Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...благой природы
Все, что дышит, радость пьет;
Все созданья, все народы
За собой она влечет...
Так говорит Шиллер, и, занятые нашим вопросом, мы входим
в глубины "тайной силы броженья", в "кубок жизни", "пламенеющий",
по определению поэта. Да - это пламя; но г. Меньшиков
и все с ним аргументирующие не заметили в Библии
одного многозначительного определения: "Аз есмь огнь поедающий"
(Второзаконие, гл. 4, ст. 24). Да, чтобы "клубить миры"
и рассеивать звезды, для исчисления которых недостаточна наша
нумерация, конечно, нужна не мутная водица, или даже не водица
кристально чистая, но именно, как и сказал о Себе Господь: "огнь
поедающий"; "Бог ревнующий" - прибавил Он почему-то тут
же. Но мы входим в "кубок жизни"; деревцо ушло в темную
могилку; перед нами - мать, завтрашняя мать, сегодня "имущая
162
"d .чреве", и снова мы припоминаем замечательное определение
Апостола: "чадорождением женщина спасается". Да - "спасает?я";
то есть "чадорождение" не есть черная тень, оттеняющая
ЙСвет и светы "воздержания", но оно есть некоторое положительное,
определенное благо; и, как указывают предикаты младенfUa,-
оно не только "благо", но, при святом на него воззрении,
i И свято. Удивительно, как много зависит от воззрения человека,
йот точек, на которые он становится, чтобы созерцать вещи: под
| каламбуром, ужимками, подмигиваниями и молитва становится
I; каламбуром; но читайте ее серьезно, и она станет во всю величину
свою. Все люди, весь мир - какой заботой, уважением
окружают "имущую во чреве": ей - все места, и всякий покой,
но прежде всего уважение. О, как бедна перед нею девушка; как
Цона мало постигает! И наконец, взгляните же пристальнее, вы
увидите, что в чертах матери, в сложении материнства действительно
просвечивают, излучаются предикаты младенца. Мать
сама полна таких тревог, таких особенных забот и мыслей, и,
^наконец, полна такой серьезности в воззрении на мир, людей,
i людские отношения, что совершенно ясно, что после девства она
вступила на высшую ступень, и именно в категории тех предикатов,
какие мы определили для младенца. "Царство Божие"
теперь не около ящика с игрушками; оно схоронено под землею,
"клубится", и "клубит" его искра "поедающая", в него опущенная.
Да, мы не имеем третьего выбора, стоя перед этим явлением,
должны или вдаться в плоскую пустынность Геккелева-Дарвинова
созерцания, о коем читается в неделю Православия: "Мир
мниша быти без Бога - анафема"; или сейчас и здесь, стоя
лицом перед кардинальной тайной мира, перед труднейшей его
задачей и вместе - задачей самой высокой по предмету, сюда
замешанному (человек), мы будем "мнить мир с Богом", но
с "Богом" именно отсюда начиная, здесь и впервые Его непосредственно,
субъективно, в таинственном материнстве ощущая. Мы
видим, что источник излучивания матери, как и странных предикатов
младенца, которого только еще "носило чрево" и "питали
сосцы", имеет некоторые таинственные и действительные для
себя основания. Но мы идем дальше, руководимые методом
кофейного деревца; месяцы тают, тают недели, скрываются дни,
и перед нами... миг, когда благоразумный матрос опустил в землю
кофейное зернышко.
Еще не мать, но уже жена; и незадолго перед этим девушка,
в окружении странных волнений, которые возбудили о себе
столько споров. Перед нами - пол... Что такое? Предмет стыда,
т. е., поправляем мы, застенчивости, и этого странного инстинкта,
в силу которого все в природе понижает голос, начиная
говорить о важном:
Шепот, робкое дыханье,
Трели соловья...
Свет ночной, ночные тени...
И заря, заря...
Так пел Фет, и совершенно очевидно/что влюбленные, "робко
дыша", не стыдятся же друг друга. Нельзя себе представить,
чтобы Сократ, уча учеников, "кричал на всю площадь". Кто не
замечал, что ораторы, т. е. крикуны, никогда решительно не
бывают ни глубокими мыслителями, ни тонко организованными
поэтами. Ньютон, сидя в парламенте от Оксфорда, однажды
только встал, чтобы сказать несколько слов о монетном деле,
о коем велись дебаты, но, страшно сконфузившись и никем не
услышанный, сел тотчас опять на скамью; и между тем известно,
как много говорил и мало конфузился Гамбетта. "Любовь"
и "миг посадки зерна" ищут ночи и тишины; да, ночи:
...Сквозь туман кремнистый путь блестит,
Ночь тиха; пустыня внемлет Богу,
'И звезда с звездою говорит.
Ночь темна, т. е. она таинственна, но не грязна; в ее тишине
поэты задумывают свои создания; и замечательно - ночь действительно
есть великая сеятельница, какая-то таинственная сеятельница
для целой земли; нельзя представить себе гениальную
мысль или чудный стих, которые бы вызрели в человеке в 12
часов дня. Вот причина, почему, как только развивается, т. е.
утончается и углубляется цивилизация,- люди начинают время
бодрствования, время обмена мыслями, веселого общения; как
и время серьезных занятий в уединенном кабинете, передвигать
незаметно на ночь. Сомневаюсь, чтобы не ночью, но только
днем, именно от начала и до конца днем, написал свои произведения
граф Толстой, сторонник простоты и норм деревенской,
крестьянской жизни. Итак, ночь - время духовного и также
живого посева. И мы застенчивы, укрываемся, "шепчемся" -
именно когда становимся чрезмерно серьезны, или когда растроганны,
или когда интимны. Замечательно: после долгой разлуки
встретившиеся хотят почему-то всегда быть одни; посторонние
им помешали бы... Но что такое пол?
Жизнь. Она начинается там, где в существах возникают половые
различия; и эти последние начинаются там, где появляется
жизнь. Растения- и те не лишены пола, но совершенно лишены
-^- камни. Глубоко поэтому, и как бы выявляет мысль всей
природы, наименование подруги первого человека "Евою", что
значит одновременно и "женщина" и "жизнь": т. е. указывает, что
"женщина" - это и есть "жизнь", что в ее половых отличиях,
и соответственно, конечно, в половых различиях ее друга, и лежит
тончайший субъективный нерв жизни. Но полнее и отчетливее
- что же это такое?
Не без причины пол ищет мрака, любит ночь. Это он сам есть
темнота, но уже не окрест человека, но в человеке. Темнота не как
грех - о, нет! - но как важное. Человек имеет день в себе,
в своей организации, в своих выявлениях: ну, торговать, конечно,
нужно днем - не просчитаешься; но придумывать рифмы -
ночью, иначе ошибешься. На биржу мы спешим утром, но заме164
чательно - в храм идем или ко "всенощной", или к "утрене",
ST. е. или перед полуночью, или сейчас за полночью; в обоих
|случаях по темным еще улицам и до восхода солнца. Пол - это
| начинающаяся ночь в самой организации человека: в том смысле,
ьчто ясно анатомическое и сухо анатомическое его расчленение
(Теряет здесь ясность, сухость и вместе рациональность свою. Все,
^приближаясь сюда, становится трансцендентно, т. е. не только
; ркружено это трансцендентными по необъяснимости своей буря|:
ми, "огнем поедающим", но и вообще как-то переливается в значительности
своей за край только анатомических терминов.
Это - второе темное лицо в человеке, и, собственно, оно есть
ноуменальное ' в нем лицо: от этого - творческое не по отношению
к идеям, но к самым вещам, "клубящее" из себя "жизнь"; но
Коно так густо застлано от наших глаз туманом, что, в общем,
|'никогда его не удавалось рассмотреть. В нормальном случае,
Ц.сейчас после невинности и даже еще невинные, юноша и девушка,
| тяготея друг к другу, бесспорно, полом, тяготеют им не функциор
нально, но лично: ясный знак, что пол - не функция, не орган,-
ибо какой же есть человек, который предпочел бы лучше умереть
с голоду, чем непременно есть эту кашу и этой ложкой? не
дышать вовсе, чем дышать в этой комнате?
Жги меня, режь меня,
Ненавижу тебя...
(Пушк. "Цыгане")
Это вполне трансцендентное восклицание. И не было бы любви,
' целомудрия, брака, "материнство" и "дитя" не были бы самоизлучивающимися
явлениями - если бы пол был функцией или
' органом, всегда и непременно в таком случае безразличным к сфере
своей деятельности, всегда "хладным", "невыбирающим"..От этого
насильственное нарушение целомудрия, т. е. именно отношение
к полу, как к органу,- так потрясает, внушает ужас и невыразимую
жалость к потерпевшей, а сама она часто мучительно ищет смерти,
как будто перервалось, разрушено трансцендентное основание
бытия ее. Тут вовсе не "обида"'только - о, нет! Но "разрушение"
человека. И не без причины "функция" с "органом", по закону
"потребности" и "голода", что все и входит в акт насилования,
наказывается как "убийство". Второе, мы говорим, едва просвечиI"
вающее в темноте лицо - потустороннее, не от сего мира; и этому
| глубоко отвечает, что ведь и источники жизни никто же не признает
|; "от сего мира", посюсторонними. "Бог взял семена из миров иных,
i и посадил их в землю, и взрастил сад свой; но все живет на земле
t касанием таинственным мирам иным" - так сказал еще Достоевс^
кий устами умиравшего старца Зосимы ("Братья Карамазовы").
И до известной степени - да тут же помогает нам и физиология,
и анатомия - это касание вообще происходит через пол и, теснее,
' "Ноуменон" - основное в философии Канта понятие: "Вещь тою стороною,
своею, которою от нас скрыта и вместе которою существенна". Лучше,
однако же, потому что ярче и сложнее, это важное понятие выразил Достоевский
в словах, которые мы сейчас приведем.
в половом общении '. Вот источник странных бурь, его иногда
сопровождающих, и того, что - как заметил Достоевский же -
"тут берега сходятся". А что все это ищет тайны - ну, да просто
потому и ищет тайны, что природа всего этого, выражаясь
шутливо, сократическая: т. е. более похожа на силенообразного
афинского мудреца, чем на болтливого и современного нам
оратора французов. Великая волшебница, наполняющая мир своими
созданиями, не хочет, чтобы подсматривал за ней пустой
и неуважающий человеческий глаз. Мир не хочет быть плоским
и ясным, как доска, как день, как утро, как биржа, но чем-нибудь
и как-нибудь он хочет оправдать слова поэта:
Друг Горацио - есть многое на свете,
Что и не снилось нашим мудрецам.
И кто же не поймет инстинктивно, что этому "не снившемуся
мудрецам", в самом деле, гораздо более подобает быть скрытым,
укутанным, хоронящимся, нежели кичливо выявленным на поверхность:
и, можно сказать, Венера Медицейская, "стыдливо"
поднимая одну руку против персей и другую опуская к чреслам,
говорит автору "Стыда, как основы нравственного чувства"
и другому, автору "Элементов романа":
Есть, друг Горацио...
И вот, я вспоминаю младенца: эту выявленную мысль Божию,
мысль - в плане создания своего, в улыбке, невинности
и чудной безгрешности. Как уже заметил тонко Достоевский, для
понимающего человеческую природу нельзя без слез смотреть на
младенца; или, как ту же мысль высказал и старик Гёте, нельзя
смотреть на него "без переполненного сердца". Откуда это, тоже,
пожалуй, трансцендентное волнение в нас? Ибо что нам ребенок?
Чужой? беспомощный? Но как-то, глядя на него, мы и в себе
пробуждаем как будто видение "миров иных", только-что-только
оставленных этим малюткой; ведь поэту же пришло в голову
стихотворение:
Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез...
И еще далее:
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли...
' Этим объясняется, что эту одну "функцию" церковь обволокла обрядом,
признала таинством, не сделав последнего даже для такого торжественно-мистического
момента, как смерть, как погребение. В церкви нет пассивно-допускающего
отношения к тайне: "два в плоть едину", но активное и сорадующееся: "Венчаю
вас славою и честью",- говорит священник брачующимся. Т. е. на "спасающее"
дело "чадорождения" не смотрите с поверхностной людской точки зрения ("каламбур"),
но я вам открываю на него воззрение, как на "славу" и "честь". Замечательно,
что наше духовенство, именно начиная с "Крейцеровой сонаты", стало
усиленно и яростно нападать на Толстого, который предположил, что церковь
лишь "допускает" "преступление сообща двух". Зародыш этого ошибочного
и коренного его воззрения есть уже в "Анне Карениной".
Младенец и в нас пробуждает чувство этих только что им
вставленных миров, коих свежесть, яркость, а также и святость
|он несет на губках своих, на безлукавых глазах; и, бросая всякое
|дело, мы к нему бросаемся. Как мрачный впоследствии создатель
|, "Крейцеровой сонаты", в свое время бросив Севастополь и взяв1
ошсь за перо, не стал изображать тех, о ком поэт же сказал:
? . Отцы пустынники и жены непорочны,-
';но, чутко поняв, что не пустыня есть колыбель и прототип
["непорочности", нарисовал нам детскую спальню, в ней Колю
|и Володю - одного еще спящего и другого проснувшегося,
'и старого младенца, которого "тоже" есть Царство Небесное -
|Карла Ивановича. Вот правда, вот истина. И мы никогда не
|забудем, что Бог есть Бог живых, а не Бог мертвых, или, как Он
|же сказал: "Оставьте мертвым погребать мертвых".
СМЫСЛ АСКЕТИЗМА
Аскетизм существует; он появился гораздо раньше христианства;
христианство возвело его в институт - это монашество.
Существование его противоречит ли взгляду на чувственное влечение
как на нечто положительное, как не только на внешнюю
красоту, но и внутреннее достоинство в человеке, наконец, как на
достоинство специфически-религиозной высоты и значительности?
Трудно это сразу охватить мыслью, но истина состоит
в том, что монашество, аскетизм именно и возникли на положительном,
а не отрицательном значении и содержании пола.
Мысль эта, не охватываемая сразу, ускользнула и от внимания
г. Меньшикова, который в заключительной главе своего
блуждания по "элементам романа" ("Книжки Недели", 1897,
декабрь) пишет:
"Современный язычник не в состоянии понять иного счастья,
как злого, чувственного, страстного. Фауст отвертывается от
бесплотных откровений разума и бросается в омут плотских,
самых бурных, самых жгучих впечатлений. В идеале язычника
Гретхен - только первая верстовая веха: с девственной любви
только начинают - подавляющее большинство неизбежно проходит
Вальпургиеву ночь. Как бы ни лицемерили поклонники
половой любви, вакханалия - их последний идеал, который все
они и осуществляют, когда для этого нет препятствий. Вспомните
Мессалину: чего ей недоставало, ей - супруге цезаря? "Сама,
с распущенными волосами, потрясает тирсом, а подле Силий,
опоясанный плющом, в котурнах, кривляется головой, а вокруг
раздается своевольный хор",- пишет Тацит. Чего недоставало
самим цезарям? Но почти все древние тираны, столь мудрые, как
Соломон и Семирамида, кончали необузданным развратом; ту
же картину повторили могущественные папы, султаны и даже
столь недавно - французские короли. В наши же дни та же
вакханалия захватывает богатую буржуазию и аристократию тех
стран, где эти классы удалились от христианского быта" и т. д.
("Кн. Недели", декабрь, стр. 164).
"Вальпургиева ночь" чувственности. Конечно, и она не понята
г. Меньшиковым, ибо и для нее есть какие-то скрытые от нас
основания. Достаточно припомнить, что Платон, этот идеал
физического здоровья (умер 81 года) и духовной красоты, в "Федре"
настойчиво говорит, что лишь "безумствующие" в любви,
а не остающиеся в ней рассудительными поступают правильно.
Кстати, и очень характерно, что о теоретических созерцаниях
| Платона св. Юстин-Философ в "Увещании к эллинам" говорит:
|; "Платон один из греков как бы был на небе и видел то, что там
|^ совершается" (гл. 5). Оставим в стороне "Семирамиду", которая
есть миф, а не историческое лицо; но вот опять Соломон: с ним
говорил, и дважды, Саваоф - и он поклонился Астарте; но -
.что немногими замечено - также и в молодости, сейчас после
смерти Давида, он тоже "приносил жертвы и курения на высотах"
(III книга Царств, гл. 3), т. е. по сиро-финикийскому ритуалу.
Совершенно ясно, что даже для "мудрости" написателя
| "Экклезиаста" и "Притч" тут была какая-то в чем-то запутанI
ность, хотя, твердо помня "начатки", усвоенные нами в гимнаЦ
.зии, мы и разрубаем теперь легко эти узлы. Ключ религиозных
| мелодий, раздававшихся 3000 лет назад, потерян; и неразреши|
мое для Соломона напрасно пытались бы мы разрешить по
|i существу. Оставим эти таинства. Вот Фауст - он ближе нам,-
| и на него почти с таким же презрением, как на Соломона, кивает
г. Меньшиков, но мы ему, не без улыбки, припомним Вагнера.
Вот, в самом деле, человек, проживший очень "хороший роман"
'(так озаглавливает г. Меньшиков последнюю главу своих "Элементов"),
и в то же время нельзя себе представить Вагнера ни
в роли Фауста около Гретхен, ни в положении Соломона перед
; Астартой. Маленькая подробность, которая открывает нам больГшие
горизонты.
?; Вспомним целомудрие и воздержанность Робеспьера и около
tpero чувственного, неукротимого, гениального Дантона. Первый
||все говорил о "добродетели", "la belle vertue", и посылал, именно
Цдрузей своих посылал, отрывая от своей груди, на гильотину -
рпрототип исторической lachete, перед которым бледнеют МессаЦлвпны.
Дантон, по соображениям политики, готовясь произвести
^Сентябрьские убийства, предупредил личных своих врагов и дал
|им средства бежать. Вот истинная "Семирамида" политики, т. е.
йючти "миф" по странному добродушию, в таком сплетении
|с ужасом и кровью. Обыкновенно принято думать, что чувствен|;'ность
- жестока; но осмотритесь подробнее, зорче, вниматель|;йее,
и вы увидите странное явление, что самые бессердечные люди
|'в жизни, совершенно хладные ко всяческому страданию, неумоли|мые
перед слезами, не трогаемые криками,- именно люди бедле
чувственностью и ужасно богатые "belle vertue". Эти послед -
ie, при всем их спокойствии и тихости, есть истинный ужас
изни, начинающаяся ее минерализация; ибо, хоть расточитесь
л в слезах перед ними, источитесь кровью, они так и не изменят
астывшей улыбки, "ко всему миру" улыбки, на губах своих. Это
кно испытать, и испытывается это в жгучие и роковые минуты
эни. В Древней Греции была странная, по-нашему - мучиъная,
поговорка: "Если у тебя есть скопец - убей его, если
- купи и убей". Древний мир знал хорошо эту породу людей;
рсорошо испытал ее на своей шкуре; и вся желчь и негодование на
|^тот тип людей вылились у него в приведенной поговорке.
Но мы хотели говорить об аскетизме. Приведенные примеры
проливают сюда свет. Богатство темперамента есть условие внутренней
теплоты и живости. И вот почему во всех случаях, где
положением или задачами жизни требуется особенная теплота
и живость, "лучистость" человека - он запирается как бы в плотинах
воздержания, т. е. он доводит до высшего достижимого
уровня темперамент в себе: и тогда начинает "лучиться". Вот
объяснение монашества и аскетизма. Кстати, и исторически он
возник именно в тех странах и городах, на чувственные вакханалии
которых жалуется г. Меньшиков. Земля почти полуденного
солнца, "почерневшая" от зноя - она первая открыла
и мелодию молитвы и познала сладость отречения. Но обратимся
к современному нам, которое поможет понять те древние
явления.
Гр. Л. Толстой в "Крейцеровой сонате" записал, но не
объяснил и даже почему-то не вдумался в следующее явление,
верно и точно им наблюденное: "Большая пауза так называемой
любви - более ожесточенный приступ злобы после нее"; "покороче
пауза- поменьше и потише злоба". Но ведь это именно
после паузы "любви" наступала злоба, а не перед ней была она:
перед ней была нежность и любовь, настоящая любовь, деятельная,
помогающая, сочувствующая. Где же, в которой точке, есть
половое спокойствие, невозбужденность, "belle vertue"? - да,
конечно, после паузы любви, когда пол как бы умирает в человеке,
во всяком случае - крепко засыпает в нем. И вот замечательный
психолог, который почему-то в этом случае не захотел быть
аналитиком, замечает: "О, какая же это была злоба". Даже
дошло до убийства, и совершенно хладные люди, "скопцы из
чрева матери", как Робеспьер,- и в самом деле как-то жаждут
крови, будто надеются сколько-нибудь в ней согреться. Но вот
представим, что за паузой ожидания так и не наступает пауза
"любви": пол задержан, поставлена плотина, добровольным ли
отречением или внешними препятствиями. Та нежность, ласковость,
готовность на помощь, которую тонко перед паузой
отмечает у Позднышева Толстой, подымается в берегах все
выше, выше: чем же она остановится? Да останавливается
именно нежностью, готовностью к услуге, даже к страданию за
ближнего, наконец, она излучивается в молитву "за весь мир", за
"страждущих, путешествующих, недугующих". И вот вам объяснение
аскетических феноменов, как Амвросий Оптинский,- этой
высшей, деятельной, героической любви, неустающего подвига.
Вот вам объяснение Иоанны д'Арк, с ее великим порывом: "Я
должна короновать дофина"; с ее ужасом, когда она почувствовала
земную страсть: "От меня отошло небо, и я теперь
бессильна".
Да, небо - т. е. в чем же? Природа человеческая, и именно не
в минеральных, а жизненных своих частях, и частнее - в темпераменте,
в поле, имеет не только что-то положительное, но
именно отсюда она становится мистической, и притом с благим,
положительным, а вовсе не с черным, не с демоническим (как
думают) содержанием. Это бесспорно еще и из того, что мысль,
гений, всякие прозрения философские лучатся отсюда же. Вся
природа благоухает весной - ну ведь это же от Бога, никто
этого не оспорит; но мало замечено, что и человек также начина-,
ет благоухать гением в весну своего возраста. Нам очень важно
установить недемоничность пола, и потому мы здесь же обратим
внимание, что самые обыкновенные, простые, но лучшие качества,
как великодушие, незлобивость, доверчивость, т. е. любовь
|" в тех самых живых чертах, как ее определил Апостол, особенно
присущи отрочеству и юности; и кто отвергнет, что юность
и в темпераменте горяча, в противоположность "хладной и рассудительной"
старости, всегда и во всем, ранее подвига, разыскивающей
"соломки" на случай падения. Но мы заговорили о ге|?,нии.
Мало кто следил за этим, или, по крайней мере, никто не
' собрал в этом направлении фактов, хотя они бросаются в глаза:
^именно, что самые гениальные прозрения в науке и философии
возникли в тот странный возраст кончающегося отрочества и начинающегося
мужества, о котором Достоевский, в одном месте,
с недоумением заметил: "Не знаешь о человеке в ту пору, уйдет
ли он в монастырь или пойдет и спалит деревню". Возраст самых
обильных преступлений - 17-23 года; и в эти именно годы
Ньютон догадался о всемирном тяготении и открыл, своеобразно
и первый, дифференциальное исчисление; Декарт задумал свой
К новый метод в философии и догадался приложить алгебру к гео'метрии;
Бэкон создал план "великого восстановления наук".
Читая биографию их, поражаешься необыкновенным удивлением:
открытия эти так серьезны, почти старчески по,, глубине
и ценности, истинно "ветхи деньми", что, казалось бы, исключа|ют
всякое предположение об "уме незрелом", "плоде недолгой
| науки". Но вот подите же, верно, в натуре человека заложены
I глубины какой-то неведомой психологам и логикам "науки",
| силой которой открытия выявляются на свет без предварительI;
ной веревки силлогизмов, о которой думают обыкновенно, что
| только по ней одной взбираются к "истине". Замечательны под|
робности биографические около этих великих открытий: Декарт
| видит сон и в неясных строках записывает, что он должен схо|
дить к Лоретской Божьей Матери на богомолье, ибо она дала
I ему чудное прозрение, чуть ли не во сне дала, но именно как
| .неподготовленную и неожидаемую догадку, что можно линии
^геометрических фигур выражать в алгебраических уравнениях,
||я тогда самые трудные и, казалось, даже неразрешимые вопросы
Цяю геометрии могут быть разрешены легко. Еще рассказан, и тут
уже, какой-то анекдот с ним на улице, в связи с восторгом его, что
^теперь в геометрии нет для него неразрешаемых задач. Истинно
|"яюра, когда не знаешь - "пойдет ли в монастырь или сожжет
"деревню"! Бэкон записывает в черновых тетрадях, что он заду'мал
план такого сочинения, которое принесет неизъяснимое счастье
роду человеческому и совершенно преобразует вид наук.
Настоящая Жанна д'Арк, собирающаяся "короновать дофина",
и в те же именно годы, только соответственно мужскому полу
несколько большие. Наконец, вспомним Рафаэля, его раннюю
смерть, и что, без сомнения, видения Мадонн прошли у него
впервые почти в отроческом еще возрасте. Моцарт почувствовал
впервые и уже гениальные порывы к композиции в те приблизительно
лета, о которых Лермонтов и Байрон с удивлением припоминали,
что они в них почувствовали первую - и настоящую -
сильную чувственную любовь.
Вот факты, их никто не оспорит. Платон ушел юношей к Сократу.
Аристотель также почти юношей пришел к Платону
в Академию: странное волнение знания, любопытства, теоретизма
заставило обоих их в этот именно критический возраст отвернуться
от утех и приятностей шумной и суетливой жизни. Они
ушли оба в монастырь философии. Но все эти явления концентрируются
в одну точку: начало мужества и конец юности. Если
мы возьмем религиозный аскетизм, мы заметим любопытное
явление: мало есть великих подвижников, которые, медленно
созревая к серьезности, в старости дошли бы "наконец" до "столпничества".
Аскетизм налетает как буря, как вихрь '. Но, опять,
он налетает именно в этот возраст. Великие подвижники суть
отроки-подвижники, которые затем и до могилы лучатся в молитве.
Но о чем же все это свидетельствует, и не раскрывает ли это
глубже всяких рассуждений значение пола? - как веревка силлогизмов
есть не единственная лестница к открытию истины, так
и к созерцанию небесного мы переносимся таинственными дуновениями,
откуда-то в нас подымающимися, а не идем постепенно,
сперва "удаляясь питий", "отметая табак", позднее - "упрощая"
пищу и, наконец,- "на столб". О, нет, как наука, так и религия -
серьезнее, глубже; они гораздо таинственнее: но странная точка,
нами отмеченная и которую трудно "отмести", именно показывает,
что узел всех таинств и собран в том, что так необдуманно
вздумали грязнить те
...Поділитися у соцмережах
