Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...епятствием на пути не
к чтению только, но и к живому осуществлению в действительность
сюжетов тех "повестей".
Что это было за странное движение? Откуда эта потеря
; чувства действительности? Что это за странный культ, горевший
| десятилетия три в нашем обществе и не угаснувший окончатель|'
но еще и теперь? И кто, наконец, были они - эти своеобразные
|| посланцы, которых ни уместить, как следует, в историю литера|;
туры мы не умеем и не можем, очевидно, из нее выбросить,-
с юношей во главе мужей и седоволосых старцев? '
' Мы разумеем Писарева. Характерно и многознаменательно, что ни Добролюбов
или Чернышевский, ни даже Белинский не пользовались таким ореолом,
не возбуждали такого горячего, страстного энтузиазма, как этот писатель.
: И что бы ни говорили, какие бы поправки и возражения к этому факту ни
привносили, он останется историческим фактом, который предстоит не отверг|
-иуть, а объяснить.
87
В той части приведенных писем, которые относятся к Кудрявцеву,
мы видим как бы просвет, падающий на этот факт, видим
зачаточный след, идя которым находим некоторое для него
объяснение. Самая поразительная и общая черта, соединяющая
как авторов тех писем, Боткина и Белинского, так и всех писателей,
которые образуют это течение литературы, состоит в том,
что никогда, ни на одну минуту, ни в какое время им не приходила
на ум мысль, что их сочинения могут быть нужны комунибудь
еще, кроме юношей, которым они нужнь! в высшей степени;
что их может взять в руки и серьезный историк (напр., тот же
Кулиш), и поэт, государственный муж, отец семьи или вообще
кто-нибудь, имеющий на земле серьезные, взрослые интересы.
Точка зрения этих взрослых людей, имеющих насущные нужды
и трудные обязанности,- вот что равно и безусловно отсутствует
у юноши Писарева и старика Некрасова, у вдохновенного
Белинского и циника Щедрина, у много учившегося Боткина
и ничего почти не знавшего Шелгунова.
Мы говорим именно про структуру духа, которая остается та
же при всяких степенях образования и во всех возрастах. Катков,
напр., не интересовался никогда, читают ли его мальчики, и вообще
даже не интересовался, читает ли его и общество: он говорил
всегда немногим лицам, которые его могли понимать; напротив,
когда писал Добролюбов и также всякий другой писатель из
этого течения литературы, он вовсе не предполагал, что его
слова будут серьезно обсуждаться и взвешиваться людьми такого
закала души, как хотя бы Катков.
Салтыков (Щедрин) уже на склоне лет, заканчивая свою литературную
деятельность и пользуясь несравненным авторитетом
в обществе, забеспокоился мучительно тем взглядом, какой был
много лет назад брошен на него юношей Писаревым (в статье
"Цветы невинного юмора"), очевидно неправильно его понявшим;
и тем, что вслед за Писаревым еще толпы юношей также
неправильно будут его перетолковывать. Очевидно, суд взрослых
для него не существовал: этот суд его не тревожил,- хотя бы
между судящими был человек такой умственной силы, безупречной
искренности, могучего таланта, как Достоевский. И если,
далее, мы возьмем исторические труды Шелгунова или Шашкова
и в них всмотримся, мы увидим, что мысль о составе этих
трудов, их компетентности, возможном отношении к ним ученых
никогда даже не приходила им в голову и, главное, нисколько их
не занимала. "Отечественные записки", "Современник", теперь
"Русское богатство" и "Русская мысль" - эти органы, говоря
серьезно и о серьезных предметах, о чем бы, однако, ни говорили,
говорят именно юношеству, с точек зрения для юношества занимательных,
ему понятных или им усвоимых.
Что же это за странное явление, что за необъяснимое отношение
к возрасту, помимо истины, пользы, красоты созданий единственно
принимаемое во внимание? Кто, наконец, они - эти
странные люди, и в чем была их истинная миссия, помимо той
кажущейся, которой они были так усердно заняты? Вне всякого
ведения для себя - они были бессознательные педагоги и с замечательным
совершенством выполняли функцию, которой в них
никто не предполагал и они сами не предполагали ее в себе. Вне
школы, скучной, бессвязной, бескультурной, неспособной сколько-нибудь
вовлечь расцветающие души в мир серьезных интересов,
за ее стенами и с явным антагонизмом к ней, развернулась
школа без стен, без парт, без застегнутых в мундир
.чиновников, в которую радостно ринулось ' все свежее, ищущее,
любознательное,- и они, эти педагоги-писатели, радостно
,и дружно пошли навстречу этому движению. Что в том, что
матерьял воспитания, т. е. самые писания, были часто недоброкачественны,
как бестолковы бывают и переводимые "для упра.
жнения" примеры: важно, что метод усвоения этих предваритель'
ных упражнений был абсолютен, что в том общении, какое
начиналось 'между учителем и учениками, соблюдены были все
вечные принципы образования: индивидуализм отношений, неторопливость
восприятии, их однородность, культ уважения к пред|
метам научения и любви к лицу научающего 2.
с И если, по всем линиям своего воздействия, эта школа стре|
милась отделиться от литературы взрослых - в этом сказалось
^'целомудрие истории, не смешивающей своих процессов. Здесь
возникла своя поэзия, для которой не существовали критерии
(поэзии "той"; свои рассказы, повести, романы, где уморительно
|было бы искать какой-то "психологии", "анализа", и даже смешано,
немножко неприлично было говорить о браке в его глубоком,
^таинственном значении 3. Все женщины, в этих повестях действовавшие,
остались до конца милыми девушками, у которых
^вопрос "о четырех детях" (см. выше письмо о Кудрявцеве) вы|:3вал
бы гомерический смех и чувство некоторой естественной
гтыдливости. Единственно, что занимательно было здесь,- это
гамое "действие", а вовсе не характеристики, не "тонкое развитие"
страсти (которой и не было), не "художественная цельяость"
произведения и т. п. "глупости" взрослых. И когда эти
Цвзрослые, обращаясь сюда, пытались говорить о нуждах государЦсгва,
задачах семьи, догматах церкви, целях культуры - горсти
Каменьев сыпались им в ответ, потому что они действительно
' Уже Ив. С. Аксаков, изучая на юге России ярмарки, писал о поразившем
| явлении: что "все молодые люди, честные по своим стремлениям и всему
[аду души,- зачитываются Белинским". Он не писал "все размышляющие,
нью, образованные местные жители".
2 Отсюда замечательный спор, поднятый над могилой Некрасова и не умолк -
й до сих пор: был ли он искренен и правдив в своем научении, а не о том, был
он правилен в этих научениях? Для взрослого нужно знать истину, для
;овершеннолетнего нужно обожать изучающего, без чего пропадет в него вера
|самое научение рассыпается.
3 См. романы "Что делать?", "Шаг за шагом, или Светлое" и многие другие.
сюда вытекло и все глумление, которому были подвергнуты в свое время
они а и мир", "Обрыв" и, первое время, "Анна Каренина",- пока именно
эди других причин) под воздействием этого романа изумительной художестной
силы не произошел перелом в духовной жизни нашего общества.
говорили нечто нелепое, неуместное и так же мало нужное
здесь, как "Курс акушерства" мало нужен в библиотеках Смольного
монастыря.
Отсюда, чем юношественнее был писатель, чем он далее
уходил от действительности, чем более "сюжетов" необьгаайньк
изобретал сам или приносил с Сены, Шпрее, Темзы - о чем,
впрочем, никто не спрашивал,- тем неудержимее, свежее
приветствовался. Добролюбов был еще несколько серьезен,
хотя и хорош в "Свистке", в "Когда же придет настоящий
день?" и более всего в бесподобной "Что такое обломовщина?"
и в "Темном царстве" - сатире на "тех". Чернышевский
был слишком учен; совсем непонятен Герцен '; но Белинский
в своих восторгах, а еще лучше Писарев, столь же восторженный
и совершенно понятный, простой,- был истинным кумиром.
Это был Гомер, которого множество маленьких Александров
Македонских, засыпая, клали под подушку, чтобы назавтра,
проснувшись, еще и еще читать, и мысленно благодарить
его, и позднее плакать над его могилой, а при достаточных
средствах, даже и приносить ему гекатомбы 2.
И когда весь этот цикл литературы, к сожалению уже истощающийся
3, замкнется,- мы, обернувшись назад, будем поражены
свежестью, богатством форм и, главное, необычайной оригиналь'
В высшей степени замечательно, что Герцен, несмотря на свой радикализм
и бездну талантливости, никогда особенным культом не пользовался в нашем
юном обществе. Он был не только слишком сложен, умственно развит, но
и недостаточно внутренне чист для этого. Острота, хорошо написавшаяся, если
бы даже, написав, он и почувствовал ее неправость,- уже не зачеркнулась бы им,
и этого никогда не сделал бы Писарев.
2 В Нижегородской гимназии (где и учился) и особенно в Нижегородском
дворянском институте, в середине 70-х годов, степень зачитанности Писаревым
была так велика, что ученики даже в характере разговоров и манере взаимного
грубовато-циничного обращения пытались подражать его писаниям. Я в Нижнем
уже не читал Писарева, прочтя его всего в Симбирске, во 2-м и 3-м классах
гимназии, где также прочел всего Бокля и Карла Фохта и составил конспекты
этих книг, у меня до сих пор хранящиеся. Но и в Нижнем, в 4-м классе, из-за
насмешек старшего брата (который заменял мне отца) над Боклем и Писаревым,
я поссорился с ним в столь резких формах, что он принужден был отделить меня
от общего обеда, и я ел один, сожалея о роде человеческом, не усваивающем
таких честных писателей. Классе в VI-м, однако, придя к товарищу и увидя у него
том Писарева, я раскрыл старого любимца — и вдруг самая манера его изложения
и также все мысли мне показались до того неинтересными и скучными, точно
это были "Les aventures de Telemaque" Фенелона, и это был день, с которого я как
бы забыл, что и читал его когда-нибудь.
3 Он иссякает не столько внешним образом, в обилии, сколько внутренне, как
бы перерождаясь. Напр., у г. Н. Михайловского, который первое время кажется
очень искренним, нельзя не заметить, что он часто тоньше и умнее своих статей,
и, напр., полемизируя с вами,..видит в том и ином неправоту свою и не сознается
в этом, заметает следы. Он старается быть наивнее, чем есть; так сказать -
приседает в уровень со своими читателями, и это вносит в его писания, в общем
еще очень свежие, фальшь и отнимает у них то безупречно-воспитательное
значение, какое именно искренностью своею имели сочинения Белинского, Чернышевского,
Писарева. Теперь отчасти - Протопопова и Скабичевского. Сюжеты
"французских повестей" (см. выше письмо Белинского) ему уже не одни
снятся, одним глазом он уже видит и действительность, и между тем силится
внушить читателю, что только их одни и видит.
ностью этого совершенно нового во всемирной литературе
явления; а углубившись в его смысл, поймем и великую мысль, на
нем почившую. Наконец (и это уже наше пожелание), мы навсегда
сохраним эту школу для нашего юношества, без какого-либо опасения
перед ее прямыми утверждениями, подробностями, всем в ней
несущественным (кстати, ее и разрушить нельзя,- не человечес"
кими руками она создана). К Богу, к пониманию истории, к смирению
перед землей своей и привязанности к ней люди не книгами
I приводятся, и не нужно, чтобы приводились книгами. Это - слишком
жизненно для книг, слишком серьезно; и, наконец, это так
j существенно, так важно, что вверить судьбу этого обретения родиj
ны случайной встрече с книгой не было бы мудро. Итак, пока без
К родины, без Бога, в стороне От нас и наших путей, в садах чудесных
t Гесперид пусть растут наши дети, отдыхают до времени, когда
I. придет их час и позовет их к труду.
О СТУДЕНЧЕСКИХ БЕСПОРЯДКАХ
Так называемые "студенческие беспорядки" хронически повторяются
у нас от времени до времени. Теперь уже в Русской
Старине и в Русском Архиве мы можем читать воспоминания
о подобных беспорядках, написанные людьми или престарелыми,
или умершими. Итак, это явление давнее, периодически повторяющееся.
Никогда ни к чему серьезному они не приводили, и университетская
жизнь, поволновавшись несколько, опять улегалась
в свое старое русло, как бы ничего не случилось. Из биографий
некоторых наших замечательных людей, например Н. Я. Данилевского,
мы знаем, что угар политического и так называемого
"социального" брожения мутил и их умы во время молодости;
автор "России и Европы" и "Критического исследования о дарвинизме",
быв в молодости фурьеристом и отвергая бытие Божие,
в зрелых годах стал не только превосходнь1м практическим работником
на государственной службе, сохранившим России ее громадные
рыбные богатства, но и теоретической мыслью - одним
из столпов славянофильства.
На беспорядки эти можно иметь несколько точек зрения; точнее,
они открывают в себе разные стороны, как только мы решаемся'их
всесторонне исследовать.
Прежде всего, это есть болезнь возраста, неприятная, хлопотливая,
но не упорная и не опасная. Наше брожение политическое
и так называемое "социальное" комплектуется исключительно адептами
16-27 лет; и, с другой стороны, в возрасте этих критических
16-27 лет почти каждый образованный русский "отрицает" и волнуется.
Было бы напрасно думать, что какие-то проблематические
выгоды заставляют позднее успокаиваться этих людей. Нет, простой
опыт жизни, расширение сферы наблюдений и самой наблюдательности,
завязавшиеся живые связи с обществом и жизнью исторической
через семью, детей, наконец, через труд - кладут каждого
в свою ячейку и заставляют признавать необходимость
и целесообразность, а наконец, и священность, и поэзию этого
громадного улья, где вот уже тысяча лет роится громадный народный
рой. В 16-27 лет каждый, т. е. почти каждый, русский бывает
не только парламентаристом или республиканцем - этого еще
мало,- он непременно бывает дарвинистом, позитивистом, социалистом;
он вообще бывает политиком и философом в политике,
к которой вплотную не подошел, и в философии, которую только
что начал читать.
Россия в истории своей пережила казачество: некоторый
род духовного казачества переживает и каждый из нас в соответствующую
фазу возраста, переживает пору увлечений, во'евания,
погружения исключительно в свое "я" и противопо;
ставления этого "я" всему миру. Ничего опасного. Рождается
у этого "нигилиста"-казака первый ребенок, и с криком его
приходит болезнь: таинства жизни вскрываются тому, кто от;
вергал их потому, что не понимал, и даже просто потому,
что не видел.
Теперь - собственно предмет отрицаний.
Отрицается Бог, семья, отечество "в том нелепом виде, как оно
существует", мир невидимый и видимый, но как один, так и другой
- пока не увиденный и насколько он не увиден. Отрицается все
неиспытанное, не перешедшее в живое ощущение; отрицается с той
твердостью, как перед одним путешественником индусский раджа
отрицал возможность снега и льда - "сухой и твердой воды".
Раджа за глубокий и наглый обман его путешественником, сообщавшим
такие невероятные вещи, распорядился даже казнить его, но
почему-то не успел, иначе мы не узнали бы этого характерного
рассказа. Ну точь-в-точь наше юношество негодует, сжимает кулаки,
и, к несчастью, иногда больше, чем только кулаки, при всякой
попытке его оспорить и не разделить его веру в особенные "сюжеты",
его занимающие, или предложить поверить в другие сюжеты,
которые его не занимают. "Честная юность" от всего подобного
отвращается и посылает в ответ горсти каменьев. Она замыкается
в себя и изолируется; студенчество - и правда как старое казачество
- представляется в общем укладе нашей действительности каким-то
островом Хортицей, где новые запорожцы совершают свои
умственные оргии, где "дорогие бархатные шаровары тщательно
вымазываются в дегте" и откуда время от времени показываются
"удалые чайки", чтобы напасть на дремлющих "врагов", кой-что
у них "поцарапать", окружить большие линейные корабли и, наделав
тревоги, кой-что захватив, но никакого существенного вреда не
причинив, вернуться назад с добычей, которая им доставляет большое
удовольствие и почти никакого неудовольствия тем, у кого
похищена. Вот почему Россия и общество русское, несмотря на то
что учащееся юношество ярко их отрицает и отвергает в таких
верованиях, за которые они готовы бы пролить, да уже и проливали,
кровь,- как-то и почему-то, однако, безотчетно любят его;
как и Москва в свое время любила это казачество, столь противоположное
ей во всем. Два возраста, две поры времени, но одного
и того же живого существа.
Для этого духовного казачества, для этих потребностей возраста
у нас существует целая обширная литература. Никто не замечает,
что все наши так называемые "радикальные" журналы ничего,
в сущности, радикального в себе не заключают: если бы было иначе,
можно было бы подумать (по процентному отношению их к органам
остальной печати), что Россия краснеет радикализмом и что
ей завтра же грозит что-то ужасное. По колориту, по точкам зрения
на предметы, приемам нападения и защиты это просто "журналы
для юношества", "юношеские сборники", в своем роде "детские
сады", но только в печатной форме и для возраста более зрелого,
чем Фребелевские. Что это так, что это не журналы для купечества,
чиновничества, помещиков - нашего читающего люда, что всем
этим людям взрослых интересов, обязанностей, забот не для чего
раскрывать этих журналов, а эти журналы нисколько в таком
раскрытии не нуждаются,- это так интимно известно в нашей
литературе, что было бы смешно усиливаться доказать это. Не
только здесь есть своя детская история, т. е. с детских точек объясняемая;
детская критика, совершенно отгоняющая мысль об эстетике,-
продукт исключительно зрелых умов; но есть целый обширный
эпос, романы и повести исключительно из юношеской жизни,
где взрослые вовсе не участвуют, исключены, где нет героев и даже
зрителей старше 35 лет, и все, которые подходят к этому возрасту,
а особенно если переступают за него, окрашены так дурно, как дети
представляют себе "чужих злых людей" и как в былую пору казаки
рисовали себе турок. Все знают, сколько свежести и чистоты в этой
литературе, оригинальнейшем продукте нашей истории и духовной
жизни, которому аналогий напрасно искали бы мы в стареющей
жизни Западной Европы. Соответственно юному возрасту нашего
народа, просто юность шире у нас раскинулась, она более широкой
полосой проходит в жизни каждого русского, большее число лет
себе подчиняет и вообще ярче, деятельнее, значительнее, чем гделибо.
Где же, в самом деле, она развивала из себя и для себя, как
у нас, почти все формы творчества, почти целую маленькую культуру
со своими праведниками и грешниками, мучениками и "ренегатами",
с ей исключительно принадлежащей песней, суждением и даже
начатками всех почти наук? Сюда же, т. е. к начаткам вот этих
наук, а отчасти и вытекающей из них практики, принадлежит
и "своя" политика, в коей студенческие "беспорядки" составляют
только отдел.
Можно бы ожидать, что университет силой своего научения
разобьет этот странный мирок, как его разбивает позднее непосредственное
соприкосновение с жизнью, непосредственное ощущение ее
тайн. Но этого нет.
В жизни наших университетов есть незамеченная сторона, которая
вообще лишает их культурного воздействия на учащихся, по
крайней мере - очень сильного и продолжительного: именно -
университет не дает и тени хотя бы сколько-нибудь закругленного
образования, хотя бы намека на какой-нибудь целостный умственный
организм. Факультет - это у нас ряд кафедр, между собой не
связанных и не связуемых. Почему столько их, а не несколько
менее - нельзя сказать; почему не гораздо больше - тоже нельзя
сказать; почему при процветании классической системы образования
нет кафедры истории специально классических народов (это
после Нибура) - непонятно; нет кафедры классического искусства
(после Винкельмана) - тоже непонятно; почему доисторическая
археология, археология "каменных баб",- есть, а греко-римской
археологии, т. е. археологии Парфенона и Пропилеи,- нет; конечно,
никто на это ничего не ответит.
В самой структуре нашего университета лежит элементарный
эмпиризм, эмпиризм полный и глубокий - плод подражательной
пересадки к нам науки и нисколько не плод потребности, особенно
не духовной потребности. Если бы университет давал нечто цельное
и закругленное, если бы он не ограничивался разрозненными и, Бог
знает, почему и зачем существующими дисциплинами, он имел бы
свойство и силу втягивать в себя ум и, втягивая, покорять его,
захватывать, овладевать им; и соответственно своему содержанию
(каково бы оно ни было) - формировать и дисциплинировать его.
Так действует всякая система, вступив во вход которой вы уже
неудержимо проходите ее всю, и если в ней не удерживаетесь, не
остаетесь и свергаете ее с себя - вы ее свергаете человеком гораздо
более сильным, чем каким вошли в нее, и вообще выходите из нее
новым человеком. Но русский юноша, каким вошел в университет,
таким, в сущности, и выходит. Он только чрезвычайно в памяти
своей обременен знаниями, но он вовсе не более развит, чем был,
или развитость его относится, как к причине своей, к столкновениям
житейским, к той или иной прочитанной книге или кругу книг; но
никогда или почти никогда она не относится к тому, что он
услышал с кафедры. Пересмотрите в нашей литературе все университетские
воспоминания; перечтите воспоминания о лучшей поре
Московского университета: это есть только воспоминания об увлекательности
чтений, о "светлом образе" профессора, но это не
припоминание любопытной мысли, им высказанной, не борьба
с этой мыслью или, напротив, не ее пропаганда. Наоборот, припоминание
любопытньк мыслей, высказывавшихся в студенческих
кружках,- есть. Есть оно в "Записках" Пирогова, относящихся
в студенческой своей части к первым десятилетиям нашего века; и,
' много позднее, в кружках Станкевича и Белинского (т. е. опять
[. в студенческих или полустуденческих) высказывались, мы знаем,
^мысли оригинальные или новые для своего времени. От этого
и; странного обстоятельства университеты наши имеют традиции
и дисциплину нравов, но они не имеют традиции и дисциплины
собственного научения, т. е. самой науки, кафедры, которая определенно
сложилась бы и последовательно развилась. Был Грановский
- "светлый характер и высокий художник слова"; умер он -
и опять ничего особенного, как ничего особенного не было до него.
[ Мы часто готовы жестоко обвинять профессоров, но откуда им
;;' взять то, чего нет вообще в университете, на кафедре, в сфере, куда
К они вступают и откуда ждут от них каких-то необыкновенных слов?
Ц "Лучший профессор..." - но вдумаемся же, что это "лучшее" есть
I;! только личный дар его, то излишнее и особенное, что он приносит
|: с собой и за что мы бесконечно обязаны его благодарить; но не
|;; можем этого ни ожидать от всякого, ни негодовать, если этого даже
ни у кого нет.
От 60-х до 80-х годов в Московском университете читал
лекции Буслаев, автор "Очерков русской литературы и искусства",
"Лицевого Апокалипсиса" и множества еще работ; в противоположность
Грановскому, который нес в себе только "колорит
науки", этот уже действительно нес науку. Но что такое бьыа
эта наука, как не самое лицо профессора - это удивительнейшее
лицо, которое стояло в центре целого мира знаний, интересов,
почти растерянное в них; растерянно не замечающее ' ни студентов,
ни университета; со взором чисто младенческим и одновременно
с тем - если у Мафусаила была мудрость, соответственная
летам,- мы сказали бы: со взором Мафусаила. Рядом с ним
стоял и читал о тех же предметах и иногда то же Тихонравов -
профессор также исключительной значительности, но ничего подобного
не было: не было в его чтениях глубокого свечения
и благоухания гения; была ветвь науки, тщательно обрабатываемой,
и вовсе не наука в ее мысли, в ее нерве. Поэтому
образовательное значение Буслаева было огромно, и оно было
огромно даже и тогда, когда, шамкая и проглатывая слова
(от старости), он давал скорее обрывки курса, нежели курс
в сколько-нибудь законченном и целом виде; обрывки, но -
как обломки классической статуи - полные красоты и выразительности;
страницы, почти между собой не связанные, но
каждая полна именно мысли. Степень благоговения к нему студентов
была поэтому изумительна. Трудно поверить, но это
факт, что в бурную нигилистическую пору конца 70-х годов
студенты передавали и почти гордились, что, идя по такому-то
бульвару, "встретил и поклонился Федору Ивановичу", никогда -
"Буслаеву", всегда - "Федору Ивановичу", который, впрочем,
редко и отвечал на поклон, погруженный в какие-нибудь свои
мысли и уже, конечно, не замечая торопливо бегущего на урок
студента (тогда еще они ходили без формы). Но, как мы сказали,
эта наука сосредоточена была в самом лице его. Тихонравов
читал лекции только по своей кафедре (русская литература),
но Буслаев - скорее Бог знает о чем читал, где русская литература
только мелькала, как подробность, как частность. Можно сказать,
он и о кафедре своей, т. е. об ее тесных и узких границах,
забыл, как и о студентах, и об университете. В нем, если
вдуматься, бродили вечно эмбрионы новых, совершенно оригинальных
дисциплин, но их кафедры вовсе не было, не было
даже для них имени. Они бродили в его уме, то вспыхивая с кафедры
- и тогда заражая мысль аудитории, то погасая в необразимой
мысли настоящего ученого, которьш уже бежал вниманием к
другим предметам и в них вглядывался любопытствующим глазом
своим, вновь и вновь рождая эмбрионы еще и еще ветвей на
старом дереве знания. Он сошел с кафедры - и ничего не
осталось. Гениальнй номад, случайно забредший в сарай и его
' О нем между студентами передавали анекдот (или факт), что, когда однажды
он был выбран Советом в ректоры, он, благодаря за честь и отказываясь от
должности, мотивировал отказ: "Господа, я не могу никогда правильно рассчитаться
с извозчиком, то недодавая, то передавая,- как вы хотите, чтобы я был
ректором".
собой осветивший, он умер,- и сарай остается так же груб и неинтересен,
как ранее его и вкруг него; неин
...Поділитися у соцмережах
