий не есть ни произведение органической природы,
ни что-либо одиночно стоящее во всем мироздании. Не только
с религиозной, но и с научной точки зрения самым правильным
будет признать, что в нас живет "дыхание" Творца нашей природы,
и этим дыханием живем мы, что оно есть источник всего
лучшего, что чувствуем мы в себе, и что его затемнение есть
причина всего темного, что мы знаем в истории и находим
в жизни. Теперь, если с этой точки зрения мы посмотрим на
арийцев и семитов, мы поймем, почему не первые, а вторые были
предызбраны для Откровения. По самому складу своей души
арийцы были вечно обращены к внешнему, к физической природе,
и то все, что мы называем красотой их жизни и истории -
наука, искусство, государство,- все это - красота только для
нас: в действительности же, с высшей точки зрения на природу
человеческой души,- это есть ее искажение и обезображение.
Окружающий мир, как в зеркале своем, отражался в этой обращенной
к нему душе, сверкал в нем мириадами чудных созданий,
но, если мы припомним, что то, в чем отражался он, есть
дыхание и образ самого Божества, мы без труда поймем, что эти
отражения были недостойны его, что они затемняли его и оскверняли
собой. И здесь лежит разгадка всего. Дух семитов, который
всегда был обращен внутрь себя, который не чувствовал природы
и отвращался от жизни, один в истории сохранил чистоту свою,
никогда не переставал быть дыханием Божества. Никакие мысли
и никакие желания не развлекали его - одно Божество было
предметом его вечной и неутолимой жажды. "Как лань желает
к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже!" - говорит
Давид в одном из своих псалмов (XLI). Эта потребность Божества,
вечная в семитах, и особенно в евреях, была Прекрасно
выражена блаженным Августином, когда, не нашедши успокоения
в человеческой мудрости, он обратился к христианству:
"Боже, Ты создал нас для Себя, и наше сердце не найдет покоя,
пока оно не успокоится в Тебе". Как бы в ответ на эти постоянные
искания, как бы удовлетворяя этой неумолкающей жажде,
еврейскому народу и дано было Откровение. Он один в истории
и искал его, и был достоин воспринять - именно потому, что
душа его не затемнена была земными помыслами и заботами,
в которые так безраздельно погружалась душа арийца.
Различное отношение двух племен к Откровению, которое мы
старались объяснить выше, очень рельефно было высказано немецким
ученым Грау. Применяясь к словами образам Библии,
где еврейский народ часто называется избранной невестой Бога,
он говорит: "Если мы представим семитическую и арийскую
группы народов в виде двух дев, из которых Бог должен избрать
одну для союза с собой в святой любви, то, конечно, арийская
дева может хвалиться многими преимуществами, которых не
имеет семитическая дева. Она может сослаться на украшения
и сокровища, которые она приобрела через свое господство над
миром, на богатство фантазии, проявившееся во всех искусствах,
на мудрость и глубокие познания во всех вещах мира. Как
мужественная дева, она может даже, в сознании своей силы,
найти довольство и цель жизни в самой себе. Ничего этого нет
у другой девы. Она стоит перед той, как нищая, бедная и неукрашенная,
перед королевой. Но она имеет одно, чего недостает
той,- это сердце, полное неизгладимого стремления к Богу
и Спасителю ее души, к Создателю ее жизни,- сердце, полное
неисчерпаемой любви, которая не спрашивает ни о небе, ни
о земле, если только она обладает Богом, и которая допускает
погубить тело и душу, лишь бы дух имел часть с Ним. Одно
имеет некрасивая дева - это смиренную веру, в силу которой
она сама по себе желает быть ничто, но все имеет в другом,-- при
которой она не находит никакого удовлетворения в мире и потому
прикрепляется единственно к Богу, нимало не сомневается
в Боге, но совершенно на Него полагается. Живо предносится
нам образ такой девы в Божией Матери, которая ничего не
имеет, кроме смиренной веры, чистой и целомудренной души,
когда она говорит Ангелу-благовестнику: Се раба Господня, 'буди
мне по глаголу твоему" (Луки I, 38).
Еврейский народ ревниво оберегал данное ему сокровище.
Можно сказать, что чем более любил он Бога, тем менее любил
он людей. Что в Боге все народы земные имеют своего Отца,
который в милосердии своем печется о заблудших столько же,
сколько о верных, скорбит о них и ищет их спасения,- эта мысль
была совершенно чужда евреям. Мы могли бы привести из
Библии много примеров этой поразительной замкнутости избранного
народа, его нежелания приобщить другие народы к Откровению,
которое дано было ему. Так мы могли бы указать на
избиение всего мужского населения в городе Сихеме после того,
как оно уже приняло обрезание. Но мы приведем здесь другой
факт, мы укажем на цельный взгляд евреев на отношение к себе
и к Богу других земных народов. Этот взгляд тем более привлекает
наше внимание, что был высказан в позднее время унижения
и страдания еврейского народа, которое должно бы смягчить его
сердце, и принадлежит великому деятелю его истории. "В тридцатом
году по разорении города,- рассказывает Ездра в 3-й книге
своего пророчества,- я был в Вавилоне и смущался, лежа в постели
моей, и помышления всходили на сердце мое". Ему припомнились
все странные судьбы его народа, его избрание Богом, его
слава при Давиде и Соломоне и его теперешнее унижение. Он
роптал, он говорил к Богу: "Ты предал народ Твой в руки врагов
Твоих. Неужели лучше живут обитатели Вавилона и за это
владеют Сионом?" В Вавилоне также грешат и, кроме того, не
признают даже по имени истинного Бога, еврейский же народ
и в величайшем нравственном падении никогда не отрекался от
этого имени, и между тем один поднят на высоту, а другой
низвергнут в без^дну несчастия и унижения. Это возмущает сердце
пророка, и он говорит: "Я видел, как Ты поддерживаешь сих
грешников и щадишь нечестивцев; народ Твой погубил, врагов же
Твоих сохранил и не явид о том никакого знамения". В его
ропщущем сердце поднимается глубокий, никогда не разрешенный
вопрос о происхождении зла, поднимается сомнение в Божественном
Промысле и его праведности: "Не понимаю,- говорит он,-
как этот путь мог измениться. Неужели Вавилон поступает лучше,
чем Сион? Или иной народ познал Тебя, кроме Израиля? Или какие
племена веровали заветам Твоим, как Иаков? Ни воздаяние им не
равномерно, ни труд их не принес плода; ибо я прошел среди народов
и видел, что они живут в изобилии, хотя и не вспоминают
о заповедях Твоих" (3-я книга Ездры, гл. III). К нему послан был
Ангел Уриил, и словами, сходными с теми, что слышал и Иов, он
пытался смирить его ропщущий дух; он говорил ему, что "сердце
его слишком далеко зашло в этом веке, что пытливость ума его об
Израиле дерзка, что он напрасно пытается постигнуть пути Всевышнего"
(гл. IV). Но эти увещания остались бесплодны. Через
несколько дней после беседы с Ангелом прежние мысли снова
зароились в нем, и в словах, которые он сказал на этот раз,
выразился тот поражающий взгляд, о котором мы говорили выше.
Эти слова касаются уже не Вавилона, не утеснителей только,
израильского народа. Вспомнив о днях творения мира и человека,
он говорит: "Для нас. Господи, создал Ты век сей, о прочих же
народах, происшедших от Адама, Ты сказал, что они ничтсГ, но
подобны слюне, и все множество их Ты уподобил каплям, каплющим
из сосуда. И ныне, Господи, вот эти народы, за ничто Тобою
признанные, начали владычествовать над нами. Мы же, народ
Твой, которого Ты назвал Твоим первенцем, единородным, возлюбленным
Твоим, преданы в руки их. Если для нас создан век сей,
то почему не получаем мы наследия с веком? и доколь это7" (гл. VI).
Каким ужасающим холодом веет от этих слов, какая странная
отчужденность от всех людей слышится здесь! Кроме своего
народа, все остальные племена земные не только пренебрежены,
но почти забыты. Во всемирной истории и во всемирной литературе,
где было так много унижения и гордости, возвеличения
и падения, вероятно, никогда не были сказаны слова такой
презрительности, как эти. И сказаны в уединении ночной молитвы,
сказаны к Богу, т. е. вытекают из самой глубины души,
выражают постоянную мысль, в которой нет никакого сомнения.
Здесь гордость и унижение так велики, что они не обращены даже
к тем, кого унижают; унижаемые, очевидно, не существуют для
того, кто унижает.
Ездра в своем ропщущем сердце мог забыть о людях, но о них
не мог забыть Бог. И здесь, нам думается, лежит объяснение
непостижимых на первый взгляд судеб израильского народа,
который так долго был избранным и в конце был отвергнут.
Ездра не понимал, почему израильский народ в плену и страдает,
и действительно, если принять во внимание грехи тех'и других, он
не окажется более виновным перед Богом; но Ездра забыл, что
страдания Израиля не внутренние - не голод и мор, но что он
в целом предан в руки врагов. Здесь было наказание не за
частные грехи отдельных людей, но за грех общий всему Израилю
- за грех его перед другими народами, о которых он забыл,
которых он не хотел приобщить к своему избранию. В Библии
народ Божий нередко сравнивается с виноградной лозою: эта
лоза все более и более засыхала в своем отчуждении и эгоизме.
Напрасно восставали среди евреев пророки, напрасно величайший
из них, Исаия, с неизъяснимой силой говорил, что все
. народы земные должны собраться к Сиону. Их преследовали
и убивали. Израиль не хотел заботиться о приведении народов
к Сиону; как и для Ездры, эти народы - бесчисленные миллионы
человеческих душ -'- были для него лишь ненужными .каплями,
каплющими из сосуда, и что они бесплодно терялись и засыхали
в земле - об этом нечего было заботиться.
Эта безжалостность к Божию творению, это невнимание к человеческой
душе и было наказано, жогда "исполнились времена
и сроки",- отвержением еврейского народа. Новое и высшее
Откровение, которое дано было людям, совершилось через Израиля,
но уже не для него. Как будто все силы засыхающей лозы,
оставляя омертвелыми другие части ее, собрались в одном месте
и произвели последнее и чудное явление израильской истории
и жизни - Св. Деву Марию. Через нес совершилось вочеловечение
Сына Божия; Он не был признан Израилем, но Откровение,
им принесенное на землю, было принято другими народами,
и именно арийскими.
Так, две тысячи лет назад, на дальнем берегу Средиземного
моря, в глухой и уединенной стране, совершилось это событие,-
самое потрясающее во всемирной истории. Как и все истинно
великое на земле, оно совершилось без шума и незаметно.
В то время как на Западе ненужно передвигались легионы,
произносились пустые речи и писались бессильные законы -
в Вифлееме и Иерусалиме решались судьбы Востока и Запада.
Там перемещалось всемирно-историческое значение семитических
и арийских народов, упразднялся Рим и заложена была новая
история и новая цивилизация - та, в которой живем, думаем
и стремимся мы.
Среди народа, гордого своим избранничеством, ни с кем не
сообщающегося, ходил и учил Спаситель. Бедной самарянке,
с которой за осквернение почел бы говорить книжник-раввин, Он
говорил слова неизъяснимой мудрости; Он простил грешницу,
боявшуюся поднять глаза от земли; Он проник в бедное, стыдящееся
самого себя, сердце мытаря; рассказал притчу о милостивом
самарянине. Все это было так не похоже на то, что уже много
лет привык слышать еврейский народ от своих учителей. Кроме
немногих избранньи, он оставался глух к Его словам. Но всетаки
этот народ был семенем Авраама; это был страдалец в Египте,
хранитель заповедей; он слушал пророков; в течение долгих
веков он один на земле хранил закон и имя истинного Бога
и только теперь, повинуясь неизменимому ходу истории, он пал
так низко. Однако падение это было связано со всей его предшествующей
судьбой, было внутренне необходимо, и он не мог
уже подняться из него. За несколько дней до своих страданий
и смерти, в словах, полных неизъяснимой грусти и неизгладимого
величия. Спаситель высказал судьбу израильского народа: "О,
Иерусалим, Иерусалим,- сказал Он, смотря на град Давидов,-
сколько раз хотел я собрать детей твоих, как птица собирает
птенцов своих под крылья, и вы не захотели,- и, думая о наступающих
страшных днях и о последних судьбах мира и человека,
продолжал: - Вот дом ваш оставляется нам пуст; отныне не
увидите Меня, доколь не воскликнете: "Благословен Грядый во
имя Господне!" (Матфея, XXII). Историческое и религиозное
значение еврейского народа кончилось.
Здесь мы не можем удержаться, чтобы не высказать несколько
общих замечаний исторического характера. Все, что совершается
в истории, совершается с внутренней необходимостью, и она
видна как в том, что в ветхозаветные времена еврейский народ
был избран, так и в том, что в новозаветные времена он был
отвергнут. Скажем более: между той и другой судьбой была
неразрывная связь, и ни которая из них не могла бы совершиться,
если бы не совершилась другая. Здесь проявило свою силу то
темное и неясное для человеческого ума, что непреодолимо управляет
жизнью природы и ходом истории, что всегда чувствовали
люди, но чего они никогда не умели ни понять, ни выразить; то
самое, что чуткие греки отметили словом "Мойра" и что они не
осмелились олицетворить ни в каком образе; что гораздо ранее
формулирова
...Поділитися у соцмережах
