Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...' В исследованиях, по поручению правительства сделанных, не раз указывается,
что "есть какая-то связь между хлыстовщиной и молоканством". Но это связь
психологическая, а не фактическая.
41
всякую плоть, и прорекут сынове ваши и дщери", они чувствуют -
эти слова сбылись, сбываются. Понятно слишком, что наша
завещанная древностью литургия, эта фактическая литургия, где
все есть установленное действие и каждое действие есть воспоминание
бывшего факта, не могла бы ничего выразить у них,
перестала быть им нужною; так же как перестали быть нужными
и что-нибудь выражающими и формы нашей молитвы. Для нас
молитва есть обращение к премирному Богу, это - моление,
которое будет услышано или не услышано: мы остаемся при нем
пассивными или, по крайней мере, в страдательном положении;
для них - это общение с Богом, это слияние сил своих с Божескими,
некоторое состояние экстаза, исполнение движения. Отсюда
возникновение, естественное развитие так называемых "радений"
- явления, столь невыразимо странного на наш взгляд,-
у христовщины (в просторечии называемой "хлыстовщиною").
Радение - то же, что работа, труд, движение, в религиозных
целях совершаемое; "работа Израйлева", как называют эти радения
сами "хлысты". Общины, или "братства", хлыстовские, очевидно
чувствуя странность своего положения среди Православия,
как бы смещенность свою с его почвы, которую, однако, они
продолжают любить и чтить, называют себя "кораблями" -
характерное название, выражающее чувство разобщения с морем
остальных людей, среди которого они одиноки не столько в вере,
сколько в способах верить, думать, уповать, молиться, в самом
методе спасения. На так называемых "корабельных радениях",
т. е. общих, куда собирается всё братство, всегда в ночь перед
большим праздником, нашим православным праздником, они
после торжественного пения опять нашего православного канона:
"Богоотец убо Давид пред сенным ковчегом скакаше играя; лЮдии
же Божий святии образов сбытые зряще, веселимся божественно"
(поется на Св. Пасхе) - уносятся в вихре головокружительной
пляски. Удивительно наблюдать сочетание этих оборванных
кусков Православия с потоком религиозного конвульсионерства,
не имеющего ничего общего ни с одной христианской церковью,-
эту память, которая лепится к своему прошлому, истори'
ческому, и, очевидно, не в силах была противостоять новым
порывам. В длинных и широких белых рубашках - символ
"убеленных" одежд, о которых говорится в XIV главе Апокалипсиса,-
они прыгают, трясутся, кружатся (неизменно "посолонь",
как в до-Никоновской церкви), кружатся то в одиночку, то "всем
кораблем", то образуя фигуру круга, то - креста, до изнеможения,
до полного упадка сил, после которого "шатаются, как
мухи". Без сомнения, как всякое чувство в нас вызывает движение,
так и обратно - движения, по крайней мере некоторые,
особенные, могут если не зародить, то усилить уже имеющееся
чувство, ускорить его темп и, следовательно, напряженность.
Кружение, как средство довести до величайшего напряжения
религиозно-вакхический экстаз, было, вероятно, постепенно найдено,
"открыто" ^хлыстами и нисколько не было заимствовано
ими от мало известных древних сект. Таковы были "галлы"
и "корибанты", буквально - "головотрясы", в позднюю грекоримскую
эпоху; у римлян - коллегия жрецов-"салиев", т. е.
^скакунов"; и еще ранее подобные же религиозные пляски исполнялись
в Древней Финикии и Сирии. Мы назвали это религиозноеакхическим
экстазом; действительно, роль опьянения испытывается
ими при этом, как это простодушно выражается крестьянами-хлыстами:
"То-то пивушко-то,- говорят они после радения
и поясняют посторонним: - Человек плотскими устами не пьет,
а пьян живет". Если мы вспомним, что сущность учения "христовщины"
есть аскетическое воздержание от мяса, вина и брачных
отношений, мы слишком поймем необходимость и как бы невольность
этих психических опьянений. Связь их, собственно,
с "пророчеством" ясна из того, что всякий, кому указывает
наставник или кто сам хочет стать на святой круг, т. е. начать
пророчествование перед "кругом" ' братьев и сестер, предварительно
непременно кружится, очевидно возбуждая себя. Приведем
для характеристики их религиозных представлений следующую
песню хлыстов-скопцов:
Царство, ты Царство, духовное Царство!
Во тебе во. Царстве - благодать великая:
Праведные люди в тебе пребывают.
Они в тебе живут и не унывают,
На Святого Духа крепко уповают...
В том ли во Царстве сады превеликие;
В тех ли во садах древа плодовитые.
Растите ж вы, древушки, и не засыхайте,
Белыми цветочками-всегда расцветайте;
Вы цветы цветите до Царства Небесного.
Будьте вы, древушки, первые во саде;
Будьте во главе во Царстве Небесном,
Будьте вы любимы Отцу и Сыну,
Отцу и Сыну и Святому Духу!
- Круг, в котором вертятся Божьи люди, они называют вертоградом,
а составляющих его братьев и сестер -"вертоградными
и садовыми древами". В песне образно представляют они себя
и свое отношение к Небесному царству.
Духоборчество закончилось в скопчестве - секте, которая
возникла в 60-х годах прошлого века среди "хлыстов". Слишком
много сошлось течений в нем, которые все подводили к заключающейся
в этой секте мысли, чтобы она могла не появиться
позднее или ранее. И прежде всего- возвеличение человека:
' То же, что "круг", "рада" у казаков; происхождение слова, очевидно,
южнорусское. Можно высказать предположение, что как Кондратий Селиванов,
изобретя скопический акт, стал "богом" у некоторой части хлыстов, так Данила
Филиппович был обожествлен всею сектой хлыстов, собственно, за изобретение
опьяняющего кружения, положившего начало их секте.
средоточение постоянных восходящих и нисходящих религиозных
токов, вечно ожидающий на себя "излияния св. Духа",
предсказанного пророком Иоилем и подтвержденного ап. Петром.
"всякой плоти в последние дни", он мог не только принять
свои экстазьг за подлинно боговдохновенные, но и почувствовать,
что эта боговдохновенность течет из него самого, что он
сам есть источник Божеского или близкого к Божескому. Отсюда
странные, невероятные представления, бродившие уже
у Божьих людей еще в середине прошлого века. Сходясь, они
испытывали силу духа друг друга - не забудем, что это совершалось
в среде простого крестьянства,-- вот среди людного
собрания, "корабля", раздается удар, по лицу: окровавленный
"брат" не только удерживается от ответа, но и подставляет
"другую ланиту", исполняя точно слова Евангелия. Чем большее
может перенести Божий человек- тем более полон он божественных
сил. Сшибленный с ног, слыша нестерпимую обиду
в слове, он молчит, чтобы назавтра иметь возможность гордо
сказать обидчику: "Мой Бог больше", т. е. во мне больше, чем
в тебе, Бога. Иногда это выражалось даже в словах: "Я -
больше Бог".- "О, и куда же твой Бог велик!" - говорила
Селиванову, еще безвестному бродяге, одна "пророчица" хлыстовского
"корабля", которая вступила с ним в род духовного
состояния и была побеждена. Отсюда - необыкновенные знаки
внешнего почитания, какие оказывали при встрече друг с другом
эти люди. "Брат", встречая где-нибудь "брата" или "сестру",-
если не было никого посторонних - крестился и клал земной
поклон "перед образом и подобием Божьим". Представление
о богоподобности человека было, таким образом, уже вполне
развито в среде "Божьих людей", откуда вышло скопчество; оно
было вполне там привычно: они все были маленькие "божки"
и не были вовсе поражены, когда, затмевая их, отметая их
"пророков", среди них поднялся "большой бог", сам "Спаситель
Иисус Христос" '.
Далее - идея аскетическая, собственно скопческий акт. Та
"вечная свобода", о "даровании" которой просят духоборцы
в приведенном выше стихе, не имеет ничего общего с именем
свободы," которое употребляем мы. Их "свобода" - это свобода
духа от телесных уз. Ради нее они "вертятся", и тогда душа
воспаряет на крыльях - они "пророчествуют"; но это - экстаз,
момент: он прошел, и душа снова в узах тела. Естественно, могла
и должна была возникнуть мысль о длительном средстве освободиться
от этой тягостной оболочки, от вечно язвящего, кусающего,
.живого греха, который мы носим в своем теле. И "раде'
В "Страдах" Селиванова (род автобиографии) можно видеть, до чего
скопческая мысль стала тотчас понятна хлыстам и вместе испугала их, до чего
'почувствовали они беззащитность свою против этого вывода из собственных
психологических посылок: -они хотели его убить, его - искалеченного "молчанку",
донести на него властям, и в то же время провозгласили его "богом над
богами, пророком над пророками".
ние" - тоже физическое средство, уже найденное, могуществен.ное,
но только минутное. Внешнее искажение себя -.оно близко,
оно ходит около всякого конвульсионерства, если последнее есть
средство, усилие к экстазу. Наконец, последняя идея - вторично
нужного и возможного "искупления". Мы уже сказали, как бледно,
слабо духоборцы ощущали всякий факт и ярко чувствовали
'надежду. Вследствие этого вся Библия и Евангелие осветились
для них как одно великое пророчество, как зов или как прообраз
внутренних духовных отношений в человеке: не было беседы
Иисуса с самарянкою "в деле", не было вшествия Иисуса в Иерусалим,
воскресения Лазаря - были только "притчи". Итак, весь
акт искупления, уже совершившийся, который они не смели отвергать,
поблек для них в себе самом и от этого именно осыпался
в своих подробностях. Имя Иисуса было постоянно на их устах;
все собрания хлыстов открывались и до сих пор открываются
этой песней:
Дай нам. Господи, к нам
Иисуса Христа.
От имени постоянно призываемого Христа и, до известной
степени, от этой песни, которой они придают необыкновенный
мистический смысл ', они получили самое имя "христовщины".
Но это - именно Иисус, о котором они говорят к Богу: "Дай!
Дай!" - неисследимо перенесшийся из прошлого в будущее;- из
факта в ожидание; и это напряженное ожидание разрешилось.
Брак есть не только таинство, но и величайшее из таинств:
рождаясь, умирая и наконец вступая в брачную, т. е. глубочайшую
связь с человеком и человечеством, каждый из нас подходит
к краю индивидуального бытия своего, он стоит на берегу неисследимых
оснований личного своего существования, понять которые
никогда не может и только инстинктивно, содрогаясь и благоговея,
ищет освятить их в религии. Вот почему не свята и не
истинна всякая церковь, которая не понимает этого акта именно
как религиозного таинства,- и, наоборот, религия, церковь,
секта настолько открывает свою содержательность, насколько
глубоко и проникновенно смотрит на этот акт. Скопчество поэтому
есть отрицание всего священного: это есть другой полюс не
только христианства, но и всех религий. Нельзя достаточно
отвергнуть, достаточно выразить отрицательных чувств к нему:
все человечество, вся тварь Божия должны бы восстать на него
и выбросить, как величайшее свое отрицание, как некоторое
nefas, одна мысль о котором приводит в содрогание. Оно должно
' Хлысты, равно как и скопцы, уверены, что, эта песня (довольно бессвязный
набор слов) есть та самая неповторимая ни для кого песня, которую, по Апокалипсису,
пою\ старцы перед престолом Божиим; они уверяют, что, кроме самих
хлыстов (и скопцов), этой песни пропеть, -как нужно, никто не может, и даже не
может всякий, уже вышедший из их секты.
быть сброшено именно как мысль, как представление, .как возможность,
и не только с человека, но и со всякого животного.
Скопить - это ругаться над природой, и человек, как господин
ее и покровитель, должен бы не только не допускать его в себя,
в свой род, но и не допускать его ни до чего живого. Если
вносимы были некогда войны в целях уничтожения невольничества,
по простому чувству отвращения к нему, насколько более
оснований внести оружие для освобождения стран от этого беззакония
(восточные евнухи), перед которым рабство есть сама
святость и человеколюбие.
Тем ужаснее, что между 60-ми годами прошлого века и 1832
годом оно разыгралось у нас. Мы уже сказали, что оно представляет
собой апогей духоборчества" что все течения в "христовщине"
сошлись к тому, чтобы произвести его. Приведем несколько
мест из Послания основателя секты, из которых ясно станет,
что собственно скопческий акт только заканчивает общие духоборческие
настроения. Заметим, что лепостью он называет плотское
вожделение, ясно разумея здесь не один физиологический процесс,
но всякое влечение к красоте, все "прилепляющее" к себе
человека, а самое оскопление он называет чистотой.
..."Берите все истинного Отца нашего крепость, чтобы ни
малейшая не одолела вас сладость греха. Многие от пагубного
вожделения Учители учительства и Пророки пророчества. Угодники
и Подвижники своих подвигов лишились, не доходили до
Царства Небесного. Все они лишились вечного блаженства, которое
истинный ваш Бог Искупитель обещал любящим его и
соблюдающим чистоту и девство. Ибо единые девственники предстоят
у Престола Господня ', а чистые сердцем зрят на Бога
Отца лицом к лицу 1... Чистота же есть от всяких слабостей
удаление, как-то: в начале от женской лености, а потом от
клеветы и зависти, от чести и тщеславия, от гордости и самолюбия,
от лжи и празднословия; словом, чтоб от всех пороков
и слабостей сердца ваши были чисты и совесть ни в чем не была
бы замарана: Имейте всегда перед собой целомудрие; и оное
состоит также не в одном слове, 'HO заключается в нем многое,
а именно: дабы и ум ваш был от всего свободен и на всем
непоколебим, во всяком случае был бы цел и здоров,- и ниже
сердце свое занимать какою-либо видимою суетой, или умом
' Намек на начало 14-й главы Апокалипсиса, вообще образующей, конечно
при ложном понимании, закваску скопчества; мы приведем здесь эти важные
слова: "И взглянул я, и вот Агнец стоит на горе Сионе, и с Ним 144 тысячи;
у которых имя Его написано на челах. И услышал я голос с неба, как шум от
множества, вод и как звук сильного грома, и услышал голос, как бы гуслистов,
играющих на гуслях своих: они поют как бы новую песнь пред престолом и пред
четырьмя животными и старцами; и никто не мог научиться сей песни, кроме сих
144 тысяч, искупленных от земли. Это те, которые не осквернились с женами, ибо
они девственники суть: это те, которые следуют за Агнцем, куда бы он ни пошел.
Они искуплены от людей, как первенцы Богу и Агнцу, и в устах их' нет лукавства;
они непорочны пред Престолом Божиим". ''
2 Намек на заповедь блаженства в Нагорной проповеди Спасителя: "Блаженни
чистые сердцем, яко так Бога узрят".
и сердцем прилепляться к тленному богатству, а равно и к лепости...
Преклоните головы и обратите сердечные ваши очи
внутрь себя, и уразумейте: какая польза именоваться Христианином,
а жить крайне нехристиански, отвергнутый от мира
и потом паки миру подражать, и в таковых же слабостях
и неразумении пребывать? О, страшно о таковых изрещи, и утробушка
моя-болит о всех грешных, что через нерадение и слабость
лишаются вечного блага и вечного царствия... Предохраняю
вас от всех слабостей и лепости: от ней и в прежние
времена многие тысячи праведных душ погибли, и великих Угодников
и Столпников женская леность свела в муку вечную. Еще
прежде говорил вам и ныне напоминаю: не судите друг друга,
а един судья у вас Отец Искупитель; вы же между собой имейте
любовь, совет и согласие; плевел и клеветы друг на друга не
чините, а каждого покрывайте своею добродетелью. Ибо любовь
многие пороки покрывает и на оной основана церковь Христова,
а без любви пост и молитва и прочие подвиги ничто же есть.
А по сему призирайте сирот и питайте видимым хлебом; а паче
призрите самого Господа внутренним болением, слезами и воздержанием..."
Так писал эту, в своем роде Крейцерову сонату также апостол
чистоты и любви; он считал себя реформатором, но только не
общеморальным, а религиозным. Он ясно понимал, что нечто
завершает, что достиг того, что ранее его не было никем достигнуто:
"благодать (т. е. учение) у них чистая, да плоти коварные",
говорит он о всех прежних, до него бывших учителях, и еще
в другом месте - определение: "У старых учителей и пророков
благодать была по пояс, а я принес полную". Так этот тульский
мужик, села Столбова, Писание читавший, но писать не разумевший
', понимал себя. В конце Послания своего, во многих отношениях
замечательного, он объективирует себя и чрезвычайно
ясно характеризует свою историческую роль, как сам ее понимал:
"По сырой земле странствуя, ходил и чистоту (оскопление)
всем явил. На колокольню входил и одной рукой во все колокола
звонил, а другой изобранных своих детушек манил и им говорил:
"Подите, мои верные, изобранные, со всех четырех сторонушек:
идите на звон и на жалостный глас мой; выходите из темного
леса, от лютых зверей и от ядовитых змей; бегите от своих отцов
и матерей, от жен и от детей. Возьмите только одни души,
плачущие в теле вашем! А почто ты, человек, нейдешь на глас
Сына Божия и не плачешься о грехах своих? Который толико лет
зовет тебя от утробы матери твоей телесной? И почто не ищешь
душе своей Матери Небесной, которая воспитала бы душу твою
благодатью и довела бы до Жениха Небесного? Он возводит
с земли на небо, где ликуют души верные и праведные, Препо-^
добные и Мученики, Пророки и Пророчицы, Апостолы и Учители,
наслаждаясь вечной радостью и зрением Его красоты". На
' Послания, равно как и Страды, род автобиографии, записаны учениками его
со слов, so буквально.
сей мой жалостный глас и колокольный звон некоторые стали от
вечного сна пробуждаться и головы из гробов поднимать и из дна
моря наверх всплывать и из 'лесу ко мне выходить".
Он понял себя "Искупителем"; он понял, что "глава Змия"
вовсе еще не стерта "семенем Жены", как ^обещано было павшему
человеку от Бога, что и теперь, как всегда, жало греха язвит
человека "в пяту" и бессильно он "поражает его в голову".
Благодать учения есть, а благодати факта нет. Он принес самый
факт; он совершил вторую и труднейшую половину искупления
и также запечатлел это своею кровью. Слова Спасителя, иносказательно
понимаемые Церковью, ему представилось, никогда ею
не были замечены. "Суть скопцы, иже из чрева материя родишася
тако; и суть скоппы, иже скопишася от человека; и суть скопцы,
иже исказиша сами себе Царствия ради Небесного (Матф. XIX,
12). Но можно отгадывать, что если эти слова послужили для
него опорой, если на них он утвердился, то поманили его не они.
В секте "пророчествующих" заветы и требования как Библии, так
и Евангелия вовсе не исполнялись твердо, и поэтому основателем
скопческой ереси не было принято во внимание прямое повеление
Моисея: "Да не входит каженник и скопец в сонм Господень"
(Второз., XXIII, 1). Все манящее, все значащее для "Божьих
людей" заключалось в пророчествах, и вот, без сомнения, чудный
заключительный образ Апокалипсиса, где после Суда над миром
показываются 144 тысячи праведников, "искупленных от греха,
первенцев Богу и Агнцу", и поясняется о них, что это - те,
которые "с женами не осквернились, но сохранили чистоту девства",-
этот зовущий образ пал глубоко и рано в душу основателя
новой секты. Слова этого видения постоянно путаются в речи
его, главным образом в большом Послании, где он изложил свое
учение, и, вне сомнения, истинное основание, мотив скопчества
- в нем. Селиванов в точности был девственником, не физически,
но по самой структуре души; из всех идеалов христианства:
любви, милосердия, незлобивости - идеал чистоты физической
и неоскверненности воображения всего глубже поразил его. "Когда
меня везли в Иркутск, было у меня товару {т. е. благодатного
дара, особенной его "чистоты") за одной печатью; из Иркутска
пришел в Россию - вынес товару за тремя печатями". Он трижды
произвел над собой страшную операцию, всякий раз чувствуя,
что еще след мысли и вожделения остается в нем. Что-то
духовное, почти личное, есть в его гневе против этой формы
греха. Он хочет "грех весь изодрать", "разорю на земле всю
лететь", восклицает он в другом месте Страд. По-видимому,
мысль свою он считал неотразимо обоснованной; он не сомневался
в присутствии своего идеала у всех людей (он присущ всем
ветвям духоборчества), но видел, что всем им недостает универсального
средства, которое вот наконец он "открыл". На это, т. е.
i1
на сознание могущества своей мысли, есть намеки в автобиографических
Страдах: он передает не без радости чаяния, как после
первого ареста солдаты, примкнув его штыками, говорили: "Его
убить бы надо, да указу нет; не подходите близко - это великий
прелестник, он и Царя обольстит, недовольно что нас".- "Называли
меня волхвою, как и Христа иудеи",- добавляет он. Ему,
тульскому темному мужику, собственная мысль - без сомнения,
плод многолетних размышлений и чтения с "отметинами" всего
Писания - представлялась волшебно-непобедимою, как некоторая
новая математическая формула. Привезенный из Иркутска
в Петербург по повелению императора Павла, он, как только
был представлен ему, открылся и предложил принять "свое
дело", за что немедленно был посажен в сумасшедший дом. Но
"прелесть" открытия его уже действовала: "искупленные от земли"
апокалипсические человеки употребили все усилия и добились
для своего "Бога", для "Батюшки-искупителя",- свободы.
То, что мы читаем по документам, хранящимся в архиве Петербургской
градской полиции, в "делах" от 1801 по 1820 год,
превосходит всякое вероятие. В эпоху конгрессов, Сперанского
и потом Аракчеева, когда не смела дрогнуть не так, "не по
закону", ни одна былинка,- в Петербурге на глазах высшего
правительства образуется общество и деятельно распространяет
учение о "Сыне Божий", "Иисусе Христе", "вторично сшедшем
на землю Искупителе", который есть вот этот седенький столетний
старичок, с ласковым лицом и "необыкновенно нежным
взглядом", перед коим поются гимны, молитвы тысячными собраниями.
в доме Солодовникова. Высшие сановники - Кочубей,
Голицын, Толстой, Милорадович - ведут секретную переписку
об "этом Старике", который нигде в документах не назван по
имени; к нему посылается, "для некоторого переговора", директор
департамента министерства народного просвещения, сам
позднее принявший учение секты; еще посылаются чиновники для
осмотра дома, где он жил; и едва, через 20 лет, с величайшими
предосторожностями, ввиду все возрастающей численности общества,
его виновник высылается в Спасо-Евфимиевский Суздальский
монастырь, с секретным наставлением от митрополита
Петербургского Михаила настоятелю монастыря обходиться бережно
и внимательно "с сим начальником секты, именующим
себя и от единомышленников своих называемым Искупителем
и Спасителем" (препровождено к архимандриту Досифею при
отношении министра Вн. Д. гр. Кочубея от 7 июля 1820 г. за
№ 140).
Одна из- величайших фантасмагорий нашей истории, может
быть - даже истории всемирной. Мы попытались дать ее психологию.
Тут не было обмана '; был чудовищный самообман,
' Ни в Страдах, ни в Послании Селиванова нет даже намеков о его царственном
происхождении, и, очевидно, эта легенда возникла вокруг него, но шла не от
него. Она и обнаружилась впервые в Херсонской губернии, когда Селиванов жил
в Петербурге.
самообман всего духоборчества. Несколько слов мы скажем
и считаем нужным сказать о логике этой иллюзии 1.
Темная деревня, Селиванов поднялся на грех, как на медведя
с рогатиной, со всей ее силой, но и со всей неосмотрительностью.
Он забыл о грехах воспоминания, о грехе представлений - этом
истинном грехе, против которого не дал средств, обрезав только
исполнение. И далее - допустим это соображение неправильным,
допустим, что "чистота" его освобождает и дух,- какая польза
победить мертвый грех? Где заслуга перед Богом? Нужно восходить,
усиливаться, побеждать живой грех, вот этот, который
кусает, жжет, манит, а не тот, который был и его нет более. Его
"искупление" есть какое-то деревянное искупление, мертвое, безблагодатное.
Бог не напрасно, дав благодать на учения, оставил
в теле ниспадение долу: усиливайся, восходи, снискивай Царство
Небесное - это тернистый путь, это узкая дверь, на которую Он
указал человеку. Но оскопленные — каким путем они идут? где
эта суженность существующих у них желаний? где тернии отречения?
' Их ничто не соблазняет - и они так же мало имеют
чистоты отречения, как я отрекаюсь от богатств Сиамского
короля, которые мне не принадлежат. Они поклоняются, с крестным
знаменем, "образу Божию" друг в друге: но зачем они
исказили Его? Их преступление против Бога страшнее, чем про'
При чтении Исследования о скопческой ереси Надеждина, а потом и самых
документов, главное Страд и Послания Селиванова, впечатление получается
настолько сильное, что некоторое время вам кажется, что вы читаете историю
какого-то нравственного "свято-преставления", что-то, апокалипсическое, чудовищное,
не вписуемое вовсе в "гражданскую" и "политическую" историю человечества,
выбрасывающееся из рамок всего этого. Нет сомнения, бездна мощи
и логики, но главное - бездна заблудившейся совести положены в основание
секты. Чтобы судить о силе всего брожения, из коего вышла секта, достаточно
упомянуть о "друге-наперснике" Селиванова Ал. Ив. Шилове; который "произошел
все веры и был перекрещенец, и.во всех верах был учителем, а сам говорил
веем: Не истинна наша вера и постоять не за что. О, если бы нашел я истинную
веру Христову, то бы не пощадил своей плоти! Рад бы головушку свою сложить
и отдать бы плоть свою на мелкие части раздробить! В "математическом секрете"
спасения, какой "открыл" Селиванов, он наконец нашел то, за что бы "раздробите
плоть свою". Характерно его восклицание, когда его озарила новая
"благая весть": "Вот кого надо и кого я ждал сорок лет - тот и идет". Ты-то
(то есть Селиванов) - наш истинный свет и просветил всю тьму, осветил всю
вселенную, и тобой все грешные души просветятся, и от греховных узлов развяжутся
- и тебе я с крестом поклоняюсь! Кто как хочет, а я тебя почитаю за
Сына Божьего". Все мысл
...Поділитися у соцмережах
