Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...й, зажимая хвост, собака относит в сторону
и им лакомится. В смене обычаев отразилась, в сущности,
огромная смена миросозерцании.
Нужно ли удивляться, что не только девушка не несет более
| на себе "красивого" и "уверенного", "спокойного" лица, а какуюто
тоскливо-ищущую "мордочку", но и позднее, уже "проглоченная",
она начинает оглядываться кругом, как "живая же тварь",
1 и в свою очередь ищет "проглотить". Сменилось мировоззрение,
'и оно, собственно, сменилось у мужчины. Все остальное уже
; естественно за этим последовало. Прежде целомудрие - это
\ было покров, "дома", святыня "семьи". Но сейчас - что значит
целомудрие? Сбережение себя почему-то "для одного", причем
|'этот "один" решительно не постигает сам и никому не смог бы
объяснить, почему он хочет быть "один" около жены и что,
собственно, нарушает или разрушает ее неверность, особенно
.если она остается не открыта? Здесь, т. е. в теперешнем требова^иии-^
ожидании обоюдного или одностороннего целомудрия,
| есть что-то вкусовое, физиологическое, но что же далее физиологии
мы теперь постигаем в браке? Может быть, его "мысли",
достижения" и раньше не было, у "бабушек"; но у них был,
бесспорно, его инстинкт, он выражался в обычае, в словах: "перелом",
"новая жизнь", "озаряет", "таинство". Все бьыо, может
"?гаться, и для них неясно, но что это - что-то великое, какая-то
надвигающаяся на человека громада, какая-то нераскутанная
темнота - это-то уже бесспорно ощущалось. В обычае же новом,
\ 'в этом венчанье "втихомолку", и сейчас - "вагон", назавтра -
;, "гостиница", совершенно ясно выражается, что все эти ощущения
181
рассеялись, и на их месте не выросло никакой мысли. Брак есть
теперь, в сущности, продолжение холостых удовольствий и некоторое
углубление, доведение до "неприличия" девичьих шалостей.
Его строгая и действительная, в самом сердце зиждущаяся,
"моногамия" или "вечность" вовсе теперь непостижимы; и они
реально не осуществляются, ибо факт везде последует за мыслью,
а "вечности" и "моногамии" нет, неоткуда взяться в мысли.
Брак тяготит, т. е. он всех начинает тяготить. Исключения
необъяснимы, и они редки: они принадлежат индивидууму, являются
делом случая - но они не дело культуры, цивилизации,
миросозерцания. Войдем в какую угодно семью и станем наблюдать
ее; после некоторого промежутка времени всякая семья
неудержимо начинает собираться "в гости": ей нужно "отдохнуть",
т. е. отдохнуть "друг от друга", от самого начала "семейности".
Явно, что оно утомляет; или напротив - "дом" ждет
к себе "в гости". Если вы скажете, что это - естественное общение,
вы ошибетесь. Смотрите зорче: перед "гостями" или "в
гости" в семье сгущается какая-то атмосфера раздражительности;
прошли "гости" - атмосфера освежела, и становится возможно
еще "терпеть" семейность недели две, месяц. Собственно,
это начало распада, которое есть решительно почти во всякой
семье; "друг дома", с которым проводит досуги жена, или "вторая
семья" у мужа есть только дальнейшее развитие этого "сами
в гости", к себе гостей, "скуки" семейной. Присмотримся зорче,
чего ищет муж во "второй семье" и отчего, раз она есть, он,
торопливо и пользуясь всяким случаем, спешит в нее? Все это -
страшно, но и все это любопытно. Ищет ли он здесь красоты,
молодости? Не всегда. Но всегда он ищет здесь оживления,
большей одушевленности себя, собственно. Вот тайна "вторых",
"третьих" семей, как и пошлостей "волокитства". Все это -
"сало" нашей цивилизации, которое, однако, любя человека, мы
должны разгрести руками, изведать, пытать умом. Мы не имеем
активной семьи - вот где узел всего; мы не имеем и никогда не
было у нас религиозно-активного ощущения самого ритма семьи
- таинственных, совершающихся в ней счленений в "мужа"
и "жену", расчленений в "отца" и "ребенка", в "дитя" и "мать".
Но "в доброе старое время" был, по крайней мере, инстинкт
догадки, что это - что-то "религиозное", и он вносил поправку
в характерно-пассивное отношение к реальному существу брака
подчеркнуто-"бесплотных" религиозных учений, какие мы исповедуем
ныне. Инстинкт заглох во времени, устал действовать;
а среди веруемых нами учений стоит загадочным сфинксом ритм
пола, начало "кровности", идея и ощущение "родства". Это -
"естественный закон": вот краткая и бессодержательная мысль,
далее которой мы не углубляемся и не имеем фундамента, чтобы
углубиться в эти отношения. "Естественный закон", из которого
"естественно же" выпадаем мы во "вторую" и "третью" семью.
Есть ли это "таинство", "религия" - никто этого не решается
сказать; есть ли это "грех" - мы также боимся сказать, опасаясь
, вступить на первую ступень скопческой доктрины, за коей ранее
\ или позже придется пройти и всю "лестницу" печальной и ужасi
Ной философии. Эта неясность обняла и церковный канон. Он
" остановился в нерешительности и дал брак человеку, но отнес
смысл "религиозного таинства" к номинальной его стороне,
; к "слову" о браке, к внутрь-храмову "брако-глаголанию", оста,
вив вовсе без объяснения, без определенного "да" или "нет",
"благословения" или "проклятия", выполнение брако-глаголания,
т. е. самое брако-делание, брако-исполнение.
Хотя совершенно очевидно, что слова: "Да прилепится муж
|- к жене, и будут два в плоть едину" - обнимают именно реальную
липкость полов и не имеют вовсе в виду номинализм,
"слово-глаголания",- однако все каноническое законодательство,
все нами содержимые ралигиозные учения облепили именно
' "слово-глаголание", не пророняя никакого луча в самую вещь
брака, реальный ритм пола, И это умолчание, которое так легко
- было принято за отрицание (вульгарно и ложно постигаемый
аскетизм), при замолкших инстинктах, и породило факт сперва
физиологического воззрения на пол и потом тотчас вслед за этим
пассивного "несения" непонятно почему "вечной" и "неразрушимой"
семьи как некоего жизненного "креста". "Ношу" все и снимают
во "второй" и "третьей" семье. Мы боимся, что мысль
наша все-таки темна: мы усиливаемся сказать, что нет среди
. веруемых нами учений такого, которое обвеяло бы мыслью
и радостью и существо пола; дало бы понимание его, благословег
ние ему, благословение именно его реальным секундам и точкам.
I Без этого же, как эмпирический факт, он, естественно, засорился
| в веках, пошел в "терний", произрастил из себя "волчец" и вся|
кую "ненужную траву" - именно тот каждому из нас постылый
| брак, типично пассивную семью, без игры солнечных лучей в ней,
I без солнечных молитв, здесь льющихся. Все наши религиозные
1 представления со времени работ александрийских неоплатоников
|; (знаменитейший из них, Плотин, "стыдился", "отрицал" свое
I тело, даже до запрещения срисовывать с себя портреты) стали
t усиленно и подчеркнуто бесполыми; "скорби" падения западного
^ римского мира, так естественно исключающие "брачное торжест|lBO",
еще усилили это направление. И вся последующая катехизаk
дия христианства ушла в разработку "предвечного слова" -
|только "логоса", но не того "бара" - "сотворил", которое стоит
первой строкой в Библии, и не во-"площения", которое составляет
первый глагол Евангелия. Ни Вифлеем, ни "бара" не получили
'для себя соответствующего катехизиса. Удивляться ли, что
"пол", усиленно и подчеркнуто исключенный из "дыхания" релиГгии,
и не "пронизывается" этим дыханием, т. е. он не высвечивался
религиозно, и мы имеем как "пассивную" семью, с одной
стороны, так, с другой, и брак лишь номинально-религиозный (в
('.Секунду венчания, а не в течении своем).
'* Но будем еще наблюдать и собирать факты, где отражается
^Печальный дефект самих доктрин. Во "второй", в "третьей" семье
муж нежен; он не лукавит; он заботлив - по крайней мере,
относительно, насколько способен. Вот на что следует обратить
внимание. То есть через посредство "второй" и "третьей" семьи
он восстановляет настоящие черты брака, потерянные дома;
и ясно, что ни второй, ни третьей семьи не было бы у него, если
бы первая семья сохраняла в себе черты брака, т. е. на тридцатом
году совместной жизни она была активна, как и на тридцатой
неделе. Вот что потеряно, вот что лежит в основе всего. Муж ли,
жена ли от тускнеющего в годах номинализма и фикций брака -
иначе как номинально и фиктивно и не существующего у нас -
вечно уходят в реальное его существо, "в тайну", "в любовь", "в
нежность", "в заботу", "в правду" - где-нибудь на стороне. Тут
"сторона" -
За рекой, на горе,
- вовсе не значаща в себе: она в себе не несет никакой силы,
прибавим - никакой лжи; первая ложь и всякая сила почила
в первой семье, оставленной,- именно в отрицательных ее чертах,
быстром в ней исчезновении реального существа брака, при
сохранении его скорлупы и имени.
Счастливых семей, т. е. верных подлинно, в сердце,- еще
гораздо менее, чем думают. Буквально это есть/редчайшие исключения;
но они есть, и, присматриваясь там К здесь, сейчас
можно узнать такую семью. Это- оазис, заброшенное живое
зерно среди мертвой (в сущности) ткани брака; она никуда не
спешит, ни к кому не "собирается" и к себе никого не "ждет".
В ней есть какой-то свой собственный свет, тепло, поэзия. Часто
это бывают молчаливые семьи, т. е. все шумливое или, по
крайней мере, все суетливое исключено из них: их члены "копаются"
друг около друга, т. е. заняты каждый своим делом, но
"около" друг друга, непременно в физическом почти касании.
Сбиты в "кучку"; и свет, и теплота здесь, бесспорно, "животного",
т. е. "живого", характера: это даже заметно по неубранности,
всегдашнему отсутствию "парадности" в таких "животнотеплых"
семьях. Долго и внимательно изучая их психический
склад, всегда можно заметить, что - опять в инстинктах ли,
догадках или в какой-то теплой атмосфере дыхания - но у них
"религиозность" и "святость" брака продвинута несколько дальше,
чем обыкновенно, и несколько вглубь, т. е. хотя чуть-чуть, но
у них значение брака отошло от исключительно и строго номиналистического
его понимания, продвинулось в глубь самого предмета.
Например, у них заметно религиозное чувство детей -
религиозное чувство самого рождения. Это сказывается в записочке,
извещающей о "прибавлении семейства", в способе приглашения
на "крестины", неуловимо - но скажется какой-то
торжественностью во всем этом, вовсе отсутствующей в пассивных
семьях, где рождение почти также скрывается, оно составляет
такую же "неловкость", как и венчание. Мы нашли узел
разграничения: пассивные семьи как-то стыдятся реально-"живо184
дого" в браке, активные как-то сорадуются ему и почти выпячи1ают
его наружу. За этим все остальное в тех и других - общее.
Если мы обратим на это "выпячивание" в себе животной
Ертороны внимание, мы наблюдаем, что в активных семьях, "жиГБОТНЫХ",
есть чувство серьезности, если не религиозности, раз|;Лившееся
на самый ритм брака, его реальное и длительное существо.
Момент венчания - забыт; подробности ухаживания -
1 тоже; ясно, что брак держится самым ритмом своим, тем стран|
ным и, бесспорно, даже для наблюдения заметным "поднятием
1 духа" семьи при всяком, напр., новом рождении- пусть это
^связано с набегающими на лоб морщинами от забот, труда, от
К страха, что семья уже становится "обременительна", "непосиль|'на"
для единственного часто работника. Не забуду окрика на
|^ кондуктора одной "чуйки", впавшей в "вагон" конки (в Петербур|*ге).
Кондуктор рано дернул конку, когда "чуйка" не успел еще
'вскочить, и больно зашиб ему почему-то палец: осматривая
и пожимая палец, он закричал ему как-то жестоко-несносно: "Вы
мою семью не будете кормить, когда меня изувечите!". Ясно, что
боль и даже возможное увечье в самую секунду боли почувстК;
вовались как только задержка или помеха ритму семьи, здоровью
жены, новым и новым рождениям. Вот "отец"-кормилец",-
прототип и идеал вообще отца.
Великий дефект решительно всего нашего миросозерцания
| лежит в расторжении и отнесении на противоположные полюсы
" кажущегося "идеального" и кажущегося же "животного". Оно
стало "общим местом" наших суждений; начавшись религией,
'овладев философией (особенно с Декарта, по коему животное
есть "автомат механический"), оно подчинило себе и практику
будней нашего бытия. Это расторжение не только губит животное
в нас, т. е. "живое" и самую "жизнь", изъяв из нее
["идеал", "свет", "просвещение", но и обратно: оно внесло без[
жизненность в наши предполагаемые "идеи", бессочность, бескровность.
И даже больше: это ввело подлог в наш "идеальный
мир", заменив в нем кровные мысли фикциями, "в которых
не было бы ничего земного и грязного",- и нет в них ничего,
кроме лукавого обмана и нас, поддающихся на этот обман,
^обольщаемых его "чистотой". Мы поклоняемся, пустоте; в то
же время не поклоняемая более жизнь, естественно, сперва
мутнеет, потом дегенерирует, "обратно развивается", становясь
К "рудиментарным привеском" высоких фикций нашего бытия.
| Но тайный нерв этого расторжения, для коего нет никаких
| оснований в Библии, которое отвергается великим и потря|,сающим
словом евангелиста: "Слово - плоть бысть и вселися
1/в ны",- этот нерв все-таки лежит в катехизических частях
^христианства, через внесение в них vovq пощ-стси; Аристотеля -
'"творческого разума", с которым они и отождествили существо
Божие, изъяв и противопоставив этому существу "плоть", вопреки
глаголу "яслей", "Вифлеема", "стад животных", окруживших
рождение Спасителя, и поклонившихся Ему "волхвов"
"с Востока". Бесспорно, что в существо христианства ("во-площается")
входит именно просветление пола и полового; что
тайна - почему Слово предвечное не сошло на землю "по
радуге" или не "слилось" с логическим сознанием какого-нибудь
раввина, но избрало "материнские" до этого пути, в их подробностях
и частностях,- очевидно, это содержит в себе такое
освящение начал "материнства" и "семьи", о коем лишь смутно
гадали многодумные "волхвы", не смея надеяться,- и в Вифлеем
они притекли "поклониться" исполнению своих дум (см. у Геродота
о Халдее и Египте). Вот евангельская часть освящения
"брака", в его реальном существе, не только не противоречащая
положительному ветхозаветному учению о поле, но и раздвигающая
его до небесных черт. Но, мы говорим, "Разум" Аристотеля
все это рано вытеснил; и именно вифлеемская часть
Евангелия не получила себе катехизиса. Вопреки объявлению:
"Слово - плоть бысть", мы разорвали "плоть" и "слово"
в себе и у себя и отнесли их на противоположные полюсы.
Тотчас, как это совершилось, брак свелся к номинализму и семья
- к фикции; без света религии в таинственных "завязях"
бытия своего человек неудержимо стал загнивать в них, и "европейская"
цивилизация, именно и только "европейская", неудержимо
расплывается из "пассивного" брака просто в проституцию.
Нет огня, нет таинственного и жгучего огня, стягивающего
человека в "брак", - это так очевидно, и это
очевидно только в Европе, с ее начинающимся "вырождением"!
Мы извнутри похолодели, залив внутри себя святой очаг Весты
и на месте священных ему жертвоприношений устроив своз
нечистот. Вот узел европейской цивилизации, наших философских
дефектов, и скорбей нашего дня - включительно до "съезда
сифилидологов", недавно бывшего и связь коего с самыми
фундаментами нашей цивилизации почему-то никому не пришла
на ум. Но где же исцеление от этих скорбей?
В восстановлении "ветхой деньми" мысли брака. Мы отметили,
что у девушек есть целомудрие, потому что есть уважение к полу
и "тяжелодумность" в его ритме. Это уважение, существующее
только как инстинкт, т. е. непрочно и эмпирически, возведем
к абсолюту - и мы получим целомудрие и вместе живость брака,
которые мечтались лишь в немногих случаях и редкими идеалистами
человечества. Прольем религию в самый пол; ощущение высокого
и чистого, что уже сейчас мы соединяем с религиозными отношениями,
внесем это ощущение, в его незагрязненности и святости, в самый
пульс своего бытия, кажущуюся "животную" его часть — и мы
высветимся извнутри себя, религия брызнет из крови нашей, в сочных
и кровных ее чертах, взамен теперешнего религиозного номинализма
и индифферентизма. Мысль брака именно в этом: нигде не сказано -
"венчание есть таинство", да и само собой разумеется, что никакое
"слово-глаголание" не есть таинство, потому что оно "не" таинственно,
"не" мистично, потому что оно до глубины постижимо и до дна
рационально. "Таинством" назван "брак", т. е. самое прохождение
язни брачной, что открывается назавтра после венчания и окан[вается
с могилой; "таинственны", нерациональны, "мистичны"
Ьсчленения человека в семью, вчерашнего юноши - в завтрашнего
"отца" и "дитя", вчерашней девушки,- в "дитя" и "мать".
|от - тайна, вот - непостижимое, и вот - религия. Но, в общем,
'То ускользает от нас, и, стоя очень серьезно и торжественно
| церкви в секунду венчания, мы назавтра после него начинаем
...игры Вакха и Киприды,
."J продолжаем их 40-50 лет будто бы "в семье" и "брачно".
||Совершенная иллюзия: "венчание" есть таинство в лунном, завирСимом,
обусловленном смысле от падающих обратно на него
|.Яучей из "брака", как жизненного "счленения", которое уже имеет
Природу таинства в его оригинальном, необусловленном, солнечном
значении. И вся торжественность и серьезность настроения
Принадлежит 40-50 годам жизни, а не минуте венчания. Как
только мы об этом догадаемся, горячность и чистота минуты
|венчания разольется в пульс жизни, и так же невозможно станет
| "бегство" из семьи, нежелаемо - как редко случается или никог,да
не бывает бегство "из-под венца". "Венец" - у нас дома; это
^"ветхий деньми" венец, данный человеку при его созидании. Что
Этакое "жизнь"? "Творение" (шестидневное) окончилось, когда
^сотворенная последняя вещь понесла в себе "дыхание жизни"
1И стала "творческой", т. е. "суббота" мироздания перешла в "субботу"
брака, продолжающую мироздание и по сейчас -
По вечным, великим,
Железным законам,
|в коих от Адама и поднесь мы -
Круг жизни свершаем.
Вот брак в его всемирном и религиозном значении. Инстинкт не
эманывает девушек, и нам нужно вернуться к их инстинктам. Быть
оскорбленным "в лице" - менее, чем уничижиться в точках, для
,&оих, как "скверны", мы ищем "скверного помещения". Вот родник
Проституции, которая залила наш христианский "бесплотно-возвыдоенный"
и, в сущности, "возвышенно-фиктивный" мир. Вернемся же
Д; браку: "венец" - у нас в дому; и "венчание" в его торжественноЗэелигиозном
значении настает в каждую "субботу" семейного ритма.
;Mbi понимаем, мы догадываемся, что при этом воззрении, раз оно
Юрелилось на ощущение, семья не может похолодеть, "утомить"
1 потоке лет, как она не похолодеет через шесть дней в седьмой после
"енчания. "Муж" - "жена" религиозно ощущают себя в ритме
?членения своего: бегущие года и наступающая старость уже так
йало значительны при этом становятся, что не могут пошатнуть
чувства, как они пошатывают всегда действительно "животные"
|. ':-
| , Игры Вакха и Киприды
1-Й "физиологию", под углом которой нами единственно усвоен
"брак". В самом деле, мы все в нем перепутали и смешали:
слово-глаголание, "венчание" есть "таинство" и "религия", но
почему-то сейчас после него начинающееся есть "животное",
"грязь", "нечистота", "физиология". Нам даже не придет на ум,
для чего позвана церковь и почему, позванная, она пошла и предстоит
"физиологии". Все перепуталось у нас, потому что все
забыто. Напротив, что венчание есть таинство в лунных лучах,
а "жизнь", "40 лет" есть таинство же в солнечных лучах - из этого
объясняется, почему церковь и позвана, и почему она "пошла",
"предстоит". Религиозность счленений родит религиозность и расчленений.
Почему дети должны "почитать" родителей? Как-то
особенно почитать, религиозно, а не "благодарить" только за
квартиру и стол? Все это непонятно с физиологической точки
зрения, как и с точки зрения "поэзии",
Игр Вакха и Киприды,
и начинает быть понятно, как только "венец брака" из церкви
вносится в дом и высвечивает его, каждую хижину всяких убогих, но
любящих людей церковным светом. Дети суть религиозные существа
и находятся в религиозной связи с родителями по религиозности их
рождения. Разбежавшиеся слова одной молитвы, связи которых мы
не понимаем. Но лишь в этой связи они постигаются, т. е. постигается
существо "ребенка"; связь "неразрываемая" мужа и жены; любовь,
которая обещается и должна течь "до гроба", не пошатываемая
"болезнью", "старостью". Все это в чертах своей требуемой вечности
и требуемой чистоты суть религия; но, значит, есть уже религия, ритм
пола, о чем, однако, мы имеем лишь сбивающиеся представления -
и вина этой сбивчивости лежит в номинализме брака.
Книжка г-жи Лухмановой, исполненная глубокой и прекрасной
тревоги о женщинах, о детях (см. некоторые главы о бесприютных
детях, приютах), дала нам повод напомнить, где узел этих
тревог. С великими надеждами на будущее мы смотрим на
женщину, мужчина так погрузился в свои "гражданские скорби",
что ему "некогда" и подумать, что такое его "я" и "где" оно.
Женщина - сосредоточеннее; правда, сейчас и она мятется, "перебегает
холодный двор", кутаясь в "платочек" или в "плед". Но,
по особенностям ли организации своей или своей судьбы, она -
существо "об одной думке". "Отечество" для мужчины - это
секунда, и он мог принять ее за "удовольствие"; для женщины ее
"материнство" есть процесс, и такой сложности и труда, что его
невозможно было смешать с "удовольствием", Культура наша,
цивилизация, подчинясь мужским инстинктам, пошла по уклону
специфически мужских путей - высокого развития "гражданства",
воспитания "ума", с забвением и пренебрежением, как незначащего
или низкого "удовольствия", всего полового, т. е. самых
родников, источников семьи, нового и нового рождения. Все это
умалилось, сморщилось; все это, прежде всего, не обдумано. Мы
можем представить себе, наоборот, целую культуру пола. Те
глубины проницания и внимания, которые мы сейчас отдаем
...петличкам, выпушкам...
горые весело разбежались по всем швам нашей цивилизации,
эствуя, что под ними - фундамент, за них - время, "о них
цествует и движется эпоха",- эту силу внимания и забот мы
эжем положить на пол и половое. Мы культивируем ум; мы
Йкже можем культивировать пол; возьмем ли мы школу,
10зьмем ли мы устроение воинской повинности, да и весь строй
Вашей цивилизации, односторонне мужской, т. е. неуравновешен1рй,-
мы увидим, что жизнь пола везде пренебрежена, что она
Игде не была принята во внимание, просто - о ней не было
опроса, она не была замечена, как именно "незначащее удоволь3-вие",
естественно сторонящееся перед "серьезной задачей"
;вздуть соседа" и "отнять у него Эльзас-Лотарингию". Как мы
ЗКе заметили, все европейские народы или вырождаются, или
!^чинают вырождаться, и в то время как внутри их совершается
тот процесс под односторонностью "мужских" интересов, они
охватывают или усиливаются захватить кусок земли у соседа.
Сусок "земли"... Скоро европейским народам надо будет так
дало земли, как мало ее нужно для гроба; и, кажется, именно
(этот-то момент они особенно будут пылать желанием "овладеть-всей
землей", провести до края ее свои "легионы" и "знамеа".
С "землей" вообще потеряна их связь, и она потеряна
"материнстве". С высоких культурных точек зрения "земля"
чувство "земли" есть именно материнское чрево и чувство
гого чрева: так глубоко они связаны, почти сливаются. Земля -
кормилица", как "кормилица" и мать. Но мать - это "Ева",
|(жизнь"; "высокая жена", "Сар-ра", в противоположность "Саie",
"госпоже";^ каковое переименование было отмечено Богом
миг заключения завета с человеком.
Вот где открывается перед женщиной великая задача. Это -
адача переработать нашу цивилизацию, приблизить ее к своему
ипу; овлажнить сухие ее черты влажностью материнства и крат/к"
"деловитость" - негой и поэзией дитяти, так и хочется
збавить - его безгрешностью и святостью. В самом деле, эта
1дача не только культурная, но и религиозная: через "материнсэе
чрево", эту таинственную "землю" бытия нашего, может
родиться религия "ощущений", взамен религии "сознания", коэрую
одну мы имеем в своем богословском номинализме, в попюняемом
vouc; noiri-ciKoc; Аристотеля. Кто жеяе наблюдал, что,
Ьоднимаясь из "девушки" в "жену", всякая женщина почему|о
и как-то, но становится религиознее; что "роженица" после
еликого труда и страдания высвечивает какой-то явно новой,
Вятой влагой теперь лучащихся глаз; но вот - она поднялась и,
ще слабая, шатаясь, зажигает лампаду около колыбели младенд,
иногда зажигает ее впервые в жизни. Все это - инстинкты,
: тем они драгоценны, что тут нет обдуманного и намеренного;
то - религия, и скорее хоронящаяся, стыдливо затаивающаяся.
1знутри поднимающаяся вера; внутреннее, из "чрева" идущее,
разогревание человека; возжигание вновь в нем очага Весты.
Задача женщины, объединив эти инстинкты, догадавшись об
общем их смысле, и состоит в том, чтобы стать жрицей
(священной, госпожой, Саррой) любви взамен ее "проходимки".
Тут все принадлежит тайному и молчаливому ощущению:
тенденция к серьезности, которая уже есть у целомудренных
девушек, и может сгуститься до высоты и порыва молитвы. Мы
постигаем без труда, что "свято" зачинаемое, без загнивания
в узелке бытия, и примет в природу свою начало святости,
совершенно противоположную той, какую получает младенец,
зачатый среди
...игр Вакха и Киприды.
Ибо если мудро-проницательное словцо наших простолюдинов
о человеке, что он "каков в колыбельку - таков и в могилку",
то, собственно, настоящая мудрость этого выражения
читается так: "Как зачинается человек - так в этом направлении
до могилы и продолжается". Ибо секунда его зачатия - естественное
построение ноуменального плана его души или по закону
"греха", и тогда "в смерть" (моральную, но частью и физическую),
или "в молитве" - и тогда, конечно, "в жизнь". Тут -
и никогда еще, еще нигде - хоть на секунду, но соединяются
"пуповиной" земля и таинственное, не астрономическое, небо:
ибо огонек новой, тут зажигаемой жизни - "не
...Поділитися у соцмережах
