Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
... не обойтись; разномыслия
неизбежны. Точно так же и путь к Царствию Божию. Без терний он
пройти не может. Зло сильно в мире; без боя своей власти не уступит. Против
поборников любви и правды оно выдвигает все силы ада. Страдания, мучения
физические и нравственные, то, что названо общим именем "крест", тут будут
неизбежны. Их не замалчивает голгофский Страдалец. "Меня гнали,- говорит
Он,- будут гнать и вас; но эти гонения не должны омрачать светлых надежд".
Лицемерие, неправда и насилие распяли Христа на Голгофе, завалили Его
в могиле тяжелым камнем, приложили печати, поставили стражу и в злобном
^упоении торжествовали победу над Ним; но прошло два дня, и торжество
рушилось: Христос воскрес, а с Ним воскресли добро и правда" (стр. 108).
Остановимся еще раз. Остановимся на великом недоразумении,
которое в судьбах христианства образовалось около момента
Голгофы. Голгофа - это страдание; явилось чудовищное
подозрение, а потом и твердая уверенность, мысль, что Царствие
Божие "нудится" (приобретается) страданием. И как самосожигатели,
так и закапыватели в землю, и вообще все варианты нашей
сектантской "морельщины" (так и называется одна секта), суть
лишь поздние и далекие отпрыски, но уже тысячелетне старой
мысли, как-то запутавшейся, впутавшейся в христианскую логику
и алкания: "Сораспяемся Христу!" Подумаем. Ведь в Гефсиманс'
Замечателен правильный инстинкт, побуждающий православных всегда
устроять и преимущественно любить светлые храмы, где много света, и притом
простого белого света. Напротив, религия "Dies irae, dies ilia" - католицизм,
любит запутанную готику, узкие стрельчатые окна, задерживающие свет, и цветные
стекла, преображающие белизну света в затемненные, пепельные цвета.
252
|ком саду не Он ли молил: "Да мимо Меня идет сия чаша". Он не
vxomen страдания не только другому и никому: но и Себе. Страда|вие,
как нам сказано в Евангелии, легло на Спасителя черною
|марою: не зовомою, но убегаемою Им. Но Он не избежал -
|.И умер. Бог - умер; Вечная Жизнь - на три дня померкла. Для
|чего? Неисповедимо это в недрах Три-Ипостасного Божества, но
1 кое-что и в части, нас касающейся, об этом открыто: "Той бысть
': язвен за грехи наши и мучен за беззакония наши; наказание мира
^нашего - на Нем, раною Его мы исцелили". Спаситель - умер,
; человек - воскрес. Он сошел в ад, человек - вышел из него. Бог -
? в темнице; но (внимательнее, читатель) что же делает узник|
человек? Он садится с Богом: "И я - с Тобою". Вот тысячелетняя
!; логика христианства! Но Бог для того и вошел в темницу, принял
^ оковы, "оплевание", "венец терновый", чтобы человек не промедi
ля бежал отсюда. Так верный друг, так любящая жена, принимая
муку мужа или друга, иногда обманывали, переодеваясь, "иуде|
ев"-сторожей. Но "друг" или "супруг", этот бестолковый (да будет
|. прощено грубое слово в нужных целях) "человек", как бы не поняв
совершившегося; или отвергнув совершившееся,- остается недвиi
жим в темнице: "И я - с Господом". Казалось бы - религиозно,
' а в сущности - кощунственно! Кассировалось через это все дело
\ искупления, кассировалось уже свободным пониманием и свободным
истолкованием "узника". Не знаю, чувствует ли читатель всю
I- важность этого поворота мысли: чтобы не страдал человек -
';. Спаситель пострадал; чтобы, маленький и слабосильный, он не
| гнулся под грехом,- Спаситель тяжесть мирового греха взял на
|Себя; человек стал сейчас же через это абсолютно безгрешен,
| свободен от первородного греха и способен к греху лишь личному,
|,у каждого своему, ничтожненькому и легонькому, затираемому
|легко же добрым (малейшим) делом. Отсюда неразгаданные
|йлова Спасителя, что "меньший в царстве благодати - больше
ЦИоанна Крестителя и Моисея"; ибо на тех лежал первородный
|грех, и при всей высоте-личной- он понижал их Долу. Но
|в "благодати", уже "купленные" Спасителем от греха, подобны
устым корпусам кораблей, которые выпирает из воды наверх,
они чуть-чуть донышком погружены в "океан" побежденного
реха. Таково положение вещей: но именно после Спасителя, из
Кйюдражания Ему" и именно в момент "Голгофы" образовалось
" христианстве неутолимое искание страданий: "терновых вендов",
"оков", "оплеваний", т. е. появилось что-то юдаическое
^.христианстве, и, усердно "усаживая друг друга в темницу",
риглашая "пострадать" и морально через это "нагнетая" на
бловека страдание,- люди слились не с Спасителем, в Гефсимансэй
Его молитве, но именно с иудеями'в их вопле: "Распни Его".
Здаизм, иудейские крики; величайший излом сознания в истории.
(о читатель уже видит, в самом деле, что через этот излом мысли
юе "дело" Иисуса, весь "акт искупления" прошел мимо человека
трухнул в какую-то бездну, в пустоту -никого и ничего не спася
|"яе захотели сами спасения", "со Христом - в темнице").
Весь пессимизм христианский отсюда льется; и отсюда так
часто наблюдаемое слияние его, до удивительной точности -
с пессимистическою философиею. "Несть человек, аще и миг
единый поживет - который не согрешил бы" - до чего это
совпадает с Шопенгауэровым:
...Кто бы ни был ты в сем мире:
Есть нечто лучшее - не жить.
Мы полощемся, обмываемся, сцарапываем с себя грех: когда
единый наш грех после Спасителя и состоит в гипотезе, что мы
еще грешны, все-таки не святы. Мы - святы: вот подлинный
восторг христианина; мы - свободны (так и учили Апостолы) не
внешнею независимостью, но внутреннею - от греха. Мы -
в раю (душою): вот самоощущение человека, да и всей твари,
с секунды, как изглаголалось на Голгофе: "жажду", "Элои, Элои:
ламма савахфани" ("Боже, Боже, почто Ты оставил Меня").
На наш взгляд, это есть неисследимо искусный и непоправимо
ядовитый плевел, всеянный врагом рода человеческого в пшеницу
Господню, в зерно Искупления. Демон вторично соблазнил
человека, через очень простой силлогизм, и вместе через тонкий
расчет на героическую сторону человеческого сердца, вечный
и благородный порыв человека - самому за другого поболеть,
самому за кого-нибудь пострадать. Демон погубление человеческое
построил на богоподобии человека; ибо как Бог не пожалел
Единородного Сына ради человека, так ведь и вечная суть "богоподобного"
человека, даже еще до Христа, состоит в вечной
жажде кости своя преломить за Бога. Рассчитав этот тончайший
эфир его души. Искуситель вторично поманил человека прямо не
послушаться Бога, не верить Богу и потрясающему глаголу Его:
"Не бойтесь греха, он - умер, взят от земли; земля и на ней
вы - вторично чисты, как Адам и Ева до падения". Человек ни
разу этому не поверил, и, может быть, только по бессилию к этой
вере он еще и продолжает умирать. Замечательно, однако, как
самая жизненность, сила жить поднимается у каждого человека
в меру душевной его облегченностй, далекого и смутного прозрения,
что не так уж мы грешны; и, словом, при приближении
только к колоссальному открытию, что мы даже вовсе и совершенно
безгрешны, дети Божий, птицы Божий, лилии Божий, без
какой-либо тени первородной испорченности в нашем "я". Маленькое
психологическое наблюдение: вы даже невиновны, но
сознаете, что вас подозревают в вине, что на вас пала дурная тень
и которой вам нет средств избыть: какая унылость, апатия устанавливается
в душе! до чего не хочется ничего делать! И эта
психика угнетенности наконец переходит и в психику озлобления:
так тяжело, что я становлюсь и в самом деле дурен, я ищу
и подлинно нахожу (создаю) вину! Т. е. иллюзия греха создает
в самом деле грех. Вот психология: и кто не узнает ее, оглянувшись
кругом на помертвелые, тусклые очи мира? Но мы -
похвалены: а, теперь-то мы уже побежим! и ноги не устанут,
руки не опустятся! Теперь это частное практическое наблюение
раздвинем до края "видимого и невидимого". Мы -
Всемирно милы. Богу милы. Бог прямо не налюбуется на
|:Нас и нашу невинность и, так сказать, ежесекундно в творческих
Цйедрах Своих повторяет: "Какую тварь Я создал: кто подобен
|!8 красоте и совершенстве ей". Ну, тогда мы - герои Богу:
рй этой мыслью мы станем геройствовать и, пожалуй, тоже
дбудем "преломлять кости", но уже в восторге, в упоении, а не
рг унынием и смертным взором, как, "сораспинаясь", преломляем
^Эти кости сейчас. Умереть от радости: да, но то ли это, .что
Цвечно умирать от страха и печали?
|1 Мы привели примеры этого радостного полета души доброго
I. "батюшки": он не оскорбится нашим переименованием, угады|
"вая, из какого глубокого уважения оно идет. Да и как не уважать
человека, который говорит о человеке такие добрые вести, и говорит,
не впадая в мистические созерцания, но касаясь только
практических нужд нашей души.
Живая душа любит живое. Отдавая почтение и даже преклоняясь
перед мистическим умом Филарета Московского, не мо-"
жем, из юдоли скорби человеческой, не воззвать к его могиле:
"Отче, ты нам раскрыл тайны Божий, но почто не устремил ока
на мытарство наше, на геенну нашу, на биение кулаками в иссохшие
наши груди?" Поразительной- тонкости языка и мысли,
отточенные проповеди московского святителя как-то вовсе не
касаются эмпиризма действительности и, так сказать, подобны
пробковому поплавку с горящей светильней в нем - перед образом,
в лампаде; самому поплавку, а не внутреннему маслу,
'. глубже лежащему, и которое, собственно, и горит Богу, подыма;
ясь от дна сосуда. Простая речь "батюшки" Петрова именно
^движется по дну и от дна жизни и полна иллюстраций, привлека|тельнь1х
именно у священника.
I В последние годы у нас широко зашумел Фаррар; очень
^начинает шуметь Друммонд; но, право же, наши "родные" ба1тюшки,
во-первых, естественно, нам кровнее и понятнее, да
|и в высоте христианского созерцания едва ли нуждаются в помогши
Друммонда и Фаррара. Не так давно нам приходилось читать
|тоже прекрасную книгу: "Пастырство (учительный подвиг) Хри|ста
Спасителя" профессора здешней Духовной академии Пр.
|jC- Соллертинского. Все тут - родное, колорит наших "бедных
|селений", и выражено все с глубокою, европейскою ученостью.
'Подвизайтесь же, пастыри Божий, ибо нива человеческая "заху|дала",
где побита градом, где подгнила с корня, и везде требует
Цюмощи или освежения. И, главное, не стучите на "мир" посохом:
Ходит ректор, ходит грозный,
Посохом стучит...
1бо в "мире"-то, от грешных мирских человеков, и идет "воня
аятости" (церковный термин), благоухание почти мощей; от
-зни и живого духа, от труда, от пота, а не от минеральных
телесных частиц, и также не от правящего ректорского посоха.
Еще, в самом деле, незамеченная сторона Евангелия: будь "мир"
и "грешные человеки" так совершенно плохи, как это постулируют
в веригах Ферапонты, разве бы мог Бог "тако возлюбить
мир - да и Сына Своего Единородного предать за него"? По
достоинству искупаемого дается величина жертвы. И ни за
неудачливое свое создание, чтобы его "возродить", не дал бы
никто и ничего; ни за испорченную вконец вещь не пошел бы
никто в темницу; если бы и был благ, как бы ни был благ.
Очевидно, не в благости одной Господней лежит причина искупления:
но что было к чему приложить благость, в некоторой
изначально и почти божески благой наши ("Сына предал за нее").
Таковы дары человека, открывающиеся из возможности искупления:
и вот еще причина для нашей радости. "Будем" же "всегда
радоваться" - как и зовет к этому апостол. И самую религию
и ее дыхание сольем с отрицанием именно уныния и с вечно
о всем радостью.
1899 г.
ОБ ОДНОМ СОМНЕНИИ ГР. Л. Н. ТОЛСТОГО
"Я не понимаю таинств, в них нет смысла, они суть колдовстэ".
Так выразился гр. Толстой в ответе на его официальное
"Тлучение от Церкви. Не критикуя других сторон в его "Ответе",
^Психологически и субъективно очень глубоких и интересных,
^Остановимся на одной этой. Кто же их "понимает"? и не оттого
||ли они и получили имя "таинств", "тайн", "непостижимого",-
Цчто стоят вне разумения? Может быть, не выше, не ниже, но
|аросто - вне! В "Войне и мире" он даже войну 12-го года и,
|:в частности Бородинское сражение, признал "таинством", "непо|стижимым".
Он написал об этом целую главу, с чрезвычайным
Ц.упорством и горячностью. Позднее он переменял объекты этого
I: имени: но два объекта, рождение и смерть, кажется, никогда не
^переставал считать "таинствами".
I "Они - колдовство",- утверждает он. Значит, он соглашает|
ся, что они есть. Можно ли назвать каким-нибудь именем и даже
^Определить качества того, чего нет, не существует?! Итак, по его
&же признанию, в христианстве содержатся тайные вещи, именующиеся
у христиан таинствами. Только он их не хочет и порицает
("колдовство"), христиане же их хвалят и хотят. Еще что
"жазал он о них и, даже, что он единственно о них сказал? То, что
Они суть колдовство. Радуемся, что суть их, как непостижимости,
он схватил в этом слове; но какие он приписал им качества?
ЯКолдовство есть злое, ко злу направленное и чрез злого человека.
|Но таинства - все "во врачевание души и тела", и, кажется,
Свершаются чрез добрых или приблизительно добрых людей.
ЙЕ)н не видит колдуна, а толкует о колдовстве; не видит вреда
|(врачевательство) и все же кричит о колдовстве. Бессильный
эик, который никого не смутит.
Но может быть, его задача - показать, что таинство с виду
коже на колдовство и так же ничего не содержит в себе,
" и подлинное колдовство; что таинства суть пустые, бес)ержателъные,
немощные вещи? Таковая мысль содержала
! рационализм и утверждала бы неверие его, собственно,
в христианские таинства, но вообще во все чудесное и таственное
в мире. "Ничего нет, кроме Иловайского, Иловайский
достоверен". Это есть настроение ума, предрасположение
ia", на которое можно ответить только: "У меня - не такое".
Сто любит капусту, а кто - суп с картофелем; один читает
В. В. Розанов
Иловайского, другой - Пушкина. Толстой так не любит все
чудесное, что в переделываниях Евангелия даже не остановился
вниманием на чудесном, сверхъестественном Откровении (Апокалипсис)
Иоанна Богослова. Но он хочет увидеть чудо?
Согласен указать его: такое чудо есть творчески-художественный
гений самого отрицателя чудес. Вполне чудо, что я не
имею такого. Ведь зачаты-то мы с ним довольно одинаково,
и родители наши были довольно равные люди; те и другие -
обыкновенные, серенькие люди. Считая "по-обыкновенному",
все без исключения люди должны бы родиться приблизительно
одинаково, и разниться не более, чем березы в березовой роще.
Но какая между ними разница! Мне под 50 лет, и хоть
я пытался писать повести, но даже и малой повестушки не
вышло. А он, подите, в двадцать с немногим лет написал
вдохновенное "Детство и отрочество". И вот, его дар сравнительно
с моим великое есть чудо, и он сам, как творец
и человек, есть чудо по необъяснимости происхождения и необъяснимой
природе.
Нужно очень мало бояться Бога, чтобы, получив от Него
чудесный дар, с магическим действием на души человеческие,
начать употреблять этот дар на отрицание всех прочих чудес
Божиих, которые предназначены служить людям в скорбях их
и в бедах, для утешения и для поддержания.
Я получил - может быть, в связи с отрицанием Толстым
"таинств" - письмо-запрос от одного торговца из Казани. Он
спрашивает: "Не есть ли язычество обоготворять, считать святынею,
даже просто священными - вино ли и хлеб, кровь ли или
плоть, это все одно. Поклоняться можно только Духу - в духовной
религии. В главном церковном таинстве я нахожу матерьялизм,
даже апофеозу матерьялизма". Довольно замысловато для
торговца, письмо которого носит явные следы если не'безграмотности,
то малограмотности ("буква "Ъ" соблюдена, но слог
мужицко-мещанский), но ход мысли и аргументация именно те,
которые -я изложил. Так как с тем вместе этот торгующий
философ из Казани высказал попутно в письме полную веру
в божественность Христа и боговдохновенность Евангелий,-
то я сослался просто на слова Христа: "Пейте Мою кровь, ешьте
Мою плоть - в жизнь вечную", т. е. что евхаристия (о чем он
в непостижимой торопливости забыл) установлена вовсе не Церковью
после Христа, но Самим Христом. Непостижимая эта
забывчивость случилась и у Толстого: и он евхаристию отвергал,
принимая Евангелия, т. е. в период полной своей веры и в Христа,
и в особливую, исключительную божественность Евангелий. Затем,
кроме этой ссылки на авторитет, я представил и некоторые
рациональные объяснения. Корреспондент мой явно гнушается
плотью, и этот вечный скопческий лейтмотив, так вкорененный
вообще в христианах даже самой безукоризненной ортодоксии,
1Л и настоящею почвою или побудителем его отрицания ев|ристии.
Я объяснил ему, что "Бог создал видимое и невидиЮе",
что это есть первая строка нашей религии: и "видимое"
ГОль же достойно почтения, почитания, исповедания его тай"ю,
как и "невидимое". Может быть, сомнения Толстого как
|Моего корреспондента (лавочник Максимов), довольно теперь
ьспространены: и мои разъяснения, не удовлетворив или мало
эвлетворив их, рассеют сомнения других.
1901 г.
28 ЯНВАРЯ 1881 - 1901 г.
Сегодня исполнилось двадцать лет со дня кончины одного из
самых великих, благородных, загадочных и далеко еще не разъясненных
русских характеров и умов, Фед. Мих. Достоевского.
Умственные сокровища, им оставленные в "Дневнике писателя",
"Карамазовых", "Бесах", "Подростке", едва ли тронуты критикою.
Критика наша более любит бродить "около", говорить "по
поводу" и вообще излагать себя, нежели, собственно, приводить
в систему, подчеркивать, обрабатывать и освещать содержание
разбираемого писателя. Критика более занимается собою, нежели
литературою, и, кажется, более тщеславна, нежели проницательна.
Так, одно из самых поразительных созданий Достоевского,
"Сон смешного человека" (в "Дневнике писателя"), и находящееся
с ним в связи "Видение золотого века" (в "Подростке") едва ли
были в нашей критике хотя бы названы, а не только разобраны.
Обществу эти творения вовсе почти неизвестны. Общество давно
свело Достоевского к коротенькой схемке: "был страдалец",
"проповедовал милость к падшим", "истинный христианин",
"проникновенный психолог, давший России Раскольникова
и Алешу Карамазова, а посему в. п. з. р. (== "великий писатель
земли русской"). Между тем Достоевский - едва тронутый с поверхности
рудник мыслей, образов, догадок, чаяний, которыми
долго-долго еще придется жить русскому обществу, или по крайней
мере - к которым постоянно будет возвращаться всякая
оригинальная русская душа.
Воображение Достоевского было безмерно, а его идеи, психологические
и метафизические, суть идеи в глубочайшем значении
религиозные: т. е. такие, которые как принять, так и отвергнуть
можно только с точки зрения "сердца человеческого, лежащего
в деснице Божией". Идеи эти, во всяком случае, переливаются за
край и литературы, и в тесном смысле за края национального
существования. Хотя Достоевский имел свою долю успеха за
границей, но там более были удивлены его странностью, поставили
его на особую полку, тоже подвели итог "страдальцу",
."христианину", "защитнику падших" и "замечательному психологу",-
нежели сколько-нибудь успешно расчленили и схватили
в целом его духовный портрет. Но Достоевский есть в полном
смысле европейский писатель, потому что никто с такою силою
и глубиною не подверг критике самые устои психологического
| метафизического существования Европы. У Токвиля есть книга:
'.I'ancien regime et la revolution..." Вот Достоевский и есть такая
evolution" в отношений "1'ancien regime" Европы: "revolution",
де не начавшаяся, но которой он положил твердые основы.
I- исторический великий час, когда его идеи станут окончательно
'йыми и даже только общеизвестными (ибо, несмотря на бесчйснные
издания, мы утверждаем, что он даже и на родине больою
публикою еще не прочитан),- начнется идейн'ая революция
Европе. Самые столбы ее, подпочвенные сваи, на которых
ждутся ее великолепные надпочвенные постройки, окажутся...
со положенными и частью совсем неверными.
Чтобы показать в кратком штрихе, до чего он был пронйцатен,
отметим, что еще при Пии IX он предсказал поворот папста,
совершившийся при Льве XIII. "Папа покинет бессильных
Еуоролей и обратится к демократии", "он сойдет, босой и в вери|trax,
к четвертому сословию и скажет: дети мои, все, о чем вы
Цйечтаете и чего вы требуете, - справедливо, и все это содержит||СЯ
в Евангелии; но без меня вы ничего не достигнете. Идите за
[р&аюю, и я поведу вас". При Пии IX, не мечтавшем ни о чем
|!йодобн9М, все это можно было принять за галлюцинацию ромарйиста.
Но умер Достоевский, умер Пий IX, и при Льве XIII
дэгаллюцинация русского романиста стала деловою программою
|'(йапства. Между тем'приведенный пример - совершенно крошеч1'ная
черточка в необозримом составе мыслей Достоевского. Такjtxe
ему, в пору славы и всемогущества Бисмарка, принадлежит
Цфраза (в "Дневнике писателя"): "Бисмарк отлетит в сторону, как
|.щепка, а Ротшильд и банк - всемирно утвердятся". В самом
р-деле, Ротшильд вот уже потянулся и к бакинской нефти, и к кахеЦтинским
виноградникам, а Бисмарк давно умер, покинутый, заЦбытый,
чуть не запертый последние годы в клетку... Но это все,
Цдкак ни изумительно,- только незаметные блестки на длинной
р^антии нашего восточного мудреца...
у В нем самом (Достоевском) было немножечко "папы": в фанартизме
его идей, в исключительности и нетерпимости его идей...
ЦДа, он был бы не прочь стать pontifex'ом maximus'ом "униженЦяых
и оскорбленных", "бедных людей", всех этих Неточек НезваЦйовых
и Соней Мармеладовых. Но религиозная идея демократиз(;1ма
есть только первоначальная и вовсе не самая богатая в нем
Цчасть, не самая новая и оригинальная. Это - положительные его
В^ечты, розовый романтизм "подростка"-Достоевского. В "Бев|сах",
"Карамазовых" и "Сне смешного человека" он является
Циам старцем-мечтателем, анализ которого точно пробуравил
Щсамое дно "сложения человеческого", а воображение построяет
Совершенно новые миры и еще никогда не испытанные и не
дйбчувствбваннйе схемы Отношений между людьми! Он так и накрывает
это: "Сон! Сон!" Но тут же прибавляет, что сон этот
'К^альнее всякой действительности. Замечено, что идеи Платона,
ргрека-язычника, изложенные в его "По^лтеш", нашли себе до
ВЯекоторой степени осуществление в средневековой католической
теократии '. Кто знает, идеи христианина-Достоевского, самые
несбыточные, невероятные, не найдут ли для себя поприще действия
тогда, когда Рим, Париж и Лондон будут напоминать собою
развалины Акрополя и Пальмиры, и, может быть, в новых
странах начнется вовсе новая цивилизация? По крайней мере,
ясно чувствуется, что как "Сон смешного человека", так и видение
"Золотого века" (в "Подростке"), так сказать, не вмещаются,
как большее в меньшее, в рамки Европы. Они - шире Европы,
они - лучше Европы, они - счастливее Европы.
Еще многие помнят взрыв скорби над его могилою 20 лет
назад, и вот сейчас как будто он еще не умирал: так живы его
идеи, образы, занимавшие его споры и в наши дни. Достоевский
- весь в движении сейчас бегущих идей. Ничто в нем не
постарело; ничто не умерло. Он также раздражает одних; умиляет
других. Все прощают великие недостатки собственно живописи
у него; точнее - гармонии в живописи, которая лишь в отдельных
вершинах несет на себе краски точно какого-то иного мира,
а на сплошном полотне своем являет рытвины, пустыни, обвалы
и пустыри. Все это забывают: ибо слишком ясно, что центр
личности его - не в эстетике, а в мышлении, однако в мышлении
при помощи картин и образов, то зовущих и соблазняющих, то
мучащих и наконец отталкивающих. Ему над могилою не приходится
сказать: "Прощай, да будет тебе земля легка!" - но:
"Живи! броди между живыми и буди их от преходящих снов
к сновидениям вечным".
28 января 1901 г.
' Точнее, Платон и католические "идеалисты" IX-XIII веков едва ли не
реставрировали, один сознательно и другие безотчетно, идеи египетской теократии.
ОПТИНА ПУСТЫНЬ
Из темного леса навстречу ему
Идет вдохновенный...
Пушкин
Советы могут быть глупые: это - те, которые вытекают из
строения лица, дающего совет; и - умные, вытекающие из
стоятельств лица, которое просит совета. В девяти десятых
1учаев, в недоумении душевном или в трудных житейских обстогельствах,
ища у "ближних" помощи, мы встретим только
ропагандистов разных душевных настроений: они будут пользо|ваться
временною нашей слабостью, "падением", чтобы переведи
нас с нашей дороги на их собственную. И лишь из десяти
^-случаев в одном найдем настоящего доброго и настоящего муд]рого
человека, который, разобравшись в наших собственных
Обстоятельствах, укажет из них выход в пределах нашего же
I собственного пути. Первые советы; которые мы назвали неум|
ными, вытекают из душевной мелочности, безграничного эгоиз|
-ма, ко всему глухого, и из инстинкта безграничного, так сказать,
1-душерасширения: советчик хотел бы своею душою расшириться
и вытеснить все другие разнородные души. Вторые советы, мудрые,
вытекают из необыкновенной зоркости советчика, его душе^умаления
и безграничного интереса к мириадам чужих душ,
чужих жизней.
Однажды мне пришлось пересекать по железной дороге Калужскую
губернию, и, дремля в вагоне, я услышал разговор двух
мещан ли, торговцев ли о делах душевных и житейских. Один все
молчал, а другой все говорил. Говорившему было лет около
пятидесяти; он был толст, красен и до такой степени дик видом,
голосом, а также выражавшимися в разговоре понятиями, что
как будто его предков никто не стриг, не чесал и не умывал от
времен печенегов и татарщины. Он был виноторговец. Жадность
к деньгам, скотское безучастие к людям, полная душевная запущенность,
нераспаханность сказывались в стиле речи. Но, наряду
с этим, что-то в нем было серьезное. Очевидно, он все сильно
переживал, сильно чувствовал,- и стал сильным торговцем на
том основании, что "сильно восчувствовал деньгу", и не плюшкински,
не мелочно, а скорей как рыцарь-разбойник средних
веков. С чрезвычайным волнением и удивлением он рассказывал
молчаливому своему собеседнику о том, что вот уже много лет
(хотя не излишне много, не всю жи
...Поділитися у соцмережах
