Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...от сего мира", он
"в стихии" ниспадает, но сам вовсе не из "стихии", а откудато
и тоже не от астрономических "звездочек", от каких-то
лилейных частей мира. "Бог взял семена из миров иных и насадил
сад свой, оттого и начала жизни постигнуть нельзя; но все,
что живет, живет ощущением касания своего таинственным
мирам иным". Удивительно, что, сказав устами старца Зосимы
эти многодумные слова, Достоевский не догадался продвинуться
немного вперед и указать топографию и хронологию этих
"касаний", как и другой поэт, написавший совершенно тождественные
слова:
Он душу младую в объятиях нес...
- и не догадался, как близок и прост факт, ноуменальное
значение коего он инстинктивно выразил. Великие инстинкты,
тем более драгоценные, что они непреднамеренны и даже вовсе
без догадки, к чему относятся. Но мы. видя лучащуюся мать,
и как она зажигает около колыбели лампаду, легко догадываемся,
где, в чем и как человек касается "мирам иным" и слушает
Звук песни святой,
Без слов - но живой.
Читатель видит, что мы вовсе не "наобум" заговорили, и не
"воспользовавшись случаем", но сообразив дальние и вековечные
инстинкты человечества, мириады подробностей, которые все
падают в одну точку. Теперь мы лишь довершаем эти думы,
190
."лняем инстинкты, удаляя "брашна и пития" из таинственсекунды
ноуменальных касаний и требуя, как окружения,
,, нее молитвы, религии. Собственно, это уже и есть религия,
I пока - инстинктов, и для этих инстинктов нужна бы целая
ьтура. Мы указали на одну подробность - отнесение начала
ка к состоянию невинности; вообще направление культуры,
пока индивидуальных усилий, все должно быть направлено
удалению отрицательных ингредиентов из положительнейше|
акта - "волчица", "терний", "смрада", "гари" и, в последрм
анализе, "греха" и "смерти". Он должен быть центром
|обенно светлого и безгрешного настроения; замечательно, что
? сюда есть уже тенденция инстинктов: смятение, страх, отращение
и вообще все, что "в смерть", как-то гонит от себя,
Годвигает, как не совмещающийся с собой таинственный акт.
|'о и этот тайный инстинкт нужно возвести к апофеозу, т. е.
ужен некоторый лучащийся нимб настроения, выход из гнева,
|висти, уныния, вход в кротость и "примиренность со всем
Иром", чтобы в это светлое пятно и ниспал "огонь" новой
ЕИЗНИ, которая или будет мучить людей 40-70 лет, или их
искать и им пособлять, войдет в бытие общечеловеческое отавой
или лекарством. Замечательно, что опрос брачующихся
|) секунду венчания о "любви" и "непринужденности" уже вклюает,
отдаленно и косвенно, эту мысль; т. е. так как брак, по
ашему определению, течет 40-50 лет со всей тяжестью и чиготой
в каждом его ритме секунды венчания, то "любовь"
"непринужденность", возведенные к апофеозу, и образуют
ветлый нимб, о коем мы говорим. "Потому и рождаемое свяо"...
будет "в свете". Мы только договариваем всеобщие интинкты
- возвращаем номинализм к реализму; кстати, ведь
Ьещь", "дело", вызвала все непонятные теперь nomina, коими
|кружено "таинство" брака, т. е. в "вещи", "деле", лежит уже
|ущество и мысль всех этих nomina. Но все это сейчас забыто,
рюхоронено под мусором веков, под щебнем разрушенных цивиризаций
- и так глубоко, что именно в нимб положительней(Ьей
секунды человеческого бытия какой-то демон увлек нас
Йнести мысленно "жало смерти", "дух отрицания", и, естественно,
"жалимые" им - мы умираем, "вымираем" ("проституция",
съезд сифилидологов", "пассивная", разваливающаяся семья).
1азад, и как можно скорей назад из этого искусно прикинувцегося
демонизма!
"Жрица любви", "владычица жизни", носительница "посевов"
стории, конечно,- всегда "casta", "diva", т. е. черты особой
епорочности и религиозной торжественности ей особенно прису"и.
Вот секрет тоже инстинкта, с коим г-жа Лухманова потянуась
от "мордочек" к "лицам". Мы говорим, что довершаем
семирные инстинкты, ибо то, над чем злобно смеется автор
казываемой нами книжки,- все, кому дорого существо человееское,
втайне орошают слезами ("Плоды просвещения", "Крей;ерова
соната"): кто же из нас не плачет о потере "религиозно
чувствующей себя" матери", "религиозно себя сознающей" жены
"религиозно воспитываемой в материнство" дочери-подростке
"коЙ?6 что в на^ и окол0 нас ^РДО^а не "лица^Но
"корень вещей" глубже зарыт, чем догадываются: хоть чуть-чуть
мы его даем прозреть; хоть в кой-ком западет наша мысль'
И кой-кто поправит "листок" на засыхающем "древе жизни"'
Здесь "дело культуры" возможно, ибо оно не требует "громов"
LS^ эт0 - тaинoтвoPT жизни, и оно ^оже? К
"° и затаеннои Религией, остаться внутренней "молитвой"
и теплотой, без наблюдаемых знаков.
НЕЧТО ИЗ СЕДОЙ ДРЕВНОСТИ
...И вселит Бог Иафета в шатры Симоны.
' Бытия
Существует предвечное "отечество"; есть вечное "материнст?".
Что такое Библия? Книга "отчеств". "Бог Авраама, Бог
1саака, Бог Иакова" - вот формула Израиля, пронесенная без
Бремен в блужданиях между Мемфисом, Ханааном, Сионом,
|авилоном, Парижем, Вильйою: т. е. Бог Авраама, "родившего"
1саака, Исаака, "рожденного" от Авраама и "родившего" Иакоt;
Иакова, "родившегося" от них. Но и помимо этого: с самых
е первых глав и до очень поздних Библия местами переходит
рямо в исчисление рождений, в необозримую генеалогию, ветцение
и ветвление человека. Это какой-то словесный "дуб Мамвнйский",
так и хочется поправить - "дуброва" Мамврийская,
{шумящий в ней священный ветер. Индивидуум всегда в ней взят
точке счленения с "суком", на котором сидит; и вся полнота
Нимания остановлена на точке тех новых, возможных "счленеий",
где от него выбежал или мог бы выбежать свежий лист. Мы
оворим о том, как Библия высвечивает не в том или ином
иечении, но в колорите и мелодии необозримых святых страниц.
|о вот и из среды "речений" одно-два ярких:
Иеффай возвращается победителем; в радости он дает обет
освятить Богу "во всесожжение" то, что выйдет первое ему
дома. Он предполагал корову, барана; но выходит дочь -
инственная. Какой ужас; но обещание перед Богом есть уже
по, и вот дочь утешает отца: "Отец мой, ты отверз уста
еред Господом и делай то, что произнесли уста твои. Но
Олько сперва отпусти меня на два месяца: я пойду, взойду
а горы и оплачу девство мое с подругами моими". Все далее
Цюисходит соответственно обету. Казалось бы, какая тема
я размышлений, скорби, недоумения летописца, но он впивает
только одну строку: "Так она и не познала мужа"
нига Судей, глава II, стр. 39).
Это - вечная забота Израиля, и Библию также можно на&ть
книгой "познаний" в этом особенном смысле, как и книгой
тчеств". Вот еще одна запись: война с филистимлянами; войска
рейские разбиты; взят в плен и увезен ковчег завета; убиты
рни и Финеес, дурные сыновья первосвященника Илии; и, нако^ц,
сам первосвященник, получив .известие, упал навзничь
^умер. Казалось, весь Израиль разорен, как племя, как государво,
как "святилище",- что же записывает летописец? "Невестже
первосвященника была беременна и уже перед родами.
В. В. Розанов
И когда дошло до нее известие, то упала она на колени и родила,
ибо приступили к ней боли ее. И когда умирала она, стоявшие
при ней женщины говорили ей: не бойся, ты родила сына. Но она
не отвечала и не обращала внимания" (т. е. была мертва) ("Первая
книга царств", глава 4, ст. 20).
Вот окружение "ковчега завета". Его нет давно; от храма
Иерусалимского осталась одна "стена плача"; но "плоть" израильская
не только живет, но и решительно не угасает, не
тускнеет, и именно в плотском своем свете. 4000 лет - и никакой
жизненной усталости; ни тени пессимизма: и до сих пор какойнибудь
"Хаим из Вильны", бредя домой с удачной^Или неудачной
покупки и увидев свет в ркне хотя бы "язычника", останавливается
и произносит: "Благословен Бог, сотворивший свет".
Этого обычая нельзя навязать: он так подробен, за исполнением
его так трудно проследить, что, без сомнения, давно бы исчез,
если бы не был каким-то внутренним порывом этой не угасающей
в истории плоти.
Для историков, европейских, Израиль и до сих пор составляет
загадку; до чего далека эта загадка от разрешения, можно судить
по одному замечанию, содержащемуся в "Объяснениях на книгу
Бытия" покойного митрополита Филарета Московского. Дело
идет об обрезании, этой странной детской операции, которая и до
сих пор сохранена непоколебленной у евреев. Присматриваясь
к "высвечиванию" Библии, без труда можно заметить, что забота
и страх обрезания господствует в ней над вниманием к пророкам
и послушанием Моисею, над Сионом и самой целостью "12
колен" (из них одно, Вениаминово, однажды едва не было истреблено);
что все это, вся 4000-летняя "река Израиля" и вытекла
из маленького родничка этой странной операции. Но замечательно,
что митрополиту Филарету уже она представлялась с чисто
анатомической только стороны, . как гигиеническая
профилактика: "К учреждению обрезания следует полагать две
причины: одна образовательная и другая преобразовательная,
или пророческая. Первой причиной можно считать: предупреждение
некоторых болезней, чистота тела, приличная священному
народу, приготовление к обильному чадорождению; в сем последнем
смысле изъяснял обрезание Филон (еврей из Александрии
и вместе философ платонических тенденций, один из великих,
если не самый великий авторитет юдаизма). Пророческое же, или
преобразовательное, значение его выступает лишь по воплощении
Бога-Слова". Это больше чем непонимание; это - отрицание.
"Ветхого завета не было", или "он не содержал в себе
ничего" - вот смысл приведенных слов; судя по ссылке на
Филона, впрочем, уже к началу нашей эры смысл обрезания был
совершенно темен самим евреям, и оно держалось и удерживается
лишь косным упорством раввината. Между тем в Библии есть
одно указание на смысл операции: это восклицание Сепфоры,
жены Моисея. Важно здесь все окружение обстоятельств, и мы
приведем 5-6 строк. Моисей,~только что выслушав Божие наста194
пение около Хорива, возвращается в Египет, откуда бежал было
изведения из рабства. своего народа. Значит^ совершилось
псое решение, не в нем, но о нем и об Израиле; в хлопотах
д Сепфора на время отложила совершение "профилактически
операции", и вот прислушаемся к тонам как бы далекого
^зловещего переката громов: "И случилось дорогою на ночлеге,
^о встретил его (Моисея) Господь и хотел умертвить его. Тогда
Сепфора, взявши каменный нож, обрезала крайнюю плоть сына
("оего и, бросивши к ногам его, сказала: ты жених крови у меня.
I отошел от него Господь. Тогда сказала она: жених крови по
Срезанию" (Исход, глава 4, стр. 24-26). Итак, один необрезандй
малютка едва не произвел поворота в решенной уже судьбе
яого племени. "Если же кто не обрежет крайнюю плоть
ою - истребится душа того из народа",- сказал Бог Аврааму
ри заключении самого завета. Итак, "завет" - был: его мысль
менно в "обрезании". Собственно, все "обетования" о "наследии
емли Ханаанской", о "размножении, как песок морской", лишь
эилагаются к иному и главному, сокровенному содержанию
эрезания: это-земная сторона, нужная и понятная Аврааму,
сгоняющая его к заключению "завета" и, собственно, лишь
Повторяющая его же тягучие мечты. Это - награда. И есть то, за
то ^награда,- самая "вещь" обрезания, скользящий по крайней
эюти нож; но это есть не земная его сторона, о которой никогда
: ничего Израилю не было сказано, как, очевидно, и не нуждаэщемуся
в этом знании. "Ханаан", "песок морской" - "бе"
.человеку; "крайняя плоть" - "бе" к Богу.
Скользящий по ней нож есть жест, обряд, процесс полового
Ьбручения, после коего "жених крови" обязан в верности - "не
клоняться к богам иным" и в точке и не через точку обрезания.
Обрезанный" есть "обещанный", "связанный в завете"; и по
эчке наложения печати мы не можем сомневаться, что расЕ"ытие
завета, исполнение обещания наступает в браке: от этого
.Египте ', где также было обрезание, оно совершалось сейчас
Вред браком, на 17-м году. Замечательны подробности обрезаВя:
в нем, собственно, продольно разрезается кольцо (т. е. пере5ается),
раздваивается, распаивается одно - в два более тонs
кольца, из коих одно, "край обрезания", носится человеком,
сится почти от рождения до могилы, как "память" и "залог
,эности"; а старое кольцо отбрасывается куда-то в сторону,
испуганно кому-то выбрасывается". "И отошел Господь" - как
; насыщенный, удовлетворенный. "Завет" - конечно, с Богом;
"заветоисполнение", судя по точке печати,- конечно, только
' Его следы найдены на мумиях. Есть в науке попытка провести мысль, что
рейское" и "египетское" обрезание не имели ничего общего; варианты взгляЦ,
вероятно, были, но в общей фундаментальной мысли нельзя сомневаться,
(К по словам, с которыми евреи, не обрезанные еще во время странствования по
ртыне, обратились к Иисусу Навину, прося их обрезать: "Сними с нас поношеjf
египетское", т. е. возможность "укора", "насмешки" над нами, - очевидно,
|"'яочве одинакового понимания. Об обрезании у египтян и его времени см.
лх греческих писателей.
в браке, т. е. в браке из "обещания" завет переходит в исполнение,
"слово" обручения - в дело мужа, без перемены собственно
связанных полукольцами. Отсюда - подробность: кто не может
быть мужем, вовсе не может быть израильтянином: "Скопец или
полускопец в сонм Господен да не входит" (закон Моисея).
Таким образом, все "12 колен" суть" "сонм Господен", нослитый
кольцом обрезания, и, следовательно, "сонм брачный",
"брачущийся"; и именно в точке обрезания, в месте приложения
таинственной печати, он становится, если позволительно так
выразиться, "сонмствующим Господу". Сейчас тогда объяснятся
странные переименования, и именно в миг завета или при его
подтверждении: "Отныне ты будешь называться не Аврам
(= Господин), но Авра-ам (="отец множества"), и жена твоя не
Сара (= "госпожа"), но Сарра (= "высокая жена"); "ты не Иаков,
но Израиль" (= "боровшийся с Богом"). Мысль этих переименований
в необозримых повторениях разъясняется в символике
обрезанцев-египтян. Не "Аврам" ты более; и ты не Сара; для
Меня - ты только Авраам, и она Сарра; мое видение лежит на
этом втором, но, собственно, главном в вас лице. Отрицание
и утверждение, здесь слитые, выражены в вечном отрицании
в египетских изображениях собственно "лица" в человеке, его
"головы", на место которой приставляется что-нибудь, какаянибудь
чужая голова, взятая с которого-нибудь животного; "животная"
голова - при сохранении и даже богатой разработке
собственно человеческого тела, при удержании и даже богатом
выявлении Авра-ама, Сар-ры. Все читаемые в Библии переименования,
раздвоения человека с отвержением в нем одного лица
и укреплением второго - лица плодоношения, безмолвно все это
сказано до сих пор неразгаданной особенностью художеств в дельте
Нила, "священных" художеств. Там и здесь раскрыто лицо
завета: то, которое поглотило обетования и ответно за них
поклялось в верности, приняв кровавую печать, связав свободу.
Что такое ритм брака? Каждое биение его пульса так кратко,
стеснено во времени, что мы можем что-нибудь рассмотреть
здесь лишь через фотосферу окружающих явлений. Это - семья;
и там - ее родник; секунда, где она выникает из небытия.
Семья - ближайшее и самое дорогое для нас отечество; пространственно-
это место самых горячих связей; духовно - это
место совершенного идеализма, живого, лучащегося. Но в узле
этих лучей- неразглядываемое, темное пятно таинственных
"прилеплений". В них еще вчера "Аврам", "гражданин", "философ"
- разлагается в "отца" и "дитя", вырастает в "отца множества"
(Авраам); вчера девушка- сегодня разлагается в "дитя"
и "мать". Построение земного человека, начнется оно после
этого или нет,- уже составит другую, более внешнюю и, очевидно,
менее важную, зависимую и обусловленную сторону; замечательно,
что тяжесть секунды лежит в чисто внутренней, субъективной
стороне саморазложения, и вовсе не в осязательной его
стороне. Но обратим внимание на фотосферу. Семья есть, конеч196
"животный" союз, точка "животных" счленений мужа и жены
^расчленений двух в "животное" же множество (дети). ПоЭИтельно,
что, при бесспорно "животном" существе, семья
[еет бесспорно же мистическое, религиозное существо. Именно,
пеняясь и расчленяясь, она померкает в лице, "Авраме", но
|это же время мистическое "дыхание" пронизывает ее и она
|ляется каким-то многоглавым Авраамом, "многоочитым",
рйполненным внутренних очей" животным. Сплетение "живо|l0ro"
и "религиозного" в ней поразительно, очевидно. Какая
|йрбь матери о болящем ребенке! ревнивое охранение мужем
^загрязненности дома; невольное требование от детей особой,
Йлигиозной почтительности. Это - начинающаяся религия, это,
Яевидно, религиозный союз, т. е. уже религиозная связь,-
"все из неразглядываемого, темного пятнышка ."счленений".
Йалейшее загрязнение этого пятнышка раскалывает до глубины
^мью; дети более не нужны и брошены; кинута жена, или
гавлен муж. Здесь полегла такая сила утверждений, которая
выносит внесения в себя никакого отрицания, ни соринки.
,к часто жена, узнав об измене мужа, ищет могилы; как
это, с кровавыми слезами, муж губит даже предполагаемо
Вменившую (Дездемона). В "чем" изменившую? - какой, каялось
бы, "вздор". Вспомним глубокую тоску Пушкина при
Опытках загрязнить его домашнюю жизнь; обратим еще вниЙние,
что у нашего духовенства, которое очень мало занято
бмантической стороной брака и имеет серьезный и положи^ьный
взгляд на плотское соединение, семейный и вообще
?дственный уклад отличается часто поразительной, трогательй
нежностью и теплотой. В любопытном возражении архиеп.
Иканора на "Крейцерову сонату" приведено наблюдение, бес:брно
несочиненное: что в очень счастливых случаях супруги
^внешним обликом сближаются друг с другом, начинают
входить лицом один на другого. Тяжесть брака вся лежит
'^го "животном" ритме: тут он таинствен, мистичен; отсюда
) теплота, свет; но если мы сравним добрачные пушкинские
Игры Вакха и Киприды...
го же послебрачной серьезностью, когда он запел:
Отцы пустынники и жены непорочны...
? мы будем поражены разностью психического воздействия оди
тех же физиологических пульсации. Мы здесь не должны
его преувеличивать и ничего уменьшать; должны быть безмевнимательны,
ибо кружимся около глубочайшей тайны бычеловеческого.
Пушкин еще легкомысленно становится муI,
не предугадывая духовных последствий; он совершенно
шгиозен; вся перемена, какую мы вправе против прежнего
полагать у него, заключается в иной точке зрения, в ином
?лее сосредоточенном ощущении в "прилеплениях" - и невою,
еще легкомысленный вчера, он сегодня становится задум197
чивее, завтра начинает искать новых книг и совершенно противоположных
прежним впечатлений: Пушкин "возрождается" -
как и отметил это в чудном стихотворении - и возрождающая
сила лежит ъ сосредоточенно-тяжелом, внимательно заботливом
отношении, однако, к совершенно и бесспорно плотской пульсации.
Угол зрения у него меняется; и гораздо раньше, чем
рождается у него ребенок и начинается полная семья, мы видим
его уже другим. Лермонтов, который постоянно сосредоточен на
этих таинственных "мгновениях" и вся его поэзия есть только
преобразование их почти до размеров целой вселенной,- постоянно
и неразрушаемо, неотвлекаемо серьезен:
Дам тебе я на дорогу
Образок святой;
Ты его, моляся Богу,
Ставь перед собой,
Да кидаясь в бой опасный,
Помни мать свою...
Это - открытие в нем "отечества"; конечно - это "отец" поет,
"отец множества" по Божьему переименованию Авраама, распустившийся
до неги матери, до "слияния с ее лицом", по определению
архиепископа Никанора. Мы хотим сказать, что в "секундах"
брачных, которые всегда дают или имеют силу дать дитя,
есть, кроме этого, мистически-духовный свет, который при сосредоточенности
на них ума или воображения подчиняет себе эти
способности и преобразует их'глубоко, до неузнаваемости, до
противоположности с прежним: именно они разливают какое-то
"ветхое деньми" отчество, "древнее" материнство на теоретическую
часть духа. Это как с матерями физиологически случается,
что у них "молоко -бросается в голову": так свет "отчества"
в миги таинственных разложений "ударяет в голову", и человек,
вчера певший об
Играх Вакха и Киприды,
завтра начинает петь
Отцы пустынники...
Девушка, вчера исполненная романтизма, завтра, став "высокой
женой",- серьезнеет; 'это так для наблюдателя заметно, что
лишь от самого поверхностного ума скроется; в "Крейцеровой
сонате" есть прекрасное замечание, что через неделю после венчания
Позднышев увидел жену задумавшейся и, подойдя, хотел
опять начать "играть" с ней, но, отведя его руку, она горько
зарыдала. Смысл "Крейцеровой сонаты" всё-таки и до сих пор_не
раскутан; вполне удивительно и ошибочно, что его не захотел
раскрыть сам автор, по-видимому "сконфузившись дела". Тайна
в том, что половые "миги" при целомудренном и религиозном их
ощущении, открывая и в нас, "подобии и образе", предвечное
отчество и предвечное материнство, вполне ставят нас на высоту
человека; и нет книг, бесед, нет вообще способов познания и чув198
1, которые так -реально и могущественно, обливая этими
двечными чертами второе, "логическое" в нас лицо, просвети
бы его и углубляли. Позднышева зарыдала, ибо она обулась
в целомудренных девичьих предчувствиях; в ней зарыа
"высокая жена" (Сар-ра), которая вдруг почувствовала, что
|йужу ничего не понятно в браке; что для него в нем все -
Игры Вакха и Киприды...
-i
жогда, никогда он ее не сделает праведной израильтянкой. Но
пора перейти от этой минутной иллюстрации к Израилю.
Грустная и святая мгла его, это "облако днем и как бы огнь
!чью", есть свет и мгла вечных сочленений под религиозным
дом зрения, пролитом на них в "обрезании". "Таинство бра"
- которое для нас есть раз в жизни, и память его все
йдеет,- для израильтян есть таинство ритмических биений
Зраке; из коих каждое имеет всю силу первого и ту специфичесf
религиозную высоту, которую мы перенесли на слово о браке;
г. для них таинство есть ткань жизни, самое снование ткущего
вдка, через который -
По вечным, великим
Железным законам
Круг нашей жизри
Все мы свершаем (Гёте).
Позднышева, и всякая целомудренная девушка, всякий в целоУдрии
блюдущий себя муж (у Толстого - Левин; см. его волне[
и чувство покаяния перед браком) смутно это предчувствуют;
1ших "купцов", где все-таки есть много серьезного, на свадеб[
вечере невеста не танцует: она приуготовлена к таинству и не
жна рассеяться. Вообще инстинкты целомудрия все тянут
[а, на "высоту", и здесь... Здесь мы вдруг начинаем постигать
" семито-хамитический Восток.
"Географическая территория передней Азии есть родина всех
t монотеистических религий" - заучиваем мы в детстве, по
эникам географии; и это так любопытно, что и в зрелом
асте мы не устаем размышлять об этом, а наука пытается
шкнуть в это историческое в своем роде таинство. Сейчас
один пример - это Рафаэль: он жил в атеистическом
aissanc'e, когда религиозный скептицизм заплескивал даже
кий престол. Когда умер папа Николай V, в его комнатах не
га даже Евангелия: он собирал и умер, окруженный антиди
рукописями. Едва ли есть причины думать, и по крайней
^никаких биографических данных, чтобы Рафаэль имел иные
зрения; что же он рисовал?
Дам тебе я на дорогу
Образок святой...
чояые дитя и мать; почти отсутствие взрослых мужских
^, или, по крайней мере, не замечательные: дитя и околсг него
|Да еще другое, товарищески-играющее; иногда "завеса" ли199
ков, целый "воздух" ликов, но непременно детских, т. е. с материнской
влагой на глазах, едва проснувшихся к зрению мира.
Истинно "многоочитая" плоть. Если всмотреться в тайну его
живописи, без труда можно заметить, что она и сводится к этой
влаге чрева, еще не высохшей на веках, на щеках, на губках
детских ликов: она им сообщила ту святость, которую ясно
и бесспорно мы читаем у своего 11-13-месячного или двугодовалого
дитяти, если внимательно, часы не отрываясь, станем
смотреть на него; и материнские лица снова имеют у него то
невыразимое перед иной живописью преимущество, что, устремленные
на дитя, еще как будто продолжают чувствовать его
биение под сердцем. Вот его тема; причем он брал сюжеты
и пользовался ими со свободой, как Шекспир средневековыми
хрониками; во всяком случае бесспорно, что одинаковые сюжеты,
и перед всеми художниками посейчас остающиеся, не вызвали ни
у одного из них рисунка и колорита, одинакового с Рафаэлем,
который почти не хотел и не умел рисовать еще чего-нибудь,
кроме матери и дитяти. Итак, то специфическое, что есть в его
созданиях, течет, очевидно, не из сюжетов, не из тем вычитанных;
но из существа художника, струившегося единственной темой
материнства - "небесного" материнства, теперь-то уже мы
можем сказать, ссылаясь на колорит его картин. Нам все хочется
сказать, что "отчество" — "материнство" в точности'- не
стихийной природы: родник этого - не в "красной" глине,
образующей состав наших костей и мускулов. Что здесь, а следовательно,
и в субъективных разложениях в "отца" - "дитя", или
"дитя" - "мать", т. е. в самом ритме брака, человек выходит из
уз "красной глины", из подневольности "стихиям" и возвращается
к древним основаниям бытия своего, небесной своей родины;
и что-то "отческое" и вместе "ветхое деньми", касаясь "состава
бедра его",- производит в нем и содрогание, и сладкое ощущение,
и пук духовных и мистических преобразований^ которьш мы
отметили выше. Вот даже для нас, для размышляющего созерцания
- внутреннее и лишь приблизительное содержание мига, но
вернемся же к Востоку.
И для начала войдем в Скинию ковчега, в святилище, и рассмотрим
устроение в нем светильника. Вот как "раб Божий",
Моисей, передает в 25-й главе "Исхода" повеление устроить его:
"И сделай светильник из золота чистого; чеканный должен быть
он; стебель его, ветви его, чашечки его, яблоки его и цветы его
должны выходить из него; шесть ветвей .должны выходить из
него, три чашечки наподобие миндального цветка, с яблоком
и цветами, должны быть на одной ветви, и три чашечки наподобие
миндальног
...Поділитися у соцмережах
