Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...а
любовь свою получить мужественного и сильного покровителя,
опереться на его честное и великодушное сердце, иметь, как возврат
своей потерянной чистоты, его хоть относительную чистоту - об
этом праве женщины не было вопроса в 60-70-е годы. Она не
смела его спросить; мужчина не умел о нем догадаться. Мы заметили,
что в эти годы женщина глубочайшим и страстным, в условиях
времени, образом сохранила коренные черты -своей природы; но
замечательно, что коренных черт своей природы не сохранил мужчина.
Он разучился быть покровителем и вождем; он, до известной
степени, потерял инстинкт правильной к женщине любви. Ни в какое
время нашей общественности мы не наблюдаем такого множества
женственных характеров среди мужчин, такого обилия среди
них женоподобного сложения. В этом отношении нет ничего любопытнее
подробных данных из биографий корифеев движения той
эпохи: Добролюбова, Писарева, Шелгунова и, вероятно, еще многих
других. Кумиры своего времени, они не были кумирами близстоявших
женщин. Писарев беспомощно томился около своей двоюродной
сестры; Добролюбов завидывал вниманию, которое на
его глазах отдавала перед ним любимая, прекрасная, молодая
девушка ничтожному армейскому офицеру, едва знавшему, что есть
писатель Тургенев; и, увы, не более счастлив, едва ли не менее
счастлив был Шелгунов. Решительно, женщины ничего не чувствовали
к ним, т. е. они не чувствовали того неудержимого влечения,
которое покоряет женщину инстинктами и чертами сильно выраженной
мужской природы. В то же время этих именно людей мы
наблюдаем величайшими хлопотунами около "женского вопроса".
Добролюбов, в не забываемых до сих пор разборах, освещает
и возводит к апофеозу образы Катерины ("Гроза") и Елены ("Накануне");
Писарев пишет "О женских типах в романах Гончарова,
Тургенева и Писемского"; еще гораздо более хлопочет Шелгунов.
Женственное неудержимо влечет их; гораздо более, чем "бестия
Кавур" (какое характерно женское выражение!). Но это женственное
106
они понимают под углом той аномалии, которой были носителями.
Они всегда дальше были от того, чтобы почувствовать себя в отношении
к женщине покровителем, властелином, вообще мужем:
скорее всего они сами становились в отношении к ним "товарками",
в положение подчиненности и с восхищением смотрели на мужественные
дела подруг. Вот история возникновения нового и странного
идеала женщины.
С присушим ей недостатком рефлексии, женщина не поняла
аномалии, лежавшей в основе всего этого,- она покорно, без
рассуждений, приняла новое требование. Она взялась за книгу,
потянулась к скальпелю, и вот - движение, внешнюю историю
которого рассказала Н. В. Стасова.
Ее и всех милых девушек того времени, так часто не понятых,
мы назвали чистыми Евами; но вот ее брат - разве это не евангельская
Марфа? Он так хлопочет, он вечно хлопочет около не
своего: удивительно - нет мысли, идеи, замечательного произведения
собственно стасовских, но стасовские крики мы слышим около
всего. Такая непродуктивность, слабость своего "я", такая бескорыстная
преданность чужому предприятию, заботе, интересу,
разве это не синтез характерно женственных черт, выродившихся
в мужчине? И вот эти Марфы наполнили и наполняют еще атмосферу
нашей общественной жизни столькими криками и столькими
беспредметными хлопотами.
ФРАНКО-РУССКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Французы доставили нам коротенький, но отличный праздник.
Что-то веселое и беззаботное прошло в эти дни по нашей жизни.
Все на минуту забыли о делах, заботах, обязанностях. Спрашивали:
"Где французы?" - и ехали туда, где они есть. При входе в загородные
сады нам не раз случалось видеть, как, выйдя из экипажа,
приезжие спрашивали: "Есть французские матросики?" - и при
отрицательном ответе уезжали обратно - отыскивать место, где
они вероятно или наверно есть.
Наблюдения над французами-простолюдинами, какие можно
было сделать за эти днИу конечно, кратки и ничтожны; очень
даже возможно, что они ошибочны. Но всегда что-нибудь да
значит человеческое лицо, человеческая фигура, человеческие манеры.
И вот, приглядываясь к "матросикам" за эти дни, во
всех них, без резких исключений, я заметил одну удивившую
меня черту, которую мне очень хочется отметить, хочется даже,
чтобы она запомнилась: это - наивность. Наивность, т. е. прежде
всего неиспорченность, нерастленность крови, расы, на что так
упорно указывали и указывают немцы с семидесятых годов
и "худой слух" о чем прошел всю Европу. Что-то веселое и открытое,
а главное - совершенно детское, совершенно безыскусственное
и доверчивое было в лицах и движениях многих. Не
говоря о русских, я видал и подвыпивших немцев-простолюдинов:
именно в сторону душевной неиспорченности мне не приходилось
шг у одних, тог у других делать таких ясных, бесспорных наблюдений.
Можно было, наблюдая француза среди русской тоже полуобразованной,
или необразованной толпы, заметить превосходство
русского в сторону глубины и превосходство француза - в сторону
естественной, природной грации. Русский, кроме того что он прямо
говорит или делает, вечно что-то еще около этого думает. Это -
народ, вечно оглядывающийся на себя, смотрящий "вслед себя", как
употреблено это замечательное выражение об одном замечательном
случае в Библии. От этого он так неуклюж, связан в движениях;
пьяный - вечно "ломается". Народ, с бесчисленньши "задоринками"
в душе, может быть хорошим, но часто также и скверным;
что-то неясное, темное есть в нем, затаивающееся; "народ-мистик"
- так и хочется сказать; со всякими душевными сквернами,
но также и со способностью к большой высоте. Промежуточное,
связующее звено между ясно расчлененной и ясно все расчленя108
ющей Европой и темной, запутанной, заматерелой Азией
^ сказывается во всяком нашем ремесленнике и мелком тодг_аше.
, "Пуд соли надо съесть с человеком", как и пословица определяет,
^прежде чем окончательно убедишься, что это точно не мошенник
или что это действительно святой. Этой, может быть, глубокой,
но неприятной неясности нет во французах. Говоря или делая
что-нибудь, француз, очевидно, около этого ничего еще не думает;
это не легкомыслие - это просто ясность природы; нужно
совершить поступок, например выпить стакан вина или поцеловать
рядом сидящего в партере (случалось видеть): он и целует
или выпивает, ничего больше, и, кончив это, он с прежним и,
очевидно, не деланным вниманием смотрит на сцену или
продолжает разговор. Что-то чистое в мускулах, не растревоженное
в нервах сказывается в этом. Их манера выражать удовольствие,
вставая и раскидывая в сторону руки и так держа Их пять -
десять секунд, восхитительна. "Vive la Russie!" Но конечно -
и "Vive la France!".
И даже: "Vive la Republique franpaise!" Невозможно было без
волнения смотреть на фигуру эмблематической Франции, во
фригийском красном колпачке, держащейся за руку с эмблематической
Россией - в боярском наряде и кокошнике. Все невольно
спрашивалось: что это - притворство, деловая сделка, временная
нужда самозащиты от когтистых врагов? Но, право же, не это или
не только это. Если бы с Германией у нас был "союз-раз-союз" -
этой удивительной любящей ласки, с которой возились русские
с французами, не было бы у нас. Тут сказалась какая-то симпатия
крови и темпераментов; не спорю, если скажут - симпатии
противоположностей: "Les extremites etc.". Никогда политическая
нужда и дружба правительств не может вызвать этого румянца
щек, этой искрящейся улыбки, с какой эти дни по загородным
' садам союзились французы и русские, уже подгулявшие и, очевидно,
о политике забывшие. Вы знаете сыр: он бывает без "слезы"
и со "слезой". С немцами союз бьы бы деловой, без "слезы";
с французами он именно со "слезой", т. е. с этой жгуче-сладкой
каплей, которую не может создать никакая нужда и вызвать
никакой расчет.
Но я заговорил о фригийском колпачке. Удивительно, как, в самом
деле, эта остроконечная, с загнутой верхушкой шапочка характерна
и верно указана в качестве эмблемы Франции. Тончайшая музыка ее
истории схвачена в этой фигуре. Что-то шаловливое и лукавое, и вместе
какая-то правда; шаловливое в манере и умное, серьезное в существе.
"Идеальное" - но не на "тысячу же лет"; пакостное- но не до
последних пределов, вечно обновляющееся, ни в каком случае не
монотонное. Например, смотря на эту фигуру, в первый раз мной
виденную, я в первый раз догадался, сколько есть умного и прекрасного
в известной исторической неоригинальности французов; в том,
например, что в XVIII веке они только - заимствовали и разработали
идеи, выработанные в XVII веке в Англии. Здесь именно сказалась
высокая их простота и доверие к людям -величайший ум.
ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ ЖИВОПИСИ
Одна из самых всеобщих и самых непобедимых тенденций
нашей эпохи есть тенденция к демократизации. Демократично
становится все: наука, искусство, не говоря о законодательстве
и управлении. Подобно тому как до XIX века все замыкалось
в корпорации, все затаивалось во внутреннем своем содержании,
в планах, открытиях, мышлении, стремлениях, так с начала
XIX века все раскрывается, спешит в толпу, ищет внимания
и одобрения. Ньютон, открыв в свое время дифференциальное
исчисление, скрыл его под темными знаками и выражениями,
окружил его умолчаниями, и вся честь великого открытия досталась
Лейбницу, который самостоятельно и вторично нашел
то же несколько лет спустя. Какая противоположность с открытиями
нашего времени, которые, частица за частицей, раньше
чем окончательно созрели в уме ученого, публикуются в рефератах,
отрывочных заметках и уже in statu nascendi становятся
предметом всемирного обсуждения. Кох или Шенк и Ньютон -
какая противоположность, какая противоположность - Парацельз
и Эдиссон! Площадь становится кабинетом размышлений
и открытий: человечество в необозримом его составе - аудиторией,
вечно внимающей.
Даже самые аристократические умы, аристократические профессии,
аристократические учреждения становятся демократичны.
Римско-католическая церковь, несмотря на свою замкнутость
и высокомерие, заводит газеты и журналы, т. е. обставляется
демократическими орудиями влияния, чтобы поддержать свои
средневековые принципы; дипломатика, устами Гладстона и Бисмарка,
высказывает свои планы на митингах или перед шумливой
парламентской толпой. Ницше ищет читателей; Шопенгауэр
изнывает от зависти, что Гегель имеет слушателей, когда
у него их нет; Леопарда, Байрон - все это глубоко демократические
умы по своим затаенным стремлениям, несмотря на внешний
аристократизм свой. Уменья презирать успех нет более ни
у кого: не читаться, не слышать аплодисментов - всякому кажется
все равно что не жить. Никто не хочет заживо умирать;
всякий рвется на солнце бытия, на солнце какого-то всемирного
волнения, которое овладело человечеством после того, как оно
столько веков прожило уединенной, разорванной на отдельные
миры жизнью.
Дурно ли это? хорошо ли? Как аристократия имела свои
юцифические и неуничтожимые пороки, так их имеет и демокраяя,
и, по-видимому, с тем же неуничтожимым характером.
опли против демократизации всего уже раздались; многим какется,
что она зальет все эфирно тонкое в цивилизации человечества,
что она никогда не поймет, а следовательно, не сумеет
[ сберечь тот аромат, который вносится в цивилизацию всего
Индивидуальными усилиями исключительных людей и без котоГрого
жизнь была бы тягостна или, по крайней мере, безуютна,
Цжестка. Не будем возражать против этого; не будем на этом
|йастаивать. Заметим только, что глубочайшее и, пожалуй, единГственное
основание демократии написано во второй главе книги
|^]Вытия, в удивительных словах, предшествовавших созданию
'подруги Адама: "Не хорошо быть человеку одному". Вот закон,
кот истина, написанная в ребрах наших, вырезанная в нашем
|мозгу, и которая констатирует и освящает вечное стремление,
^человека к человеку, вечное слияние их, вечную и священную
^демократию.
I Ив самом деле, демократия новых времен, демократия хри|стиайского
мира существенным образом отличается от язычес|
кой. Там народ требовал всего, и высшие классы отдавали,
| уступали с отвращением, негодованием; не отдавали всегда, когI
да могли не отдать. Но посмотрите на наше время: ученые сами
рспешат в толпу; посмотрите на удивительный процесс возникновения
наших школ: народ почти их не желает, во всяком случае
|ве рвется к ним; но образованные девушки и юноши, молодые
Е священники, так же как иногда и неопытные студенты, церковь,
Цземство, города,- наперерыв друг перед другом спешат со сво1;ими
школами к народу; показывают ему страны, народы, исторические
события в туманных картинах; объясняют физические
|опыты и, словом, всяческими способами усиливаются слить его
|с собой, с миром своих знаний, с колоритом своего понимания.
| . Это - новое явление; это - явление христианское. Оно,
|быть может, потому и неудержимо, что, в сущности, нечего
^возразить против него; что возражения, которые мы готовы
бы против него сделать, направлены против его извращений
|и никогда - против его существа. "Цивилизация огрубеет"...
|но ведь сущность демократизации в том именно и состоит,
|чтобы всякий вкус, всякую тонкость внести в народ, а не
|""смаковать" ее в уединении. "Опошлится наука"... но ведь суность
демократизации состоит в том, чтобы ответить всеирной
радостью уединенной мысли философа, и неужели это
i окрылит его? Демократизация - это всемирность, и ничего
це более. Это и вполнение истории, достигшее краев мира,
эследних глубин народных масс, и ничего, кроме этого, в ее
?нятии не содержится. Плуг забирает наконец последнюю
Довь; всякое сердце забирается и приобщается всемирной треКоге.
Каков ее смысл, будет ли он низок или благороден,
^благотворен или гибелен - это отнюдь не предрешается целиной,
по которой идет плуг, но уже теми, кто его направляет,
113
т. е., в конце концов, индивидуумом, гением, культурой, которые
ищут новых сердец.
Читатель да простит нам эти чрезмерно общие соображения;
правда, мириады фактов навевают их, и мы все-таки их не
высказали бы, если бы не частный и характерный новый факт.
Мы говорим о тенденции живописи, этого тончайшего из искусств,
передвинуться из салонов, картинных галерей, из академий
- в серые народные волны. Жажда всемирного сорадования,
тронувшая поэтов, писателей, ученых, трогающая сухих
политиков, не могла пройти мимо людей, суть творчества которых
состоит в некотором тайном сорадовании природе и волнующейся
окрест жизни. Нельзя изображать, не любя изображаемого;
нельзя захотеть срисовать, уже предварительно не залюбовавшись
срисовываемым. Живопись поэтому есть, вероятно,
самое любящее из искусств, и притом любящее не субъективной,
нервной, таящейся любовью, как к этому способна музыка, но
успокоенной, ясной, созерцательной. Всякий художник есть созерцатель;
он не хочет переделать предмет, разбить его форму
и дать ему другую. Акт насильственности, так присущий композитору,
по существу своему всегда реформатору, отсутствует
вовсе у живописца, по существу своему консерватора, который
уже самым существом своего любующего созерцания утверждает
вещь, хочет утвердить ее истину и всегда закрепляет ее образ.
Но вот здесь - маленькая опасность "демократии". Народ
никогда не должен быть vulgus, и "народное" не должно состоять
в опошлении. Сохраняй и закрепляй образ, но позади его станови
свет души своей, особенной, уединенной души - души именно
художника, который ведь отличен же от других людей, несет на себе
печать особенного избрания. Сохраняй образ, извне взятый, но своей
бессмертной душой в его чертах просвечивай: особенной любовью
своей, углом своего созерцания, точками, на которых остановилось
твое внимание. Олеограф - тот все срисовывает; художник избирает.
И хоть он гораздо более натуралист, т. е. точнее воспроизводит
природу, чем олеограф, но он вместе и идеалист, ибо в самой
природе мимо одного проходит с опущенной кистью и при взгляде
на другое играет душой, начинает рисовать. Этим он учит. Учит, не
ломая, не переделывая, даже не увлекая к новому, как это делает
невольно для себя композитор, но только через простое забвение,
простым актом, что он не залюбовался, не остановился, не закрепил.
Вот метод учения, нежный до религиозности, который находится
в руках живописца, присущ живописи. Его не следует забывать,
и особенно не следует забывать, идя с искусством своим в народ.
В Москве, среди местных художников, возникла мысль сделать
выставки живописи не только доступными для народа с внешней
стороны, по цене, но и понятными по внутреннему содержанию,
сюжетам; наконец, двинуться с этими выставками в серые
массы, "передвигая" их не из столицы в столицы, от фешенебельного
общества к фешенебельному, но идя с ними в большие
фабричные центры, в большие торговые села. Не должно забы114
|вать, что к числу коренных москвичей принадлежит и В. Васнецов,
1'давший такое богатое и неожиданное движение русской живописи.
дМосква - это, конечно, сам §лцо";; 8тщос; даже в барстве своем,
дСтоль чуждом "снобизма", и, конечно, она есть бтнюс; в лучшем,
^Христианском смысле; от этого и покорил он себе, без внешней
Цборьбы, даже барство. Славянофильство все ultra-демократично,
Ипорывисто-демократично, хотя это есть барское учение не только
|по происхождению всех своих основателей и столпов, но также
|;Я по утонченности своей конструкции. В Москве давно стушеваны
|и примирены противоречия положений и даже противоречия
^образования. Грановский или Герцен - как они были, в сущности,
| умственно-демократичны; особенно если рядом с ними поставить
| Чернышевского, Благосветлова, с их высокомерием, "нескольки|
ми книжками", которые они прочли сверх тех, которые все читали.
| Университет московский всегда был демократичен. И мы не
| удивляемся нисколько, что и искусство тамошнее первое двигает|
ся в народ, и с тем же здоровым духом, тем же естественным,
| нерассчитанным порывом, как двинулись гораздо ранее его к на|
роду и в народ местная литература, местное мышление.
I Идея народных выставок родилась незадолго до образования
[ "Товарищества московских художников" (1896 г.), и в среде тех
| самых лиц, которые образовали из себя это товарищество. Было
| предположено исполнить целый ряд картин, где был бы образно
| передан ход нашей истории в ее центральных моментах и с coil
хранением хронологической последовательности. Справедливо
| был высказан взгляд, что библейские и евангельские сюжеты уже
| теперь известны в народе более, нежели события родной истории,
| И приковывают интерес народа еще горячее. Решено было изубрать
темами картин и жизнь праотцев, судей и царей Израиле-.
|'Вых, наконец, пророков. Нельзя представить себе, в самом деле,
р степень не только обогащения фактическим знанием, но и оживI-
ления и облагорожения народной фантазии, какое могло бы быть
^последствием устройства подобных выставок, в зависимости,
конечно, от высоты исполнения. Кто представит себе серое однообразие
фабричной жизни, ее затхлую удушливость и часто
^растлевающие условия, тот оценит, каким порывом свежего ветtpa
и даже поэзии пахнули бы сюда эти выставки.
| Нам хотелось бы здесь напомнить одну истину, нередко забы|ЗВаемую
при попытках сблизиться или сближать с собой народ.
| Никогда на него не следует смотреть как на ребенка, или даже
|'Как на .малолетнего. Народная стихия полна серьезности, полна
^содержательности. Народ пережил и ежеминутно переживает
|зв себе, в частном быту своем, глубочайшие душевные драмы; он
|;чутко наблюдателен; он упорно размышляет. Мы не впадем
?'вовсе в преувеличение, если скажем, что это - "варвар Шекс;
пир", т. е. "варвар" по отсутствию в нем меры, "вкуса" и также
| грамотности, но с запасом шекспировских страстей и также
шекспировских догадок: ведь и великий английский драматург не
знал географии и истории, даже в пределах, полагаемых теперь
школами самого невысокого типа. Поэтому упрощенный донельзя
сюжет, картина только как иллюстрация к тексту краткого
учебника священной или отечественной истории не займет или
мало займет его. Если в душе художника есть мистическая глубина,
пусть он не боится выносить ее в народ. Рисунки г. Васнецова,
так часто мистически-сложные, могли бы приковать величайшее
внимание народа, стать источником сложных размышлений. Все
это - благо к благу. В прошедшем человеческого рода, с его
'грехом и искуплением, даже в прошедшем только земли своей,
народ чувствует бездны глубины и поэзии; для него это всегда
прежде всего - путь Провидения, где много загадочного и почти
все священно. Не вздумайте же освещать для него этот путь
олеографиями; тут требуется истинное мастерство, требуется
богатство собственного содержания, вовсе не понижение и упрощение
таланта требуется, а скорее его крайнее напряжение.
В самом деле, для идеалов своей души, собственно, лишь
в народе мистический художник встретит ценителя одного с собой
уровня. Все для народа серьезно: грех для него есть точно
грех, грехопадение - точно грехопадение, а не аллегория; это -
не поэзия, не "археологическая подробность", давно "разрушенная
критикой". И также художник, если он избирает это своим
сюжетом, то хоть на минуту начинает все это чувствовать, не как
аллегорию, но как действительность, исполненную глубочайшей
правды, если даже и не буквальной. Общество оценит у него
технику картины; но полет фантазии, но нежные и сокровенные
созерцания души, "угол зрения" и "точки внимания" - быстрее
разгадает народ, и он теплее на них отзовется. Вот линия касания,
возможная между искусством и народной стихией.
Я не могу не кончить одним маленьким воспоминанием. Несколько
лет назад, на Нижегородской ярмарке, в отделе фотографий
и гравюр, около так называемого "Главного дома", висела довольно
распространенная картина ангела, с поднятыми крылами, и припавшей
к груди его полураздетой девушки. Когда я подошел к рисунку
- и мне всегда нравившемуся,- около него стояла, и уже,
очевидно, давно, девочка-подросток, лет 13, из простых. Очевидно
преодолев смущение, она спросила у меня, что это значит, т. е. чтобы
я объяснил ей сюжет. Мне всегда это казалось иллюстрацией к "Демону"
Лермонтова, и я стал передавать историю Гудала и его
дочери. Вдруг, к удивлению, девочка прервала меня: "Нет - это не
то". Я замолчал, потому что как я мог доказать ей, что это - "то"?
Но, очевидно, что то, свое, глубокое и таинственное, по тону восклицания
гораздо содержательнейшее, нежели только сюжет "Демона",
связалось в ее душе с рисунком. Что именно - я так и не узнал,
как-то инстинктивно удерживаясь от расспросов, боясь их неделикатности.
Но вот внешний знак внутреннего впечатления, который
я подсмотрел когда-то и делюсь им с возможным читателем-художником.
Безмолвная душа народная есть то же, что молчащий инструмент,
и уже от смычка будет зависеть, какие звуки извлечь из 'нее.
1897 г., май.
ГДЕ ИСТИННЫЙ ИСТОЧНИК "БОРЬБЫ ВЕКА"?
Л. Тихомиров. Борьба века. Москва, 1895 г.
Со времен "Республики" Платона, этого раннего и наиболее
'философского построения возможной действительности на месте
\ существующей, и до грубых учений Бакунина об "аморфизме"
^обществ через историю культурного человечества проходит ряд
; полуидей, полужеланий, в которых некоторое лучшее будущее
показывается человеку и манит его из юдоли настоящего. "Уто|"пия"
Том. Мора, "Civitas solis sive de rei publicae idia dialogus
poeticus" Кампанеллы - все эти книги самым именем своим уже
показывали, что их содержание составляет лишь частную полумысль,
полумечту их авторов, ради которой они не направили бы
так, а не иначе ни одного практического своего дела. Но вот
настал век, когда эти мечты овладели самой действительностью,
точнее - когда они стали действительностью самой ощутимой,
самой яркой; выйдя из тиши кабинетов, они волнуют улицу,
'смущают правительства, грозят порвать правильный ход исто1:
рии, вмешавшись в естественную связь реально ее составляющих
|?дел. Они становятся центром, душой борьбы, около которой
^блекнет, представляется незначительной борьба собственно по11
литическая - за территорию, границы, экономические преиму:
щества или влияние государственное. Она - все одна, одна -
уже целый век, когда предметы^ орудия, деятели всякой другой
борьбы меняются. Эта борьба, которая обнимает собой не госу|
дарство, ведется не армией, есть, в сущности, борьба общества
в его неопределенных границах; она ведется людьми, напрягает
силы человека, и вот почему она потрясает все, что над ним или
для него устроено на земле: государство, церковь, экономические
.отношения, как и семью.
Конечно, источники этой борьбы должны быть чрезвычайно
многочисленны и разнообразны; однако есть между ними, несомненно,
преобладающие. В самих условиях века, в условиях жизни,
именно за этот век выросших,, несомненно, таится что-то, что
сделало возможным это странное, невероятное за два, за три века
назад явление, что идеи, которые могли быть занимательны для
|; застольных друзей Том. Мора или для слушателей Платоновой
академии, стали усвоимы и привлекательны для каждого поденщика
фабрики, для самого неспособного ученика какой-нибудь
технической школы. Нам думается, в двух обстоятельствах, действительно
возникших за этот последний век, кроется главная
причина, обусловившая такую возможность.
Прежде чем указать эти причины, оговоримся, что нами
оставляется совершенно в стороне предметная сторона социального
брожения, что мы рассматриваем его как явление и вовсе не
как программу. И в самом деле, эта программная сторона,
имеющая как будто в виду ответить на некоторые реальные
нужды, в действительности не есть самая главная, не есть даже
очень значительная в этом брожении. Страдания человека,
несовершенства общества - они всегда были, но всегда вызывали
сословия, корпорации, семьянина, рыцаря, плебея к борьбе
против этого определенного страдания, этими определенными
способами, без мысли об
...Поділитися у соцмережах
