Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...и об обмане Селиванова должны быть, безусловно,
оставлены; за исключением того, что он был еретик и невежда, он был, безусловно,
праведный, т. е., если бы не заблудился,- святой человек. И то, что безграмотный
мужицкий мальчонок, с изумительным и истинным идеалом в душе, не был
взят своевременно в семинарию и потом в академию,- это несчастье породило
самую чудовищную на земле секту и лишило Православие не только великого
подвижника святости, но, может быть, и могущественнейшего из словесных
учителей. Ибо его Послание, за исключением одного пункта помешательства его
чудовищного "изобретения", есть в точности послание святого человека, его
религиозный феномен.
50
.тив человечества: ибо Бог дал, и Он же может Единый отнять
даже самомалейшую черту из своего "подобия". Своим произволением
они сняли искус с себя; они выкинули испытание прижизненное
- для чего живут они?
Но, ясно, видя логику фантома, мы должны проникать в его
особую психику. Совершенно ложно все, что пишет Надеждин
(Исследование о скопческой ереси, печатано в 1845 г. по распоряжению
министра Вн. Д., у Кельсиева, т. III) и что обычно
предполагается о "скорбном" чувстве членов этой секты, о мучительных
сожалениях, о духе пропаганды ', вытекающем из "чувства
их преступности"; грубо ошибочны также все аналогии их
с подневольными евнухами Востока. Они принимают оскопление
своею волей. После торжественного пения "всем собором" тропаря
Пятидесятницы, нашего тропаря: Благословен ecu Христе
Боже наш, иже премудрые ловцы являй, и тем уловляй вселенную,-
поступающий вновь "брат" произносит, держа в руках
икону старого письма, следующие слова: "Пришел я к Тебе,
Господи, на истинный путь спасения не по неволе, но по своему
желанию и обращаюсь про дело сие святое никому не сказывать,
ни царю, ни князю, ни отцу, ни матери, и готов принять гонение
и мучение, только не поведать врагам тайны". Многочисленные,
чисто народные, следовательно без всякой придуманности, скопческие
стихи - все в грубо-мажорном тоне: восторг, победа -
легкая победа, скажем мы,- слышится во всех них. Они теперь,
после забытых мучений минутной операции,-
Чистые, непорочные,
Грехом тяжким не доточные (недоступные),-
вознесенные над нашим уязвляемым миром, над грехом и проклятием,
в своем роде - потусторонние люди. "Твой конь бел
и смирен" (т. е. плоть очищена и укрощена)"- не без зависти
сказала Селиванову, в темную пору его скитаний, хлыстовская
"пророчица", первая объявившая его, в опьянении удивления,
"богом над богами, царем над царями, пророком над пророками"
(Кельсиев. Т. III. Приложения). Так все они чувствуют.
Струя восторга слышится во всех их писаниях: "Христос Воскрес,
Христос Воскрес, Христос Воскрес" - так начинаются все Послания,
Страды.лажв частные их письма. Любимые песнопения
- Пасхальные; ничего - заунывного; полное господство
идеи победы над грехом. Страшен только порог переступания.
в эту потустороннюю жизнь, только акт решения. Вполне трогательны
и проникновенны слова "прощающегося" с миром, "новика",
перед тем как переступить этот порог: "Прости небо,
прости земля, прости солнце, прости луна, простите звезды,
простите озера, реки и горы, простите все стихии небесные и зем'
Пропаганда имеет достаточное объяснение в числе 144 тысяч "искупленных
от земли" по Апокалипсису, восполнить которое усиливаются скопцы, и тогда
ожидают обещанного конца мира. Поэтому, по их верованию, оскопивший 12
человек, каков бы ни был в других грехах, уже заслужил. Царство Небесное. См.
у Кельсиева.
ные (Кельсиев. Ill, 139). Он знает, что еще таким же, прежним
взглядом он уже не взглянет на эти стихии, что переменится он
и переменятся для него они. Но вот акт совершен: тот мир
остался позади, и в новом мире, на "радении", раздаются такие
истинно вакхические песни:
Уж как царь Давид по садику (то есть братству их) гулял,
Я люблю, я люблю!
Он по садику гулял, во свои гусли играл,
Я люблю, я люблю!
Звонко в гусли играл, царски песни распевал,
Я люблю, я люблю!
Полно други спать, есть Время восстать,
Я люблю, я люблю!
Еще есть время восстать, ключевой воды достать,
Я люблю, я люблю!
Я еще люблю Саваофа в Небеси,
Я люблю, я люблю!
Я за то Его люблю: небо, землю сотворил,
Я люблю, я люблю!
Небо, землю сотворил, солнце, месяц утвердил,
Я люблю, я люблю!
Солнце, месяц утвердил, небо звездами украсил,
Я люблю, я люблю!
Небо звездами украсил, своим гласом прогласил.
Я люблю, я люблю! (Кельсиев. Т. III. Прилож.,
. . стр. 74).
Или еще следующая, несомненно поющаяся в момент самого
верчения, судя по ее смыслу и тону:
Ай, кто пиво варил,
Ай, кто затирал?
Варил пивушко Сам Бог,
Затирал Святой Дух.
Сама Матушка сливала,
Вкупе с Богом пребывала;
Святые Ангелы носили,
Херувимы разносили,
Херувимы разносили,
Серафимы подносили.
- Скажи ж, Батюшка родной,
Скажи, Гость дорогой!
Отчего пиво не пьяно?
Али гостям не рада?
Рада, Батюшка родной,
Рада, Гость дорогой,
На святом кругу гулять,
В золоту трубу трубить,
В золоту трубу трубить,
В живогласну возносить!
Богу слава и держава
Во веки, аминь (Там же).
"За всем тем, при внезапном посещении домов, которые вовсе
не считаются раскольничьими, замечены были очевидные признаки
раскола, как-то: лестовки с треугольниками, то есть особого
рода четки; подручники, pop,' подушечек, подкладываемых при
земных поклонах под руки; кадильницы, медные и глиняные,
употребляемые при домашнем молитвословии; прибитые над
воротами и расставленные в избах на полках кресты осъмиконечные,
от 3 вершков до '/2 аршина и более длиной, почти все без
титла^!. Н. Ц. I., с заменяющей ее подписью ИС ХС СНЪ
БЖИЙ, с нерукотворным вверху образом Спасителя вместо изображения
Господа Саваофа, с солнцем и луной на краях большого
поперечника; старинные иконы; разные апокалипсические
изображения, в том числе поражение Антихриста на коне, в воинской
одежде и каске; надписи над дверьми с изречениями св.
Отцов; беспрерывное повторение хозяевами при входе чиновника
молитвы: Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, -
частое повторение которой раскольники считают достаточным
для спасения и защиты себя от нечистой силы; чтение молитв по
скитскому уставу, с лестовкой в руке, и прочее т. п." (Кельсиев, IV,
3-4).
Так писал в докладной Записке своей министру внутренних
дел в 1852 г. некоторый "ст. сов. Сйницын". И вот нам почему-то
думается, что, сопоставив ту буйную религиозно-вакхическую
песнь с отрывком из этой официальной записки, мы поймем
многое. Там - оскопление телесное ради духа, здесь - скопчество
духа ради покоя телесного; забыв уже Церковь - там уносятся
в буйное кружение, здесь не рожденные в Церковь - прикидывая
аршин, вымеряют кресты и "официально" записывают изображения
на его "поперечнике". Два полюса, две несоизмеримые
величины, две не ощущающие друг друга категории - вот наш
раскол и мы, ему противостоящие.
Еще две-три выписки из официальных документов, и все
станет в этом расколе до чрезвычайности ясно:
"С полученной от настоятеля запиской беглый перекрещенец,
где бы ни проходил по беспоповщинским селениям, всюду снабжается
приютом и продовольствием" (Кельсиев, II, стр. 113; из
"Краткого обозрения расколов, ересей и сект" Липранди).
"Итак, вот -христианское братство, взаимопомощь; у нас -
homo homini lupus est. Взглянем на быт, как продукт этого
нравственного строя:
"Природные буковинские староверы (линованы)" вообще отличаются
трудолюбием, трезвостью и тихими, миролюбивыми
нравами. Их почти не слышно в крае, хотя они всюду попадаются
на глаза, резко отличаясь от Туземцев своей русской физиономией
и русским нарядом. Мне довелось видеть огромное сборище
их в Сучаве по случаю праздника Иоанна Сучавского, совершаемого
24 июня. Тут было их до нескольких сот обоего пола,
и между тем я не заметил между ними ни пьянства, ни буйства, не
слыхал даже шумных, разгульных песней, обыкновенно сопровождающих
праздничные собрания русского простонародья. Туземные
хозяева чрезвычайно дорожат ими как работниками;
а правительство не может нахвалиться их смирным, спокойным
поведением. Со времени утверждения владычества австрийского
не было примера уголовных преступлений и даже видимых
полицейских беспорядков, в которых бы замешаны были липованы"
(Кельсиев, I, стр. 94; записка Надеждина "О заграничных
раскольниках").
Раскол есть восхождение к идеалу, усилие к лучшему в том
самом типе бытия и развития, в котором находимся, мы на очень
низкой ступени:
"Не в щепоти состоит дело, учат последователи Ефимия,
основателя секты бегунов; печать Антихриста, сияющая на слугах
антихристовых, не значит щепоть или крыж - но житие,
согласное с мыслью Антихриста, но подчинение ему, как Христу,
но исполнение во имя Христа - законов в духе Антихриста,
презрение к вере при всем наружном к ней уважении, порабощение
Церкви, измена древним обычаям" (Кельсиев, IV, стр. 327;
записка гр. Стенбока "Краткий взгляд на. причины быстрого
распространения раскола").
И, как общее этого следствия,- вот взгляд на раскол православной
народной среды:
"Распространено и утверждено в простом народе повсеместно
сильное предубеждение, что раскольничья вера - святая, настоящая
христианская, что в одной только этой вере и можно спастись
и что вера Православная, или, по народному названию, "вера по
церкви", есть вера мирская, в которой невозможно спастись среди
трудов и сует житейских. При входе в крестьянские избы я часто
был встречаем словами: "Мы не христиане". На вопрос: "Что же
вы, нехристи?" - отвечали: "Как же, мы во Христа веруем, но мы
по Церкви, люди мирские, суетные".- "Так отчего же вы не
христиане, если веруете во Христа?" - "Христиане те, что по
старой вере; они молятся не по-нашему, а нам некогда" (Кельсиев,
IV, стр. 45-46; из Записки ст. сов. Синицына ').
Итак, вот поддающаяся перед расколом среда: она поддается
с сознанием, что она - не идеал; уступает как низшая ступень
того же развития перед высшей; склоняет перед расколом
голову, как обычный церковный приход перед етрогоуставным
монастырем.
Есть затруднения исторические, неразрешимые ни для каких
усилий искусства и ума, но разрешающиеся простым честным
взглядом на дело. Таковы были в начале XVI века затруднения
' В общем, при недостатках внешнего отношения к религии, официальные
записки, перепечатанные в Лондоне Кельсиевым, составили бы, если бы были
опубликованы во всеобщее сведение, великую честь для министерства внутренних
дел. Никогда нельзя было предполагать, чтобы наш чиновный мир был так
деловит, серьезен и даже граждански мужествен: факты, им собранные,- громадны;
он действительно изучил дело и не скрыл от себя его трудности и даже
неразрешимости; вовсе не скрьшает даже продажности всех почти агентов своих.
Все, в чем мы готовы бы обвинить его,- он знает лучще нас и также болеет об
этом, раздражается на это."Но творчества - нет; великого порыва духа - не
ищите. Все знает, но ничего не моЛкет сделать.
с зарождающейся Реформацией; в конце XVIII века - с готовящейся
революцией; вообще все явления совести или где
завита совесть.
Акт уверования, субъективный акт, доступен только субъективному
же внутреннему акту и, так сказать, не реагирует, не
соотносится по несоизмеримости ни с каким внешним актом,
наружным воздействием, на которое не умеет ответить иначе,
как отрицательно, замыкаясь в себя, противодействуя, внутренне
обособляясь, усиливаясь. Вот, пока, история наших отношений
к расколу, история наших воздействий на раскол; Она вся вытекла
из внешнего понимания его как некоторого чуждого заблуждения,
не только бесспорного, ненужного, основанного на упрямстве,
но и как заблуждения чуждых людей, некоторых политических
и религиозных "гоев", "варваров", "еретиков".
Нужно подойти к нему внутренне, субъективно,-это я назвал
честным отношением к делу. Нужно понять в нем честное
уверование, к которому иначе, как с честной же верой, и подойти
нельзя. Нужно признать его не внешним для себя фактом, который
предстоит победить, а своим собственным состоянием, состоянием
своей Церкви, своего быта, своего государства, которые
выбросили из себя такие две ветви, как староверчество, с одной
стороны, духоборство - с другой. Не излечить их нужно (меры
правительства); тем менее - отсечь (требование раскола о религиозной
свободе на правах иноверцев); но исцелить в собственном
организме своем. И тогда эти ветви вберутся назад сами; их силы
возвратятся в материнское лоно.
Мы указали раньше, что знаменует собой староверие: необходимость
нам самим податься в сторону древнего типикона '
праведного жития, в сторону уставности, предания, благоговение
понять букву. Пересмотр клятв собора 1667 г., которые собором
же не сняты л потому лежат и на нашем единоверии, открывшем
сверх сего какую-то странную двуцерковность вопреки Символу
веры, повелевающему веровать в "Единую Соборную и Апостольскую
Церковь",- этот соборный пересмотр и вероятное
снятие клятв, вне всякого сомнения, воссоединит с нами девять
миллионов (в 1853 г.) поповщины и беспоповщины.
Теперь относительно духоборчества, как явления более психического,
нежели собственно церковного. И здесь есть исцеление.
Духоборчество есть симптом, показующий и отрицающий великую
пассивность всех наших духовных состояний - пассивность,
достигшую высокой степени уже к концу московского периода
нашей истории, но с тех пор все увеличивающуюся. Не выносит
этого душа человеческая. Мы начали очерк развития этой ветви
' От коего, без всякой нужды, мы все далее и далее отступаем. Например,
такие явления непонимания, как освещение православных храмов мертвым электрическим
светом, конечно, могут только усилить раскол. Свеча, которую я ставлю
перед образом и молюсь о моем грехе; храм, который освещается ярче или
тусклее в меру усердия к нему прихожан, т. е. как бы светится их любовью
к Богу,- разве это возмещается электричеством? Но оно им вымещается.
раскола с противоположения видимостей нашего исторического
и государственного бытия потаенным его явлениям и закончили
извлечением из официальной бумаги, где некоторый внешний
человек внешним взглядом рассматривает, считает, меряет "признаки"
внутреннего акта веры, как бы не замечая и не понимая
этого акта, во всяком случае отвергая его. Невыносимо это
для души человеческой, и тогда она начинает "вертеться" -
"посолонь" или даже против солнца; невыносимо, говорим мы,
потому что природа души человеческой есть жизнь, акция,
инициатива, потому что душа есть Божия тайна, и именно
тайна - творческая. Между тем у нас все творчество, всякая
инициатива, акция взята формами - увы, оскопившимися духа
формами! Что оставлено бедному русскому человеку, что оставлялось
ему эти последние два века? - шесть дней потрудись
и на седьмой сходи к обедне, вечером напьешься чаю. Этого
мало, поистине этого мало. Мы, композиторы, художники, писатели,
нас 1500-2000 человек,- не должны забывать о миллионах:
мы можем фантазировать, буйствовать, "вертеться"
с пером или кистью в руке - но остальные? Им также нужно
в чем-нибудь, как-нибудь "вывертеть" свой дух. Мы говорим
с иронией, мы употребляем смешные слова, мы не избегаем
этого, чтобы быть неотразимо понятными в серьезной мысли:
дайте сотворить человеку, иначе он умрет или "завертится".
Но чтобы он не вертелся, чтобы он не уродствовал,- откройте
ему для творчества благородные формы. Мы знаем, государство
руководится исключительно утилитарными понятиями, никто
не замечает необходимости великих этических и эстетических
идей; но если без этих этических и эстетических идей в целом,
жизнь умирает или уродуется, не есть ли они вместе с тем
и утилитарные идеи? Итак, господствующая идея удобства в труде
- это господствующее и даже единственное понятие артели
плотников, кладущих "аккуратно" исторический сруб,- должна
поддаться перед идеей художественной и нравственной. Мы
говорим о художественной и нравственной идее в приложении
к государству, быту, вере. Боже, кто же усомнится, что "ст.
сов. Синицын", вымеряющий, в силу инструкции за № 262,
в раскольничьей моленной кресты, не есть в государственной
храмине продукт художественной идеи? Мы взяли подробность,
и из биллионов таких подробностей состоит наша жизнь, наша
история. Итак, если к истории применимы биологические термины,
мы скажем, что в самое существо той "красной глины" -
той физической массы, которую образует тело народное,- у нас
не был вдунут дух никаким истинным художником; что, так
сказать, новая Россия зачата и рождена без всякого истинно
творческого, художественного или этического порыва.
Мы заговорили о такой глубокой и общей стороне нашей
истории, потому что лишь в ее свите становятся понятны и "мелочи".
Нельзя не заметить, что из всего Петром Великим созданного
живуча и прекрасна, деятельна и народна вышла, собственно,
только армия: в нее им вдохнутый дух не умер в двух веках.
На главный мотив реформы России - мотив самосохранения -
эта реформа и ответила твердым, умелым да. Все остальное
в его реформе уже не творилось с тем же сознанием нужды,
с той же живостью, надеждами, страхом, поэзией личных усилий
и ожиданий народных,- не ковалось в трудах и несчастьях
Великой северной войны. И все остальное - большей частью
плод подражательности - вяло, не имеет цены, не имеет завитого
в себе живого акта. Петр не настаивал даже на остальном:
остальное - не главное в его деле, и оно подвергалось,
тотчас по его смерти, бесчисленным переделкам, s которых
народ не принимал никакого участия. История едва знает имена
"переделывателей"; однако одно имя даже в народе, кажется,
небезызвестно. Остановимся на нем: это - Сперанский. Вот
не инициатор, но скорее довершитель, а также и образец для
бесчисленных позднейших "творцов", которые все равно трудились
над организацией внешних форм нашего бытия, тех
видимостей, которые невольно вырисовываются в уме, когда
задумываешься над духоборчеством. Не он один, но он во
главе мириад аналогичных лиц, почти вовсе неизвестных или
полуизвестных и которые по самому существу своему никогда
не могли стать славными, любимыми, народными, которые никогда
не были людьми воинственного поля, народной-народной,
но только всегда мужами "чернильницы" и "отношения",-
он и все эти люди как бы произвели некоторый скопческий
акт над Россией. С тех пор, или, точнее, под влиянием нового
их метода, жизнь скрылась из России. Где она? Как именно
Россия существует? Что ей грозит? Чему она радуется? Мы
узнаем это только из бюллетеней,- и о религиозном, например,
бытии России не только мы ничего не знаем из фактов, в которых
бы соучаствовали, но и самые документы об этом бытии можно
выписать только из Лондона. Формы замкнулись от России,
затаились в своей деятельности от ее глаза: они ей не доверяют,
ее не любят,- и они иссякли в духе. Россия изуродовалась,
"завертелась", не имея достойных форм для своего духа.
Мы снова возвращаемся к духоборчеству, от которого, повидимому,
так далеко отошли. То "опьянение", то "духовное
пиво"; которое "человек плотскими устами не пьет, а пьян живет"
(см. выше),- это и есть иррациональная этическая и эстетическая
идея. Нужно некоторое сладкое опьянение человеку. Ной был
праотец, но раз и он был пьян, и четыре тысячелетия людских
поколений не видят в этом греха. Только Хам осудил его, но он
был Хам. Благословенно духовное "пиво"; благословенен труд,
забота, бережливость - но более благословенен тот неясный,
безотчетный восторг, ради которого человек говорит: "Живу
и хочу еще жить". Здесь, именно в эстетической и этической
идее - семена жизни; и как всю жизнь мы считаем Божией -
идеи, указанные нами, как наиболее жизнетворящие, мы вправе
назвать любимыми Божьими идеями. Тут - sacrum sanctum
истории,- то, чего касаться человеку не следует и только беречь,
лелеять; прислушиваться к сердцу своему - есть ли в нем эти
идеи? И пока есть они - обильно напоять ими жизнь.
Вот мысли, которые, если бы они были изложены перед
Сперанским, остались бы в высшей степени непонятны ему. Мы
снова возвращаемся к этому человеку удивительных талантов,
удивительной судьбы; но совершенно не определенного нашими
историками значения. Характерно самое происхождение его - из
духовенства и семинарии, т. е. из сословия и школы, которые,
дав длинную вереницу методистов-тружеников, не дали России
ни одного поэта, ни одного музыканта, ни одного живописца. Не
.столько в составе своих убеждений, сколько в свойствах своего
темперамента, Сперанский лишен был совершенно этической
и эстетической идеи, и, вместе, в самом характере, он лишен был
той глубины и непоколебимости, какой мы удивляемся, напр.,
в митрополите Филарете. Все существо его было в высшей степени
риторическое - недаром единственный его литературный
труд есть книжка "О правилах высшего красноречия" (изд. в Спб.
в 1846 г.); склад ума трезво-логический, исключительно формальный;
тусклое воображение; погасшие или, вернее, не заложенные
в натуре страсти; характерно, что он был женат не на русской,
а на немке - сочетание брачующихся, редкое в России. При всех
этих личных данных, он всего менее мог стать Цезарем или
Периклом нашего государственного строя. Совершенно напротив,
осыпьте всеми внешними дарами, всем внешним величием,
блеском и знаменитостью, наконец, дружбой монарха, но оставьте
в тайне души, где-то глубоко запрятанным, бедное, робкое
сердце Акакия Акакиевича и узкую, скудную мысль Молчалина
- и вы будете иметь исторического Сперанского. Все это
отразилось на его труде. Он создал для внутреннего употребления
России какую-то политическую "хрию", по-видимому неопровержимую,
но в высшей степени бесполезную, а главное -
погашающую всякий порыв и творчество, погашающую тем
вернее, что это творчество, видя перед собой эту удобную форму,
невольно входит в нее и неизменно в ней погибает. С его времени,
iio преимуществу, Россия обставилась департаментами и канцеляриями
- не как необходимой записной книжкой, куда живой
деятель вносит свои предположения, решения, расчеты, но именно
как самим деятелем, решителем, творцом. С тех пор фабрики
не успевают приготовлять чернила и бумагу; мы улучшаем пером
земледелие, пером создаем промыслы, вводим в отечество "расцвет
образованности", на деле не имея ничего этого и всему, что
в этой сфере готово бы само начаться, чрезвычайно мешая; мы
теоретизируем, планируем - так же легко и, по-видимому, правильно,
как 16-летний семинарист, когда он сидит над темой
о свойствах бытия Божия. Россия закрылась канцелярскими
формами и стала в них непроницаема для истины, неуязвима для
суждения, беспомощна в работе, изящна и сокрушена, как Парис,
вздумавший однажды надеть доспехи Гектора. Яснее станет зна5S
^ ,
чение Сперанского, если мы рядом с ним поставим людей, к которым
невольно как-то привязывается любовь народная и историческая
слава. Около его рассудительной фигуры и слыша его
убедительную речь, Суворов был бы смешон, Орлов стыдливо
спрятал бы свои кулаки, Потемкин - свой "греческий проект",
на который он любовался, и, может быть, сама Екатерина растерянно
потупилась бы. Но вот они сделали историю, а он только
говорил и писал и научил нас только говорить и писать. Они
неправильные, иррациональные; они то смешные, то буйные,
всегда страстные,- знали тайну духовного "пива". Они были
немножко поэтически опьянены и от богатств духа своего напояли
окружающую жизнь. Все было поэтично около них, трудно
и героично; люди умирали за них и благословляли их, отведав
"пива". И им самим, опьяняющим сердца человеческие той
струйкой восторга, которая вилась из них,- все было легко,
исполнимо. "Удача, опять удача, тысяча удач - да дайте же
сколько-нибудь и уму",- говорил Суворов обиженно, но люди
справедливо не давали ничего уму и все - удаче: удача - бог
истории, бог совершенных, исполненных дел, в противоположность
бездарному уроду - неудаче, этому бесу, преследующему
всех ограниченных "умников". Мы снова возвращаемся к расколу,
и да простит читатель нам эти перипетии мысли, вызываемые
самим предметом. Есть едва заметное, только упомянутое,
но любопытнейшее известие (официальное) у Кельсиева (1, 183-я
стр.), что раскольники начали было тысячами ' переходить в единоверие,
когда мысль его была провозглашена Потемкиным,
и этот переход остановился тотчас, как только, с начала XIX
века, для него даны были "правила". Дело имело успех, пока
было процессом, и умерло, как только стало формой. Не было
более жизни в нем, надежды, чаяния; за ним не стоял человек,
который мог бы понять, снизойти, простить, уверовать, но -
"правило", которое ничего более не понимало. Живой акт веры (у
раскольников) встретило живое сердце (у нас) - и великое слияние
началось, принцип единства был найден. Но пришел "ум"
и схитрил: он дал раскольникам попов и не дал архиерея - дело
было для ума не в вере, а в подчинении, он сказал: это церковь,
' Это так замечательно, что мы приведем буквально: "По ходатайству
Потемкина-Таврического в 1782 г. дозволено было, в Новороссийском крае,
раскольникам свободное богослужение и разрешено им иметь своих попов. Это
было началом единоверия, правила которого были утверждены в 1800 году. Успехи
единоверия не были значительны, и замечательно, что до 1800 года присоедине'ние
к единоверию, еще не организованному, было несравненно сильнее, чем
впоследствии. Так, в самом гнезде и рассаднике поповщины - в Нижегородской
губ. тысячи человек приступали к единоверию; в Черниговской губ.. другом
центре раскола.- тоже; но после утверждения в 1800 году правил митрополита
Платона, положивших твердое основание этой церкви, оно таких успехов не
имело" (из Записки о русском расколе, составленной для В. К. Константина Николаевича
- Мельниковым). Между прочим: "Строго воспрещалось записываться
в единоверие тем, которые, будучи раскольниками, пишутся православными
"в книгах, ведущихся священниками, а также и тем, которые по бумагам значатся
православными:
...Поділитися у соцмережах
