Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
...знь) он состоит под духовным
водительством о. Амвросия Оптинского (тут я насторожился),
старца "дивного разума и богоугодности". Имя этого старца
263
было не только хорошо известно., но как бы наполняло приблизительно
три смежные губернии: Калужскую, Орловскую и Рязанскую,-
где редко, кто из туземных жителей не рассказывал чеголибо
о его слове или о его поступке. Я стал внимательно
прислушиваться к рассказу проезжего. Он и теперь направлялся
^ в Оптину, чтобы получить от старца периодически необходимое
благословение и слова два "напутствия". По всему видно
было, что торговец был человек, что называется, пламенной
веры, но несколько каменистой,- не нежной (как бывает у некоторых),
но твердой, резкой. Так,, я думаю, веровали первые
новгородцы и древляне, принявшие в Х веке крещение. Бог -
это абсолютное, с одной стороны, но, с другой-столь
же абсолютною остается нимало не сдвинувшаяся со своего
корня прежняя жизнь, еще до"крещения, лесная,- торговая,
дикая, самоуправная, жесткая с к соседу и к родному. Можно
было бы думать, что встреча старца 'с кабатчиком, святого
человека с грешником, выразится в драме борьбы, что старец
начнет будить в торговце "Власа":
Роздал Влас свое имение,
Сам остался бос и гол...
Ничего подобного не было. Оказалось, из рассказов его, что
старец вошел "духовным оком" во все подробности его материального
и семейного устроения, почти вплоть до. распланировки
избы и выправки "на тот год" еще более крупного патента на
более крупную виноторговлю. Подробности за двенадцать лет
и забыл, но храню ярко то впечатление свое, что, не переучивая
и не переделывая, очевидно, крепкого мужика, старец как бы
только стал с ним в соседство, придвинул свою келию к его
кабаку. "Вот, когда-нибудь, может быть, и взглянешь: будет
тихий вечер, мир у тебя на душе, и ты вместо привычного
скверного ругательства - возьмешь и перекрестишься". С тем
вместе, по колориту рассказов, видно было, что со стороны
старца не было -и никакого мирволенья кабаку, никакого вхождения
в жадные и хищные вкусы мужика. Он их не прощал, но он
о них молчал. Он только вошел в мир (душевный) хищничества
и грубости святою статуею, но недвижною; прибавил к сумме
жесточайших обстоятельств веяние мудрой и- наставительной
и кроткой души своей: как бы весеннего ветра, внесенного в обстоятельства
зимы. "Где можно растаять - растает; а где не
растает - там растопит Бог, когда придет время, и средствами
большими, чем располагает человеческая мудрость".
Старец Амвросий в городах Орловской губернии, где я жил
десять лет, назывался "прозорливым", и мне известен один поразительный
случай этой прозорливости, вместе очень трогательный.
Я выслушал рассказ, как с дочерью одного именитого
купца, девушкою образованною, но скромною, провинциальною,
случился "грех": она полюбила одного начинающего профессора
университета (его имя раза 2-3 мне потом встречалось в газе264
|,ч'ах), но была им почему-то оставлена, а между тем по неосторо|
ясности уже должна была стать матерью. Разъяренный купец
д^ыгнал ее из дома ни с чем - на все четыре стороны. Дереправи|дась
она в соседний городок, разрешилась там от бремени,
|1аередала ребенка какой-то мещанке, обещаясь платить, а затем,
рсак и .все в .этих губерниях растерянные люди, направилась
tJB Оптину пустынь к старцу Амвросию "за прощением и советом"
'"Раскаяться и получить наставление). К посетителям, которых
Эбирались большие толпы, старец выходил в четырехугольник,
бнесенный веревкою: пришедшие стояли около веревки, дожидаясь
очереди, когда он каждого позовет (и многие ждали по
Несколько дней, что всегда "незримо указывало на нечто"), а старэец
ходил внутри квадрата, то погруженный в задумчивость, то
^Заговаривая с тем или другим, то вызывая к себе внутрь квадр)ата.
В толпу эту вмешалась и молодая женщина. Нам совершенрЮ
понятно, что по красоте ее" молодости и, вероятно, взволЦэованному
особенному виду 60-летний опытный старец мог и до
||1ризнания о всем догадаться. Во всяком случае, она-то сама
Вычитала себя от всего света укрытой и готовилась к тяжелой,
юугыдливой исповеди. Каково же было ее недоумение и смущение,
|:Когда, минуя ближних, он позвал ее издали; и едва она к нему
"-одошла и привычно поклонилась до земли, как он ласково
участливо (а голос его бывал и. сердит) спросил ее, где она
"тавила рожденного ею младенца? Конечно, все это ей показась
"прозорливостью", и она, имея как бы вот святость перед
бою, все рассказала в слезах. Тогда он ей указал немедленно
рнуться назад, взять от женщины ребенка, вернуться в отцовсй
город, " а деньги на пропитание Бог пошлет". Советы его
;ми, их спрашивавшими, уже исполнялись как неминуемый
кон: считалось как бы неповиновением Богу - ослушаться их.
аа так и поступила. До сих пор я передаю слышанное, а остаьное
уже видел своими глазами.
Во втором классе гимназии учился высокий, худенький и небьпсновенно
оживленный мальчик; вечные шалости, но необыкрвенно
наивные, невинные, так что без его шалостей было бы
учнее в классе. И все шалости были деликатные, тихие, скорее
гроумные. Ой был очень пуглив, впечатлителен, а вместе -
крыт. В нем не было вовсе того маленького нахальства и найливости,
без которых, к сожалению, почти не встречается
сских детей в возрасте 13 лет. Ставлю я раз ему балл в журйьчик
и вижу, что за предыдущую неделю "удостоверение
I просмотре баллов" подписано фамилией не его, а другою.
fc" _ Отчего же ты родителям не дал подписать?- спросил
шнально.
Это подпись мамы.
Как - мамы?
| И я указал на разность фамилии. У него выразилось на лице
-звычайное удивление: очевидно, этого никогда ему в голову не
'ходило.
- Верно, твоя мама второй раз замужем и по второму мужу
и носит эту (не сходную с фамилией мальчика) фамилию?
— Нет, я верно знаю, что моя мама не второй раз замужем.
Тут только я стал догадываться, что в семейном положении
ученика есть ненормальность. Выставив ему балл и посадив на
место, я потом, пользуясь веселостью и открытостью ученика,
и как часто имел привычку делать почти со всеми учениками,
стал его расспрашивать, где же и как и чем он с родителями
живет. Все ответы были, так сказать, удивляющи, а вместе
составили продолжение приведенного мною выше рассказа, слышанного
мной как раз незадолго до случая с этим мальчиком.
"Мама моя рисует", "только образа пишет - больше ничего";
"вам она образа не напишет, потому что на посторонних
людей не делает, а как напишет - отвозит к батюшке".
- Какому?
- Батюшке Амвросию, в Оптину пустынь.
- Как же она его знает?
- Мы с ним давно знакомы. Он такой добрый, как никто.
- И ты его видел?
- Меня-то он особенно и любит. Мы в год раза два к нему
бываем. И всякий раз он поведет к себе в келью, и ласкаетласкает
меня, и всегда мне дает гостинцев. И веселый он превеселый,
постоянно шутит и смеется, мне же позволяет все делать
у себя, и я у него как у себя в доме.
Между тем из других рассказов было мне очень и очень
известно, что о. Амвросий бывает серьезен, наставителен, а временами
даже суров ("он меня ударил - не больно - посохом по
спине, но, говорят, это хороший знак"). Очевидно, здесь связь
была исключительная. Старец спас своим советом молодую женщину,
спас и мальчика: и возлюбил их особенною любовью, как
свое творенье, усыновил их себе, а благодарная женщина вся
отдалась именно благодарному религиозному чувству, выразившемуся
в писании икон для Пустыни. Как я расспросил и узнал,
суровый отец ей выдавал немного денег на содержание, но в дом
ее не впускал, и сам и семья его сношений с ней не имели.
Этим случаем в свое время я был восхищен. Хотя теперь
думаю: quod privatum est bonum - bonum publicum. Зачем же
личной воле становиться выше (святее) закона? Или о. Авмросий
должен был прогнать с глаз своих эту женщину, если закон об
отделенности незаконных детей от родителей был (до 1902 г.)
государственно и церковно основателен; а если он хорошо поступил,
приласкав и соединив мать с ребенком, то отчего он вслух
и отчетливо, для направления самого закона, не высказался
о подобных случаях? И в частности, отчего не наложил епитимью
на жестокосердного отца девушки или не написал и не сказал
всем таковым отцам поучения? Вообще, правда келейно и публично
должна быть одна. Или о. Амвросий худо поступил, или
он не доделал хорошего дела, не произнес "слова и дела" - не
"царева" только, а "Богова" - о всех аналогичных фактах. Но
гие годы в прежнее время умилялся на этот случай из жизни
явросия, на его деликатность, его мудрость. Читатель заме(что
здесь "руководство" велось уже совершенно иначе, чем
Гношении грубого кабатчика. Другой человек, другие обсторьства
- и старец говорил иным голосом, иные речи. Муд1
старец!
Конечно, советы, приблизительно как его, мог давать и дру|человек.
Но не было такого авторитета: и от равного ума или
"роты не получилось бы равной пользы. В городке, где я жил,
вторые, даже из образованных, поступали под водительство
рца. Никто их к этому не нудил. Они начинали это, когда
ели, и оканчивали - когда хотели же. Но, обыкновенно, раз
Ватившийся уже никогда не хотел отойти вследствие явной
ВЬзы советов, основывавшихся единственно на обстоятельстГ
того, кто просил совета, а не настроения самого старца.
"""цу прочим, обращались к нему люди в безвыходно трудном
риальном положении. И вот я наблюдал, что в этих случаях
всегда был рассчитан на терпение и чувство надежды
говопрошателя, и на уверенности самого старца, что семь
[Сразу не приходят и что вскоре обстоятельства переменятся.
"естно, как успешно лечат доктора, не подавляющие дух больно,
а поднимающие дух больного,- и для которых неисцелих
болезней точно не существует. Старец действовал наподобие
Кого доктора, только в сфере нравственной, в бытовой и чаЬю
материальной. "Дом и думать не смей продавать",-сказал
Водной осиротевшей женщине, оставшейся с дочерью и внучкой
fee без всяких средств, без пенсии и помощи. За дом можно
до получить тысячи две и начать перебиваться; на первое бы
мя хватило. Но старец рассчитал не первое время, а именно
йкое. Запрет его был равен закону. Жили три сироты в холод1
и голодном домике: но помогли на первые месяцы родные,
атем нашелся жилец, стал на "хозяйский харч", и семья
сбивалась десятый уже год, с трудом, но не впав в разорение
ищенство, которых бы без дома не избежать. Другой совет,
i известный: взрослый сын, уже учительствовавший в гороой
школе, пропадал от пьянства. Пьянство это было так
держимо и вместе для всех несносно, что отец и вся родня
йо не хотели ни видеть молодого человека, ни даже впускать
| в чистый и благообразный дом. Только одна мать от него не
"Щупалась. За выгоном из дома, он уже ночевал на огороде,
Вйе; находили его пьяным на улице, и, вообще, сраму было
**'о. Между тем, в редкие трезвые минуты, несчастный был
лен, приветливого со всеми обращения, застенчивый
"омный. Пить его приучили в юности худые товарищи по
аарии. Приходившая в отчаяние его мать возила его неско|
раз к "батюшке Амвросию" - и вот ее-то, эту заботливей|
и неистощимую в терпении мать, он и стукал посохом по
"' с пьянчужкою же обращался непрерывно ласково "и удо'"
слова". Думали сына уже в солдаты сдать, что можно
было и по кроткому его характеру, и потому, что пьянство было
очевидная неисправимая болезнь. Но это запретил старец, а матери
он указал неизменно беречь его, о нем же самом "предсказал
дивную судьбу, что он священником станет возносить молитву
перед Престолом Божиим". Таковое предсказание даже расхолодило
желание обращаться дальше к нему за советами: пивший
молодой человек не был даже посвящен хотя бы в псаломщики,
а проходил учительскую службу, главное же- был в таком
безобразном виде! Но по-прежнему ходила за ним мать; а там -
женила; а там жена свезла пьяного мужа к какому-то мужикуначетчику,
верно лечившему гипнозом, и он действительно "как
рукой снял с него пьянство". Дальше открылось после смерти
отца дьяконское место, он посвятился; и, когда я слушал рассказ,
он был уже действительно священником, и рассказывавшая мать
жила у него в дому и распоряжалась всем обильным хозяйством
и нянчила двух его сыновей и дочьП Такими путями, каждого
своим, старец Амвросий возводил мелких и ослабевавших людей
все в гору, все к лучшему - и, очевидно, сам цвел и жил этим
возраставшим благополучием.
Он, собственно, вошел твердою волею в хрупкую волю обыкновенных
людей. Я сказал-выше, что такие советы могли бы
и другие давать, но не было авторитета. В том смысл и значение
старчества и состоит, что, воскресив в себе как бы "волхва
древнего", который "с волею небесною дружен", старец входит
в жизнь людей добрым волшебством, с магическою заклинательною
силою: заклинательною против дурного и как бы открывающего
рог изобилия для хорошего. "За старцем не пропадешь"
- это становилось всеобщею уверенностью. Хрупкие воли,
переменчивые желания, раз они попадали 6 руководство
старца, выглаживались, выравнивались, получали одно стойкое
направление. Надежда ободряла несчастных. И из пропасти, рва
или небольшой ямки они выцарапывались на свет Божий.
П
Козельская Введенская пустынь, где подвизался этот старец,
не только вошла, таким образом, богатым и нужным фактором
в народную жизнь,, но с нею завязались, единственно из всех
наших монастырей, живые и прочные литературные связи. Расположенная
на берегу маленькой сплавной реки Жиздры (впадает
в Оку), Пустынь отделяется ею от города Козельска, лежащего
всего в 3-х верстах от нее. Это тот самый городок, который за
упорное и кровавое сопротивление Батыю получил от него прозвище
"Злого города". Вверх и вниз от пустыни по песчаному,
неудобному для хлебопашества грунту тянутся на много десятков
верст сосновые леса-.
Двое Киреевских, Иван Васильевич и Петр Васильевич, имея
помещичьи свои владения невдалеке отсюда, подолгу живали
в этом монастыре. Затем они организовали при нем перевод
важнейших греческих аскетических писателей. Таким образом,
нельзя сказать, чтобы только монастырь давал литературе. Скорей
он был первоначальною доброй почвой, но с хорошо состоявшейся
там аскетической атмосферой, с прекрасным настоящим
духом монастыря, к которому эти два замечательные деятеля
нашей литературы и просвещения уже от себя привили литературные
вкусы. Проживая подолгу здесь, они не только сами
трудились над переводами, но организовали это дело, привлекли
'i- к нему некоторых образованных монахов. Таким образом, начатое
ими дело не остановилось и с их смертью. Ученый, литературный
труд привился в монастыре; и он выработал те вкусы,
понятия и язык, с которыми уже возможно было взаимодействовать
образованным людям. Здесь они находили привычную
почву образования, а вместе с тем знакомились с бытом и характером
той монастырской жизни, которая в течение восьми веков
светила народу-русскому как единственная форма духовной деятельности,
как идеал, как светоч. Монастырь для Московской
и Киевской Руси был и университетом и парламентом; здесь
^ единственно обсуждались далекие мирские дела; обсуждалось
отечество; его состояние; высказывалось суждение о каждом
текущем царствовании; жили надежды на грядущее, хранились
Воспоминания о прошлом. Здесь, наконец, учились- большею
частью словом, устно, но мало-мальски и письменно. Всякому
краю и времени своя судьба, свой путь: и мы вторично настаиваем,
что чем для Англии и Франции средних веков были их
universitas и les etats ("штаты", "собрание сословий", начало
I парламента), тем для лесной и степной Руси времен Мстиславов,
Иоаннов и Василиев были эти пустыньки и пустыни. Нужно
заметить, монастырским колоритом была подернута вся Русь.
"Пустыньки" не имели официального положения: они не учреждались
официально; о их существовании не требовали отчетов
в Москву, в Киев, как позднее стали требовать этих отчетов
в Петербург. Они зарождались сами собою, без всякой формы,
без регламента; около редкой церкви в глухом городке не ютились
старики, старицы, бездомные, сироты, бобыли, уже ранее
монастыря жившие монашескою жизнью. При случае эти одиночки
отходили в сторону, иногда в составе 2-3-5 человек,
и основывали пустынь, никого не спрашиваясь. В лесу они находили
свободу, независимость, беспрепятственность для молитвы;
кой-какая работа давала кой-какой корм. А затем их жизнь,
спокойное созерцание и случайное мудрое слово влекли сюда
.людей. Образовались как бы уединенные островки умной духовной
жизни, вместе и глубоко народной, даже государственной;
и - в нашем смысле - если угодно, даже и уединенно-кабинетной
(затворнической).
Только что вышедшее из печати довольно обширное "Историческое
описание козельской Оптиной пустыни", сделанное
ею самой, знакомит со множеством любопытных подробностей
в ее существовании, частью общерусского значения. Например,
замечательно, что "старчество", начавшее появляться в первые
годы XIX века, сперва в монастырях Ладожского и Онежского
озер, встретило самое раздраженное сопротивление, как со стороны
местной административной монастырской власти, так и со
стороны епархиального начальства. "Пастырь остался без паствы",-
замечает составитель "Описания" об одном игумене, даже
приближенные которого ничего не делали без благословения
старца; "с прибытием старцев нарушился обычный порядок
и мир обители" (жалоба игумена Валаамского монастыря Иннокентия
митрополиту Петербургскому Амвросию); но "святое
буйство их оказалось выше мудрости человеческой" (стр. 69),
резюмирует положение дел автор-монастырь. Из дальнейшего
изложения видно, что антагонизм между старчеством и официальною
епархиальною властью не прекратился до конца. Так,
старец Амвросий, о котором мы говорили, пользуясь вниманием
таких иерархов, как митрополит Киевский Иоанникий, и получая
просьбу о совете некоторых епархиальных владык, в самый даже
год смерти имел беспокойства от своего епархиального начальства.
Его заботами и трудами и на средства, жертвуемые по его
указанию, воздвиглась в 12 верстах от Оптиной пустыни Шамординская
женская обитель, что-то, кажется, на 300 сестер, как
я слышал об этом в свое время. Здесь шли энергичные постройки.
Любивший это дело, как свое творение, свое детище, о. Амвросий
в один из теплых осенних дней 1891 г. поехал сюда; но неожиданно
наступили холода, и старец, едва уже двигавшийся и притом
никогда не выносивший комнатной температуры ниже 18 градусов
тепла, никак не мог вернуться в Оптину пустынь. И вот:
"От 7 октября канцелярия епархиального Владыки известила от. настоятеля,
что Его Преосвященство предполагает на сих днях выехать в епархию и намеревается
в Оптиной пустыни иметь ночлег. А калужский губернатор 8-го числа
октября известил козельского исправника телеграммою, что епископ Виталии
прибудет в Оптину пустынь в пятницу 11 октября. Исключительная цель поездки
преосвященного в Оптину пустынь была водворение больного о. Амвросия
в Оптину пустынь. Но цель оказалась невыполнимою. Старец о. Амвросий почил
о Господе 10 октября. И преосвященному Виталию пришлось исполнить перед о.
Амвросием последний долг - устроить погребение".
Шамординская община телеграммою испросила у Первоприсутствующего
в Синоде разрешение сделать погребение старца на
месте его смерти, т. е. в Шамордине, но Высокопреосвященный
отклонил от себя это разрешение, предоставив его местному
епархиальному. Епископ Виталий, ссылаясь на 47-е правило VI
Вселенского собора: "Ни жена в мужском монастыре, ни муж
в женском да не спит" ("т. е. не погребается", добавляет почемуто
от себя составитель "Описания"), воспретил его похороны
в Шамордине, и останки старца при огромном стечении народа
были перенесены (за 12 верст) в Оптину пустынь. Не можем не
спросить с недоумением: почему же в московском Новодевичьем
монастыре и в таковом же петербургском похоронено множество
мужчин? Автор приводит толкование Вальсамона на приведенное
правило VI Собора. Вальсамон говорит, что правило это
iHo для "пресечения неблаговидного и воспрепятствования преВести,
которая через самое зрение вкрадывается в. души и поВагает
начало падению. Поэтому пусть все повинуются этому
(акону, и пусть ни мужчины не полагаются в могилах женских
Монастырей, ни женщины пусть не зарываются в мужских мо^стырях"
(стр. 145). Но это правило, подобно многим другим,
чевидно, вышло из употребления: никто теперь не опасается,
робы "не вкралась прелесть в души" умерших и не повлекла
к прелюбодеянию.
К. Зедергольм, А. К. Толстой, К. Н. Леонтьев, Достоевси,
Вл. Соловьев и Л. Н. Толстой - вот писатели, которые
и посетили Оптину пустынь, или живали при ней после КиреЦйвских,
Шевыревых и Гоголя, этой, так сказать, старейшей линии
юсетителей и почитателей Пустыни. В библиотеке ее сохраняютя
два письма Гоголя: одно - малозначительная записочка
, игумену Моисею:
"Так как всякий дар и лепта вдовы приемлется, то примите и от меня небольшое
Иношение по мере малых средств моих: двадцать пять рублей на строительство
Вители вашей, о которой приятное воспоминание храню всегда в сердце своем".
эугое письмо от 26 июля 1850 года очень значительно:
"Ради Самого Христа - молитесь обо мне, отец Филарет! Просите вашего
стойного Настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у вас усерднее
(10ЛИТСЯ и любит молиться,- просите молитв обо мне. Путь мой труден, дело
|ое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Еожией
С может двинуться мое перо; и силы мои не только ничтожны, но их нет без
свежения выше. Говорю вам об этом не ложно. Ради Христа обо мне молитесь.
ркажите эту записочку мою отцу игумену и умоляйте его вознести свои молитобо
мне грешном, чтобы удостоил Бег меня недостойного поведать славу
ени Его, несмотря на то что я всех грешнейший и недостойнейший. Он силен,
лосердый, сделать все; и меня, черного как уголь, убелить и возвести до той
тоты, до которой должен достигнуть писатель, дерзающий говорить о святом
|врекрасном. Ради Самого Христа, молитесь: мне нужно ежеминутно, говорю
1, быть1уп"1слями выше житейского дрязгу, и на всяком месте своего странствия
ть как бы в Оптиной пустыни. Бог да воздаст вам всем за ваше доброе дело.
и всею душою Николай Гоголь".
Письмо слишком явно своею тревогою говорит об утрате
диким человеком всякого душевного равновесия. Что это был
I червь, точивший Гоголя,- никому не известно. Можно только
Еазать, что и впечатление Оптиной пустыни, и знаменитые
"ещания от. Матвея, ржевского протоиерея, пали на душу Гого,
как брызги совершенно невинной воды на раскаленную за?нку
топящейся печи. Дело в том, что ранее всяких богословсs
знакомств у совершенно молоденького Гоголя, в пору "Вечев
на хуторе близ Диканьки", появляются эти самые покаянные,
гвожные ноты:
"- Отец, молись! молись! - вскричал вбежавший,- молись о погибшей
:е моей!
Святой схимник перекрестился, достал книгу, развернул, но в ужасе отступил
и выронил книгу.
- Нет, неслыханный грешник! Нет тебе помилования! Беги отсюда, не могу
молиться о тебе".
Это совершенно тон приведенного письма Гоголя от 1850
, года. Между тем это взято из "Страшной мести", юного его
произведения. Очевидно, у Гоголя было что-то вроде врожденной
мании преследования. Мы указываем на симптомы явления,
как бы парализующего душу, неустранимого, беспричинного,
мучительного,- нимало не приписывая писателю этой болезни.
Мы указываем на аналогию и этим ограничиваемся.
Гр. А. К. Толстой, В. С. Соловьев, Ф. М. Достоевский и гр.
Л. Н. Толстой только приезжали в Оптину пустынь. А. К. Толстой,
останавливаясь в Козельске, часто приходил в монастырь
пешком. Для любителя природы и охотника три версты расстояния,
конечно, не представляли собою серьезного расстояния. Кто
знает, может быть, отсюда он взял некоторые картины для
своего "Иоанна Дамаскина":
Благословляю вас, леса,
Благословляю, горы, долы...
Как мог взять отсюда же и прелестные тоны для изображения
монашеской жизни, монашеской "уставности" в этом его прелестном
стихотворении. Эстетик Леонтьев так передавал свое
впечатление от скита старца Амвросия:
"Все необыкновенно и оригинально здесь; лес, уединение, скит, розовый цвет
св. ворот (ведущих в Пустынь), напевы, вдохновенный свыше Старец, совершенно
бесстрастный,- даже к музыкальным звукам певцов. И все существующее здесь
составляет необходимую принадлежность, чтобы среди всего этого проявлялся
и возрос о. Амвросий" (стр. 124).
Самого Леонтьева в скиту обыкновенно звали просто "консулом".
По приезде из Салоник, еще не покидая этой "должности, он
приезжал в Оптину пустынь, чтобы пожить близ о. Амвросия
и пользоваться его беседами. Причиною его удаления с консульской
службы было то, что он, не испросив отпуска и не передав
никому должности, уехал на Афонскую гору и чуть ли не прожил
здесь полгода. Конечно, это было нарушением всяких "уставов
о службе", и он должен был выйти в отставку. К концу жизни он
и совсем переселился в Оптину пустынь.
Составитель "Исторического описания" приводит рассказ
о троекратном посещении Оптиной пустыни гр. Л. Н. Толстым.
Нужно заметить, что в основанном о. Амвросием женском монастыре,
в Шамордине, живет сестра знаменитого писателя, Мария
Николаевна Толстая, постригшаяся в монашество. Первый раз
Толстой был с Н. Н. Страховым 22 июля 1877 года, второй раз
был incognito с конторщиком своим и с учителем в 1881 году,
а третий раз в 1890 году с супругою, тремя детьми и названною
выше сестрою. В 1881 году он пришел сюда пешком (от Ясной
Поляны до Оптиной пустыни 200 верст). Был вечер, звонили
в монастырский колокол к ужину, когда путники добрались до
обители. Они бьши все в крестьянских одеждах и в лаптях, так
их не пустили в чистые комнаты к трапезе, а поместили
)етьей комнате, с нищими. Наутро Л. Н. зашел, между продав
монастырскую книжную лавку. Слышит он, как какая-то
1а просит Евангелие за пятачок, а монах отказывает: "Пуго;-
говорит,- что дешевые Евангелия все вышли, остались
1ько дорогие".
...Поділитися у соцмережах
