Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...менной, "12-коленной", точки зрения это было уклонением
от старого и несколько жесткого "отчества", коему Израиль был
обречен,- и он был остановлен пророками. Мы можем, в точках
соприкосновения, везде отметить в Израиле реакцию в сторону
грубости: ведь это Илья "порубил пророков" на Кедроне; и в сношениях
с сидонянкой - вся нежность, покорность судьбе, готовность
к помощи - на ее стороне; в случае с Ахавом - едва он
отпустил Венадава, как к нему является пророк и говорит: "душу
за душу... Вот, ты отпустил его живым и за это заплатишь
жизнью". Вообще черты грубости и жестокости, порой решительно
непереносимые, какие есть в книгах Царств, везде суть реакция
специфически израильского духа против более кротких "дыханий"
"материнского" соседства. Книга Руфь, Книга Товита, Кни'
Евреи - замечательно женственны, крикливы, нервны, и, например, у них
вовсе не встречается голосов "с октавой".
2)8
Нова и, наконец. Песнь Песней - вот отпечаток Моава,
[Невии, Аравии, Сидона на древе Авраамовом, законе Моисеем;
и с тем вместе это суть самые нежные и высокие страницы
амой Библии; они гораздо выше и чище Второзакония. Есть
"te удивительная высота в том, что "соседство" не оставило
еле себя никаких книг: оно прожило "Песнь Песней", вместо
|"го чтобы оставить памятник этой жизни в. слове. Кстати, об
Й&м великом произведении. Мы догадываемся, что оно и есть
^ятник "дубравных" молитв; и, до известной степени, это есть
Цйлове выраженная мысль, план Вавилонского храма. Образы
|езекииля об отношении Бога к Израилю,- в сущности, повторены
здесь; и в то же время в неясности говорящих здесь лиц,
том, что мы постоянно слышим голос которого-нибудь одного
ца, что это есть вздохи, ожидания, но не встреча и не самое каяиё,
мы как бы читаем тут ночь ощущений "туземной жен1ны"
на "высоте" таинственного храма, описанного Геродотом:
"Я сплю - а сердце мое бодрствует; вот голос моего возлюбенного,
который стучится: отвори мне, сестра моя, возлюбленая
моя, голубица моя, чистая моя! потому что голова моя вся
скрыта росой, кудри мои - ночной влагой.
Я скинула хитон мой; как же мне опять надевать его? я вымы,
ноги мои - как же мне марать их?
Возлюбленный мой протянул руку сквозь скважину, и чрево
toe взволновалось от него.
Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих
апала мирра, и с пальцев моих мирра капала на ручки замка.
Отперла я возлюбленному моему - а возлюбленный мой
(Извернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил;
тискала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне.
Встретили меня стражи, обходящие город, избили меня, изра^
[ли меня; сняли с меня покрывало стерегущие стены.
Заклинаю вас, дщери Иерусалимские! если вы встретите возобленного
моего - что скажете вы ему? что я изнемогаю
любви.
"Чем возлюбленный твой лучше других возлюбленных,
"екраснейшая из женщин? Чем он лучше, что ты так
клинаешь нас?"
Вид его подобен Ливану, величествен, как кедры; уста
fo - сладость, и весь он - любезность. Вот кто возлюбленный
|рй, и вот кто друг мой, дщери Иерусалимские" (Песнь
|ёсней, глава 5).
Конечно, мы можем тут улыбнуться, вспоминая
...игры Вакха и Киприды,
нас остановит, бесспорно, религиознейший на земле народ -
|реи; ибо именно эту "Песнь Песней", а не "Исход" и не
второзаконие", что отвечало бы историческому воспоминанию,
|ЯИ читают в "субботу из суббот", в "святую" Пасху. И наша
ifcpKOBb, которая также не знает
219
...игр Вакха и Киприды
и не может не видеть, что содержание Песни Песней есть чисто
брачное,- признала, что содержание это обнимает не лицо, не
индивидуумы, не землю, но землю в отношении ее к небу,
"поднятые" над землей, "небесные воскрилия" (Иезекииль). Гипотеза
Цёльнера, храм "древнего Бела", мечта Саиса, вздохи
Сидона, мысль "обрезанного" под дубом Мамврийским Авраама
- вторая, не объясненная Аврааму, темная сторона обрезания,
сказавшаяся в загадочном восклицании Сепфоры: "Ты теперь
- жених крови у меня". "И отошел Господь; она же прибавила
- жених крови по обрезанию"..
"Обрезание" и есть "обручение" - "обещание", исполнение
которого начинается по достижении половой зрелости. "С первыми
признаками зрелости, в 13 лет, еврей уже становится полноправным
в народе и обязан исполнять все мицвы, или религиозные
законы" (Н. Переферкович - "Талмуд, его история и содержание".
Спб., 1897 г., стр. 91). Вот "полное гражданство", начало
"togae virilis", наступающее в точке обрезания, и, собственно,.
самое "гражданство" лежит в ритме этой точки. Мы закончим
это несколько археологическое исследование, в сущности поразительным,
как и храм Бела, изображением еврейской субботы, как
оно сделано в интересной книге г. Переферковича, только что
нами цитированной. Но сперва заметим, что "суббота" - начинается
с вечера, кончается в полдень, и нетрудно догадаться, что
ее центр есть ночь. Суббота есть ритм, одно биение в 4000летнем
пульсе:
"Переносить предмет из одной так называемой области в другую
- запрещено; при этом понятие несения разлагается на два
момента: поднятие вещи в одном помещении и опущение ее
в другом. Таким образом, возможно нарушение этого запрета,
даже стоя на одном месте: достаточно предмет поднять в одной
области и опустить в другой. Ученые раввины различают четыре
области: 1) область неограниченную, беспредельную -решуд харабим;
сюда относится всякоё~пространство, не ограниченное со
всех сторон; 2) область ограниченную - решуд хаяхид - собственно,
область частного лица; сюда относится всякое, со всех
сторон огороженное пространство, напр. двор, такая крепость,
ворота которой на ночь запираются, и др.; 3) кармелит - среднее
между областью ограниченной и неограниченной, напр. море,
тупик, т. е. глухой переулок, огороженный с трех сторон и 4) свободное
место - маком-патур; сюда относятся возвышения или
углубления, которые можно рассматривать как ограниченные со
всех сторон. Не только несение из одной области в другую
составляет нарушение, но даже несение в пределах неограниченной
области и кармелита, на пространстве четырех локтей. Носить
можно только внутри ограниченной области, какой-бы величины
она ни была. Однако делается различие между ограниченной
областью, принадлежащей частному лицу, и такой, которая при220
лежит многим лицам. Переносить предметы из одной ограниХой
области в другую - запрещено. Вследствие этого нельзя,
ример, выносить из своего дома на двор, хотя бы он также
Вставлял область ограниченную, так как на него имеют права
^соседи..."
|0тсюда начинается понятная и интересная сторона "суб"I":
итак, географическая только смежность, "соседство",
отрицательное для "субботы" понятие или точней - ин1)ерентное.
1 "Для того чтобы вынос предмета на двор не составлял наруЙаия,
должно, чтобы все соседи представляли одну семью..."
f Вот положительная черта в субботе, требуемое -
;;:"...одну семью с фиктивным главой, со стола которого они,
Едены семьи", получают пропитание, хотя живут- в различных
йртирах. Символом такого "родственного" отношения между
|ершенно чужими людьми является принесение всеми соседями
|вба к одному лицу во двор. Этим актом все квартиры одного
|0ра соединяются, "смешиваются", так что все они вместе
двором представляют одну и ту же частную область. Этот
яг называется эрув - "смешение": благодаря ему становится
Уволенным вынос предметов из частной квартиры на двор
Ьбратно".
, "В субботу запрещается удаляться от города более чем на
ЮО локтей. Для этого устанавливается, при помощи измерения,
!родской иббур, т. е. описывающий весь город прямоугольник,
Ороны которого соответствуют четырем сторонам горизонI-
мировому квадрату. На сторонах этого квадрата и строятся
|бботние черты - техумы. Они изображают из себя прямо|ольники,
которых одна сторона равняется данной стороне ибра,
а другая - 2000 локтей.
Для того чтобы можно было в субботу исполнить какое!будь
предписание - мицву - по ту сторону техума, дозволяся
до наступления субботы фиктивно перенести свое жилище на
кое место, откуда не запрещалось бы ходить как до обычного
Ста жительства, так и до требуемого места. Символом нового
[тельства опять становится пища".
.-Таким образом, "суббота" как бы территориально построяет;
вычерчивается на земле - вот ее поразительная особенность
решения двух, казалось бы, несовместимых категорий -
Праздника" и "места". Но есть "праздничное место" - это
Ёрам". Евреи не имеют "храмов", но они имеют "субботы",
Щяы без труда догадываемся, что раввины потому и "построя|г"
субботы, что "суббота" в умоначертании их есть "храм".
|'в самом деле, "иббур" - это двор "храма", за черту коего
Лъзя выйти, не прервав "празднования" или не разрушив "храо";
"ограниченная область", "двор" с фиктивным главой
ххлебами предложения", которые хотя бы фиктивно, но соедизт
жильцов отдельных квартир непременно "в одну семью",-
в этом храме "святилище": за его черту нельзя ничего
"вынести", в нее нельзя ничего "внести", ибо тут - все Богово,
как вне ее, в "мире" — все "не" Богово. Но была еще в храме
Соломоновом и в Моисеевой скинии "субботняя", радостная,
высокая и святейшая часть: это "святое святых". Что ей соответствует
в "нострояемом" доныне храме, в еженедельной субботе
евреев? Отворим дверь, переступим через порог; сузимся в "субботе"
от "иббура", от "двора", к теснейшему и внутреннейшему
сосредоточению: мы - в "семье"." Вот перед нами Авра-ам, еще
вчера Аврам; около него Сар-ра, выросшая из пятничной Сары;
и около них "светильник": это дети, живые "миндалинки", отвечающие
огнистым миндалинкам древнего храма.
"По мысли, раввинов, заканчивает г. Переферкович, суббота
представляет совершенно особый, идеальный мир, имеющий
очень мало общего с миром будничной суеты. В субботнем мире
для еврея существуют лишь самые необходимые предметы, как,
напр., пища, одежда, без которых жизнь в этот день немыслима
и которые были заготовлены специально для этого дня. Эти
предметы составляют мухан - заготовленное. Все остальное,
что не может пригодиться в субботу, лежит вне субботнего мира
и составляет 'мукцэ- выделенное. Предметы, которых не было
при наступлении субботы (напр., яйцо, снесенное в самую субботу),
лежат также вне субботнего мира: они - нолад, родившееся
после. Все субботние предметы запрещено брать в руки или
употреблять в пищу в субботний день" (стр. 122-124).
Вот поразительный праздник, так непохожий на наши. Мысль
его - разобщение с миром, отделенность от земли, некоторая
"духовная" сливающаяся с "плотской" "высота": "нельзя брать
в руки" не "субботнего" с земли, из долу - за границу этих
последних "техумов", во внутреннейшую, интимнейшую часть
"мирового квадрата".- "Там, наверху, есть комната - однако
никакого кумира нет; провести ночь там никому постороннему не
дозволяется, за исключением..." (Геродот, 1 кн., гл. 181) - "за
исключением чистых, как жертвы, детей" (г. Переферкович, стр.
90), рассмеявшейся под дубом Мамврийским Сар-ры и "отца"
множества".- "Не смейся, сказал ей Господь: через год в этот
день Я буду у тебя - и будет у тебя сын" (Бытие, 15).
Так, от субботы к субботе, ритмирует этот народ, высвечивающийся
извнутри, когда мы ищем освещения с боков, сверху,
снизу. Неугасимый народ. Он догадался о святом в брызге
бытия - там именно, куда мы в понятиях своих отнесли грех.
Мы из "греха" замешиваемся - и ищем потом, позднее, вокруг
помощи, опор, костылей для тягостного в природе своей и роднике
существования. Ему "ветерок", "высота" сообщает воздушность
созерцаний: "благословен Бог, сотворивший свет". Он не
имеет центров сплочения иначе как принужденно, защищаясь.
Центр его сплоченности - суббота, "некоторое идеальное место".
Таинственная ночь, перед наступлением которой зажигается
светильник. "И сделай светильник из золота чистого... Стебель
его, ветви его, чашечки его, яблоки его и цветы его должны
Одить из него. Три чашечки - наподобие миндального цветI
на стебле - четыре чашечки наподобие миндального цветI
яблоками и цветами: все сделай, как Я показал тебе на горе"
сод,гл. 25).
1бчти странствующий, кочевой народ доселе и всегда; какая'0.лпа
гогочущих "пророков" или "тихих и беспечных ремесшков",
каких еще в Финикии увидели и описали пять со1атаев;
но после какой борьбы, какого сопротивления, в пото|яеамой
горячей и свежебегущей крови они срывались с места
!Го, казалось бы, "странствования"? Рим разлагался извнутри;
ция извнутри же умерла. "Стеньг города дрожат от таранов,
л, граждане, сидите в цирке и забавляетесь ристаниями",-
Висцался в эпоху падения к "своим" Сальвиан (кажется). Какое
^ !лабление: это - труп, который бессилен поднять руку, что^Ьтогнать
обнюхивающую его собаку. Но как трудно было
?ксандру Македонскому сорвать "блистающий в цветных ог&"
Тир с его "высоты". Какая кошачья цепкость существоваtt
Так с "высоты же" был сорван Сион Титом. Узенькая
Юска по "илистому", "влажному", "небесному" (Гомер) Нилу
да после 4000 лет неутомленного существования едва покорена
Мбизом, обладателем всей Передней Азии. Везде, во всех
^[аях - внешнее разрушение, "зарезанность" на "дороге".
-Но и после Камбиза "Мицраим" живет еще роскошной кулъЦВОЙ
жизнью. "Благословен Бог, сотворивший свет". Как этот
Ценный и специальный свет "суббот" и "миндалинок" цепок
Йлтии, упорен в сопротивлении, жгуч и как бы переполнен
["вью в секунды гибели, под разрезающим его ножом! Как
?6око "корни" этих племен ушли в "мать-землю". И какие
мятники - в слове (Библия) или камне (пирамиды). Пуняне
^рфаген) едва сами не погубили Рим: Hannibal ante portam. Но
. самый последний миг, извне "срываемые", эти племена
езания не несут типичного в арийской смерти разложения
вупного запаха: никаких морщин старости, утомленных муаов;
ни Weltschmerz'a, "мировой скорби", ни "социальной
рхии". Жизнетворцы
;- - по вечным, великим...
Они в самом нерве бытия исключили идею смерти, "не приниг
идеи небытия",-как выразился в "Федоне" Платон о бестии
души. Напротив, у арийцев внесено "жало" отрицания
4Ый родник бытия, и. это "жалящее отрицание" пульсирует
.жилах. Арий живет в смерть и поклонился гробу.
|^1ы до сих пор вращались в подробностях ритуала, остано?Я
же еще на одной яркой черте его. Евреи, еще от времен
(та, т. е. живой Ниневии, прикоснувшись даже по необходиЯ
или нечаянно к трупу,- не смели до "завтра" войти
^ятой" дом, место "бытия", "утверждения", снований жиз|ого
челнока. И посейчас они кидают тела умершей жены,
ри, брата в какую-то почти яму, без обряда, слез, без уваже223
ния, с отвращением и религиозной брезгливостью. Труп для
них - "отец отцов нечистоты". Какой ужас в этом отношении -
для нас; но под отвратительным обычаем - какая глубина мысли,
яркость ощущения жизни, и демаркационной линии, проходящей
между ней и смертью. Мы лобызаем покойников с большим
благоговением, чем живых; мы немножко^ им поклоняемся -
и какая красота у нас погребального обряда. Но какое же чувство
под этим? не утрата ли в самом ощущении нашем разграничительной
между смертью и жизнью линии; не нахождение ли наше
в области смерти как бы еще при жизни; и, как выразился бы
Платон,- не то ли это значит, не то ли символизирует, что мы
"приняли идею небытия в самое бытие свое"?
И это "жало смерти", ."идея небытия" пульсирует в нашей
крови.
ЭМБРИОНЫ
"Что делать?" - спросил нетерпеливый петербургский
эша.
- Как что делать: если это лето - чистить ягоды и варить
хье; если зима - пить с этим вареньем чай.
Западная жизнь движется по законам лирики, наша до сих
р - в формах эпоса; но некогда и мы войдем в формы лирики.
Вопрос Чернышевского, поставленный в заглавии его романа,
ГЬ вопрос существенно лирический, несвоевременный; ему MOST
быть дан только бытовой ответ: делать нужно то, что было
даемо вчера.
В декадентах и символистах 60-е годы только не узнают себя:
э - реабилитация плоти, ставшей изможденной после 30 лет
юбоды"; это торжество "личности" над средой, это - "дети",
руг оказавшиеся импотентными породить внуков.
Наказание слишком скоро последовало за преступлением.
Совершенство формы есть преимущество падающих эпох.
Когда народ умирает - он оставляет одни формы: это -
лет его духа, его творчества, его движений внутренних и внеш.
Республика, монархия - разве это не формы? Трагедия,
-с, "шестистопный ямб" - разве не формы? Не формы -
"рфенон, как и Девятая симфония? И, наконец, метафизика
патона или Гегеля?
, И вот почему, еще раз: когда народ оканчивает свое сущеставание
- формальная сторона всех им создаваемых вещей придается
к своему завершению.
. В. Розанов 225
XIX век есть век, любующийся падением своим; чувство Сарданапала,
сгорающего на сокровищах своих и со своими женами,
в высшей степени ему присуще.
Гений обычно бездетен - ив этом его глубокая и, может
быть, самая объясняющая черта. Он не может рождать, и кто
знает - нужно ли это для него? Он есть некоторая Ding an sich.
Как орудие, как низменное средство, как земная сторона
небесной тайны - половые аномалии, так часто встречающиеся
у гениев; влечение к разврату; раннее половое развитие; "пороки
детства".
Лермонтов и Байрон 11-14 лет испытывают любовь; как это
уродливо, как гениальны они. Рафаэль и Александр Македонский
равно бездетны; бездетны Цезарь и Ньютон.
Потомство гения, если даже оно есть,- чахло и быстро
гибнет; большей частью это- женское потомство. Вспомним
Наполеона I и нашего Петра. Здесь лежит объяснение, почему
после гениальных государей династии, большей частью, пресекаются
и наступают "смуты".
В Дневнике Амиеля, столь благоухающем, тонком, глубоком,
столь благородном, есть страшный недостаток, который остался
незамеченным: его ужасная пассивность - отсутствие страстных,
деятельных и, следовательно, зиждущих в авторе эмоций. Гр.
Толстой чутко сравнил его с книгой Марка Аврелия - но это не
похвала, как он думает. Тот и другой труд суть равно произведения
сумеречные, осенние - произведения того времени исторического
года, когда соки в людях-растениях бегут не вверх, не
поднимают их, но стремятся вниз, к земле и в землю.
Бездна ума, критики у Амиеля, и - никакого творчества.
Это - благоухание смерти. Оканчивая каждую страницу, хочется
спросить: сколько еще дней осталось ему жить?
Жена Марка Аврелия не была ему верна; Амиель, кажется, не
дерзнул жениться. Это - люди, которые умели оставить только
прекрасный посмертный "Дневник". Один был вялым, унылым
императором; другой - еще худшим ученым и профессором,
очень боязливым и несообщительным.
Какая противоположность - Буслаев, до дряхлости бодрый
и живой, с толпой горячих учеников, которые разнесли слова
учителя по России и приложили его мысли к бесчисленным
предметам; какая противоположность Петр - "капитан бомбардирской
роты", разыскивавший в Липецке железистые ключи, на
строивший корабли, встречавший лоцманом первый голсий
корабль в Неве. Каждый его шаг был делом, всякое
кение есть исторический факт... Это - люди рождающейся
"; в "водах", крови, при криках матери и судорожных ее
ргиваниях - выходит чудный мальчик. Там мы видим бла1ющий,
умащенный труп...
I Мир им; мы их не хотим перечитывать - иначе как
ед смертью.
к Весь мир есть игра потенций; я хочу сказать- игра неt'bpbix
эмбрионов, духовных или физических, мертвых или
[вых. Треугольник есть половина квадрата, известным образом
Ссеченного, и на этом основаны его свойства, измеримость,
решения к разным фигурам; Земля есть "Сатурново кольцо",
^рвавшееся от Солнца, разорвавшееся, склубившееся,- и порму
она тяготеет к Солнцу; и всякая вещь есть часть бесценных
других вещей, их эмбрион, потенция их образова,--
и поэтому только она входит в соотношение с этими
гими вещами, связывается с ними, а от других, наоборот,
алкивается. Поэтому, говорю я, жизнь природы есть жизнь
Йбрионов; ее законы суть законы эмбриональности; и вся
вука, т. е. все и всякие науки, суть только ветви некоторой
лической эмбриологии.
Что мы называем мистическим? - Мы называем им прежде
fro неясное; но такое - в чем мы чувствуем глубину, хотя и не
Е"жем ее ни доказать, ни исследовать; далее, мистическим мы
аываем то, в чем подозреваем отблеск - косой, преломивший|луч
Божеского; и, наконец, то, в чем отгадываем первостихий|е,
первозданное "по отношению ко всем вещам.
| Напр., ушиб камнем - не мистичен, конечно; но смерть, от
|го последовавшая,- вполне мистична. Она мистична как акт,
|даже мистична как момент в судьбе человека, как его возможр
наказание за грех.
| Можно сказать, мистическое не столько есть в природе, сколь|
заключается в человеке: можно мистически смотреть на все
|ци, все явления, но можно - и натурально. Камень упал на
|ювека, и он умер: доселе - натурализм; но почему он упал на
|рго человека - это уже мистика.
|В натурализме человек и собака сходятся: собака тоже ушиб-
и завизжала; сильнее ушиблена - и умерла; далее нет
осов. Но человек никогда этим почему-то не хотел огранися;
он спрашивал далее: и вот где начинается человек.
11
Молния сверкнула в ночи: доска осветилась, собака - вздрогнула,
человек - задумался. Три грани бытия, которые мы напрасно
усиливались бы смешивать.
Все гении тяготеют к премирному. Не есть ли предварение
этой черты - то, что и все люди тяготеют к необыкновенному,
странному; к ужасному даже. Собака не тяготеет к страшному,
а только бежит от него; человек тоже бежит, но и заглядывает
в него, интересуется.. Вот главная у него черта.
Ищу рукавицы - а обе за поясом. "Страшно то, что нет ничего
страшного",- сказал грустный Тургенев: он просмотрел в себе
то, о чем тосковал. Почему бесстрашность была ему страшна,-
разве это не ужасная тайна души человеческой, его души? Я вижу
день, но хочу ночи, тоскую по ночи; я вижу целую жизнь только
день - и спрашиваю, не видя нигде и никогда "почему не ночь?
Где ночь? Мне страшно и тягостно без ночи?" Не есть ли это
темное видение - ужасная тайна, гораздо более ужасная, чем все
пугающие фокусы "Песни торжествующей любви", коими,
в предвидении незримой ночи, он играл под старость?"
Это есть именно - пугающая ночь; все наши страхи основательны
- ибо ночь не выдумана, не фикция, она есть. Оттуда летят на нас
сны; есть некоторая относительная истина в этих снах, хотя, конечно,
есть и доля искажения от нашего воображения. И, обращаясь туда,
к этой ночи,- мы молимся, испуганные, потрясенные; сердце наше
сжимается робко, мы прижимаемся друг к другу... Это - церковь.
Все таинства религии - оттуда. Некогда прозвучало оттуда:
"Не бойтесь...", пронеслась "благая весть".
И вчера испуганные - сегодня умилились. Вот Евангелие
и Библия.
Чувство Бога есть самое трансцендентное в человеке, наиболее
от него далекое, труднее всего досягаемое: только самые
богатые, мощные души, и лишь через испытания, горести, страдания,
и более всего через грех, часто под старость только лет,
досягают этих высот,- чуточку и лишь краем своего развития,
одной веточкой, касаются "мирам иным"; прочие лишь посредственно
- при условии чистоты душевной -досягают второй зоны:
это - церковь. Коснувшиеся "мирам иным", отцы мира
христианского,- оставили слова об этом касании; они сложились
в обряд, ритуал, требования; выросли как обычай, как
1сния; окреп канон, создалась литургия; построен храм.
оздалась масса материальной святыни, уловимой формами вреени
и пространства. И здесь почил Свет Божий, как праведник
Опочивает в своих мощах. Касание сюда уже для всякого доступно;
это - средство спасения, всем предложенное.
| Да не касаются же руки человеческие этой высочайшей святы|йи
всего человечества. Что-нибудь поколебать здесь, сместить,
^усилиться поправить, даже улучшить (без знания "миров
Циных") - более преступно, более ужасно, чем вызвать кровопро^литнейшую
войну, заключить позорнейший мир, предательством
^отдать провинции врагу. Ввести неудачную программу в семинагриях,
удалить чин дьяконский из богослужения - хуже, чем
К неудачно воевать под Севастополем, чем заключить парижский
трактат и даже чем "восстановить Польшу".
Ох уж эти починщики таинственной и живой истории!
Часто стоиков сравнивают с христианами и проводят парал;
лели между последней языческой философией и новым "благо'
вествованием". Между тем нет ничего их противоположнее: даже
эпикурейцы стоят ближе к христианам.
Стоицизм есть благоухание смерти; христианство - пот, муки
и радость рождающей матери, крик новорожденного младенца.
"Всегда радуйтесь",- сказал Апостол: разве это сумел бы
Сказать какой-нибудь стоик? "Чада мои, храните предание" -
разве это язык умирающего Рима? Христианство - без буйства,
'без вина и опьянения - есть полная веселость; удивительная
\ легкость духа; никакого уныния, ничего тяжелого. Аскеты и муче?ники
были веселы, одни в пустынях, другие идя на муки. КакойI,
то поток внутреннего веселья даже у таких, даже в такие минуты
|гнал с лица всякую тень потемнелости...
Отец Амвросий Оптинский и Иоанн Кронштадтский - лучае
и типичнейшие из христиан, каких мы наблюдали,- оба
мечательно светлы, радостны, жизненны. У отца Амвросия
|почти только шутки, прибаутки - в письмах и разговорах; лицо
|о. Иоанна всем известно - это сама радость.
Стоик - мы говорим это, потому что христианин не может
ЕЖренно не смеяться над ним - fait bonne mine a mauvaisjeu; он
^epживaeтcя, усиливается, напрягается, вовсе не понимая, в сущости,
для чего.
Положив руку ему на плечо, светлый христианин мог бы
досмеяться над ним: "Стоик - вот фалернское! о чем ты дума:ь?"
Может быть, он вышиб бы у него бокал, но он ничего не
лел бы ответить.
Есть неуловимо тонкая черта, соединяющая стоиков с фарисеи:
оба брезгливы по отношению к миру; один уходит от него
'ванну и вскрывает себе жилы, читая "Федона"; другой отходит
него в сторону и становится на молитву.
16
Нельзя достаточно настаивать на том, что христианств
...Поділитися у соцмережах
