Жанр: Социология и антропология
Религия. философия. культура
... просто не входит в рассмотрение, в соображения
свящ. Петрова. Для него быть христианином - значит
в малом и слабом виде, в миниатюре сил человеческих повторять
Христа. Но что Христос творил? Больных исцелял, слабым помогал,
с грешниками был, все благое творил, от всего злого удерживал.
И вот, быть христианином - для свящ. Петрова и значит, как
бы идя посреди улицы народной, направо и налево кидать мешочки
с добром, или, еще точнее, в собственной своей душе растить,
без всяких хитростей, пожелания доброго благорасположения и,
срывая с него вечные зерна, бросать их в жаждущую и алчущую
толпу. Кто-нибудь скажет, что тут мало философии? А не есть ли
тут самая большая философия, окончательная философия,- та
философия христианства, дальше которой опасно идти? И свящ.
Петров не идет дальше просто как здоровый человек, который
хочет прожить долго, как Авраам, и не желает рисковать ни
физическим, ни душевным своим здоровьем.
Но я окончательно спал. Меня толкнули в бок, и я поехал
в манеж Мраморного дворца. Тут было народу тысяч пять, не
менее, уже совершенно простолюдинов. На 20 мужчин приходилась
одна женщина. И я не видел стариков: слушатели - между
18 и 30 годами. "Все были бы пьяны, если бы не здесь стояли",-
подумал я. Это были мастеровые, фабричные. Плечи - сильные,
лица - многие истощенные, худые, частью недобрые.
282
Мне "По стопам"! Мне "По стопам"!
Десятки рук протягивались к служителю с позументом, проравшему
новую книжку свящ. Петрова - "По стопам Христа",
Орая продавалась здесь без комиссионных, без магазинной
идки на цену, т.е. за 25 коп. вместо 40 коп. Руки тянулись
рерывно. Это такая жажда чтения, жертва гривенниками!
вдавалась тут же книжка об "Алексее Божием человеке"
"итрова, "К свету" и друг. книжки Петрова, и Библия. Эта
ашивалась редко,- по трехрублевой ее цене. Вышел наконец
ент со скрипкой. Дал тон. И почти тысячная толпа чрезвычайк
удивлению, стройно пропела "Отче наш", "Царю небес&",
Символ веры, начальные молитвы литургии. Часа 1 '/2
юд стоял стеной, ожидая проповедника. Я приехал слишком
во и отыскал себе уголок, где покурить.
Курил и генерал, оказалось - из Варшавы. Он был взволван,
удивлен:
- Знамение времени! Какое знамение времени!! - повторил
I, указывая на народ.
- А что? ,
- Что делается! Я пятнадцать лет живу в Варшаве, а раньше
в Петербурге. Сюда приехал на несколько дней. Только что
в Артиллерийском училище и вот поехал сюда посмотреть
{послушать. Что делается?!
- Да что же именно делается?
- Еще немного лет назад Русь в свободный час сидела по
актирам, горланила пьяные песни. Священника нигде не было
ЕЩО, кроме как в церкви за службой. А теперь?! Ведь народ
кит сюда, ведь он вот второй час стоит. Не присядет. Не
олнуется, не ропщет. И это чтобы услышать несколько поучи?льных
слов, вовсе не поразительных,- слов обыкновенных.
досая, значит, жажда быть наученным у народа! И на эту-то
йжду, на эту знойную пустыню ожидания, бывало, росы не
апнет. Священники сидели по своим квартиркам. Но, слава
огу,'взялось наше духовенство за разум. Пора, давно пора
ыло. Много оно всяких минут проспало: пашковщина, разные
SKTbi - все родилось во время его сна! А теперь - что тут
айдет себе Пашков?! Еще немного лет, и священник станет
ругом народа: а до сих пор народ очень печально смотрел на
вященников.
- Ну а в Варшаве как?
- У наших? Полная апатия. Да и везде еще апатия, кроме
гого удивляющего меня Петербурга. "Отслужил - и с колоольни
долой" - как сложилась поговорка.
- А у поляков?
- У поляков ксендз есть все. Он владеет женщиной, женой,
эбовницей, а она владеет мужем, любовником. Я говорю это
Эютому, что во всей Польше чрезвычайно развиты внебрачные
вязи. Ксендзы этого не осуждают, лишь бы полячка не принадежала
москалю.
- А может быть, принадлежала бы" ксендзу? - спросил я,
зная секреты католической исповеди.
- Может быть.
- Ну, еще бы! Несколько тысяч, так сказать, монашествующих
гусаров без прав женитьбы. Перед такой гвардией у женщин
всякого племени голова закружится! Через этих черных
Адонисов папа и держит в руках нити мира. "Цели" изменились
с христианством, а колесо средств, система рычагов как и "до
Р. X.", так и "после Р. X." осталась та же. Озирис и озирианство
непобедимы, неистребимы.
Свящ. Петров вошел. Он начал говорить, страшно повысив
голос, и видно, что голос этот достигал крайних углов огромного,
в два света, зала, более похожего на небольшую площадь,
одетую и крытую камнем, чем, собственно, на комнату. Говорил
он, страшно резко произнося слова. Тут я более слушал: время
моего обычного сна проходило. Речь его была полна примерами
из жизни то народной, то своей, то своих знакомых,- полна
жизни текущей, жизни сегодняшней. Он, так сказать, проверял
"стопами Христа" наши ошибочные кривые шаги в жизни. Мужикам
он говорил, какую цельную и прекрасную душу приносят
они в город, приходя из деревни в нагольном тулупе; здесь,
в городе, тулуп на них тает, и душа уродуется, делается пошлою,
нищею, без Бога и совести, ибо приходящие не знают, чего искать
в городе, и бросаются на падаль цивилизации, а не на жемчуг
цивилизации. Хорош очень был эпизод речи его о граммофоне.
..Очевидно, он человек с воображением. Мысль его постоянно
работает. И на чтениях он частью передает мысли, мелькнувшие
у него на днях. Не надо объяснять, до чего это оживляет,
одушевляет чтение. Граммофон поразил его случайно, в магазине,
поразил несоответствием мудрейшего чудесного изобретения
с тою пошлостью и плоскостью, какая закрепляется* в нем.
В магазине тысячный граммофон пел "голосом Аделины Патти"
(пишу для примера) какую-то шансонетку. Быстро оратор перекинулся
к Помпее, засыпанной Везувием, но которая являет
свежие краски двухтысячелетней старины. И вот, мелькнуло
у оратора, мы были бы также засыпаны и так же открыты через
две тысячи лет:
"Тронули бы штифтик у чудесного инструмента, и он запел
бы нашим голосом перед будущими обитателями земли! Какое
чудо! Какой гений! Живые звуки, подлинные, индивидуальные
сохранились в машинке, по мудрости своей являющей почти
начало человека! Слушатели приникли бы ухом, взяли бы словарь,
грамматику, чтобы разобрать волшебное слово, которое
предки-полубоги закрепили в изумительный прибор. И что же
они услышали бы?! Малоприличную чепуху грошового содержания!"
Пример был ярок и волновал мысль. В примере была
истина, больная, унизительная,- до корней которой добраться
нелегко.
В манеже Мраморного дворца от. Гр. Петров читает каждое
в восемь часов вечера. Повторяю, говорить здесь
до трудно, по уличной почти величине помещения. НевозВО
сомневаться, что грудь и голос священника не могут
^ботать здесь долго - и треснут просто по несоответствию
|и человека. Он мог бы говорить тише. Но тогда не будет
yjioro смысла, и он не хочет и, конечно, не будет говорить тише.
свящ. Петров дорог для Петербурга, и его надо бы соггь.
Тут нужен другой зал, гораздо меньше, втрое; или
ову не следует читать здесь чаще раза в месяц. Иначе через
ода от него, от его голоса, ничего не останется. Попробуйте
I на двор и часа полтора без перерыва кричать так, чтобы
Ьлнить голосом двор и часть сада. Это утомление страшное,
Сверхчеловеческое напряжение сил.
ро Г. С. Петров сознает, что он нужен народу, что он любим
|дом: и это одушевляет его, и он все идет и идет вперед, точно
Вт могучими руками в волнах народной темноты. Отсюда он
^л на Выборгскую сторону, в зал г. Нобеля (керосинозавод),
выстроенный на Ньюштадтской улице, среди фабричного
цения, и служащий для народа чем-то вроде клуба, где
Толю динам читают, поют, рассказывают. Маленький хор, из
Йичных же состоящий, давал концерт в свою пользу: билеты
I по гривеннику, включая и "благотворительный сбор" из
копеечных марок на каждый билет, и дал что-то около 100
я. Это - в помощь той бедноте, которая составляет хор,
кой и женский. Они очень мило пели, почти исключительно
гвы, а в антрактах мальчики и девочки живописно садились
ытую сукном огромную эстраду, и выступали чтецы. СтуГ-медик,
г. С-цов, продекламировал чрезвычайно выразителькКнязь
Репнин" (с аккомпанементом рояля) гр. А. Толстого,
дел: "Во Францию два гренадера из русского плена брели",
де что-то. Голос у него, как у маленького Мазини, конечно,-
^народа. Народ ему восторженно хлопал. Выступил студент
дшей духовной академии (фамилии я не помню) и тоже де|цировал
громовым голосом, кажется, что-то из г. Вейнберга
^.Надсона. Все было чувствительно, сладко, ходко,- и толпа
алась, кричала "еще", и "еще", и "еще", а ораторы и певуны
ко и ждали этого "еще" и "еще", и не знаю, кому было
тнее, певунам или слушателям. А всего приятнее, пожалуй,
" смотреть на это содружество между учениками высших
|ных заведений и рабочим людом под руководством священйв.
Я забыл упомянуть, что хор этот - из небольшой мествдеркви.
'? студенте С. мне тут же рассказали трогательную подробЙ".
В клиниках умирала женщина, и в бреду перед смертью все
|рила: "Мой Коля! Мой Коля! Куда пойдет мой Коля?!" Это
| сирота-малютка, остававшийся у нее дома. Студент после
ти ее отыскал ее квартиру, и как слышал ее предсмертные
вдпания, то взял к себе малютку на воспитание. И вот уже
год живет с ним, поит, кормит, одевает, учит в своей
одинокой студенческой квартире. Во время концерта я видел
этого крошечного еще мальчика, тоже на эстраде. Когда говорил
свящ. Петров прекрасную по глубокомыслию речь о Гоголе
(покаянный момент в русской душе, в русской литературе, в существе
каждой религии), мальчик этот наивно встал почти вплотную
около него и, разинув рот, все смотрел в рот оратору,
конечно ничего не понимая из речи и, верно, дивясь, как такие
непонятные слова так долго выходят из человека. Верно, он
наслаждался им, как граммофоном. Мальчик был прехорошенький.
Однако запели "Боже, Царя храни", было 11 часов ночи, и,
схватив шапку, голодный, без чаю, без сна,- я поспешил домой.
Во всяком случае, большое спасибо, народное и историческое,
здешним петербургским священникам.
1902г.
В июльские дни
Жарко. Душно. Пыль. Камень. Дым фабрик, запах начинающей
портиться провизии. Вот впечатление столицы сейчас.
Даже извозчики бессильно повалились головами набок и спят
сидя, поставив пролетку в тень. Ломовики едут сонно и натыкаются
на легковых извозчиков. И вспомнил я поэта:
Пошли, Господь, свою отраду
Тому, кто в летний жар и зной, .
Как бедный нищий мимо саду,
Бредет по жаркой мостовой.
Кто смотрит вскользь, через ограду,
На тень деревьев, злак долин,
На недоступную прохладу
Роскошных светлых луговин.
Как бы хотелось сказать сильное, яркое слово, так сказать,
"пророчески" загреметь, чтобы... разжалобить и, наконец, принудить
хозяев магазинов и лавок дать же, наконец, воскресный
отдых сидельцам в них, приказчикам, подприказчикам и, наконец,
"мальчикам". Право, я хотел бы быть Магометом и написать
"сутру" в пользу приказчиков. Что за жестокость! И покупателей
нет. Торговля теперь слабая, бессильная. В шесть дней
недели решительно каждый может всем запастись: и к поздней
обедне, в воскресенье, к десяти часам утра столица может умереть,
замереть торгово. "Ступайте, миленькие, гуляйте: вот вам
дом царя-батюшки на Петербургской стороне, вот Зоологический
сад - десять копеек вход - и звери и деревья. А еще лучше
поезжайте за пять копеек на остров, в Лесной, в Озерки, куданибудь,
с детишками и маленькой закуской, на весь день". Право,
хорошо бы это сказать. Нет - хорошо бы это повелеть, ибо гг.
купцов "россказнями не научишь".
От кого это зависит? Не знает ли кто? Город, что ли? или
какое-либо министерство? Да в чьем ведении "воскресенье" находится?
Хоть бы они пожалели народ и поучили властительно, что
едьмой день дан человеку и человечеству на отдых, на радость,
ч совершенное исключение труда - даже до запрещения соби"ть
дрова для топки. Невозможно во семь дней трудиться. Бог
гого не указал. Бог это запретил. Об этом должно быть сказано
"ердое слово.
Мы начали с того, что разрешили труд благотворительный
^седьмой день. "Добро можно сделать и в седьмой день". Но что
и этого вышло!! Пришел купец и сказал: "Я тоже добрый
|еловек; есть мало ли, кто нуждается в товаре, кто в хлебе, кто
^огурчике: вот у меня и возьмет. Я никого не обременяю, я сам
)сижу в своей лавочке". Он "сам" посидел. А сын его разэгател,
нашел дачу, а о лавочке сказал приказчику: "Ваня,
эсиди, ты молод. Хоть и седьмой день". Ваня - молод. Но
денилось еще поколение, и уже молодой богатый хозяин едет на
асаках в субботу с вечера на дачу, а робкому старику-приказку
наказывает: "Ты, Иван Семеныч, посиди воскресенье".
И сидит старик.
И сидит мальчик.
И сидят - потому что бедны и зависимы.
Началось с того, что овцу вытащили в седьмой день из
ш, а кончилось тем, что стали в седьмой день людей ста;ивать
в яму.
Вот отчего и рассказано в Св. Писании: "И привели к Законоателю
одного человека, собиравшего сучья древесные для топя,
в седьмой день, и спросили: "Что делать с сим человеком,
отпустить или наказать?" И сказал Законоучитель: "Выведите
гого человека за границу стана и побейте его камнями, потому
го он нарушил седьмой день" (Исход).
Никогда я этого не мог понять. Всегда мне это представцюсь
чудовищно и жестоко.
Только смотря теперь на Петербург, я догадался, до чего это
дло человеколюбиво и народно. Мысль того жестокого дня
скрылась в векахОдин
- погиб. А- миллионы - спаслись. И погиб, что не
слушался с абсолютностью непонятной ему (обнаружилась
веках) правды заповеди Божией. Где Божье слово, там уж
ЕЮЖЖИ, не "анализируй", а делай.
Вот о чем я думаю теперь, ходя по городским улицам Петер^рга.
Войдешь в лавочку, спросишь семикопеечную марку, а он
&дает городскую. Спят, больны от утомления.
1902г.
Кто задерживает обновление Церкви?
Со времени напечатания моих "Римских впечатлений", и в пиьмах
и устно, мне многие выражали сожаление и досаду, что
^"заразился" католичеством; это подозрение отчасти повторяет
iepb и г. Киреев, говоря, что я, как и Вл. Соловьев, "указываю
Запад и Рим для уврачевания наших местных недостатков".
Все эти подозрения более чем неосновательны. Италия, которую
я хотел бы еще раз посмотреть, так сказать, "отворила двери"
моего религиозного созерцания, но только отворила, а не повлекла
куда-нибудь. Стало просторнее на душе. Не выезжав никогда
из России, я со словом "русский" и "русизм" сливал понятия:
"христианин", "верующий", "христианство", "вера". Перевалив
через Альпы, я прямо изумился увиденному. "А, так вот как еще
можно верить, думать, молиться, созерцать - оставаясь христианином;
а когда так можно, то еще можно и по-третьему",-
подумал я. Признаюсь, звездочки внутри церквей на потолках (у
нас никогда нет), проведение на полу Церкви линии римского
меридиана, и на полу же церкви (около терм Диоклетиана)
солнечной эклиптики со всеми фигурами зодиака - Стрелец,
Водолей и проч., более меня заняло и привлекло мое внимание,
чем всякие их "Miserere", органы и мужские сопрано. Мне кажется,
эпоха догматического существования вообще прошла и выступает
эпоха скорее художественных воплощений отношения
к Богу, эпоха скорее певческая, нежели умственно-конструктивная
(догмат). Больше всех догматов католических мне понравился,
напр., обряд изготовления епископских паллиумов: монашки
одного монастыря воспитывают совершенно белого ягненка;
в годовалом возрасте его вносят в Латеранский собор, во время
литургии, которую служит папа. Ягненочка ставят на престол
алтаря. Папа остригает его белую шерсть, и монашенки того же
монастыря ткут из нее паллиумы (ленты), которые папа посылает
епископам при возведении их в сан. Это прелестно,- почти как
животные в Соломоновом храме. Затем я поклонялся преспокойно
мощам апостолов Петра, Матвея, Павла и ничего ни к кому
враждебного не чувствовал. Но родную русскую березу в сердце
носил, т. е. не забывал, что я русский и что каждый человек имеет
только одну родину. Вообще "разделения церквей при Фотии"
я не чувствовал, но и нового синтеза не производил. Просто мне
до этого дела не было, и не хотел я быть "в кулачке" у иерархов,
ни нынешних, ни минувших. Я свободный христианин, и мне
везде просторно. Думаю, что это вполне отвечает идее "древней
Церкви".
Г. Кирееву и г. Папкову и проф. Бронзову, вообще всем
"чающим движения воды" в нашей Восточной русской Церкви,
мне хотелось бы сделать одно практическое указание. Главный
тормоз истины, правды, праведного очищения от старых исторических
нагаров, как я убедился и убеждаюсь все более, из
слухов, из разговоров, лежит вовсе не в консерватизме иерархических
слоев Церкви, очень просвещенных и вовсе не враждебных
критике, а в несносном ханжестве самого общества русского,
именно некоторых "любителей церковных дел" в нем. Будучи не
знакомы ни с историей Церкви, ни с церковным правом, ни -
основательно - с Св. Писанием, но в то же время любя "читать",
напр., "Требник" или вообще церковные книги, любя
разговаривать с приходским своим священником, вообще - "бе288
[ювать по душе", они вырабатывают в себе тип старообрядческого
"начетчика", без метода и науки, проникаются всем
юбенным фанатизмом "любителя домашних спектаклей" и натают
следить вообще за церковными делами, отмечая "ноем"
всякие новшества и отступления от их "начитанности".
го люди без веры, без правды, без огня; тут очень много
гставных чиновников, старых помещиков, генералов "с мунЦйром
и пенсией", а всего больше барынь: тут стеной стоит
Йгсчество. Вот из этого стана невежества постоянно сыплются
йстные письма с предложением вам "исправиться", "исправить
йсли свои", почитать, что они читали. Разговор с ними не
"ел бы конца, ибо им нужно сначала всему учиться. Для
х не только "Апостольские постановления", апокрифичность
горых и относительная новизна так своевременно и кстати
зъяснена проф. А. А. Бронзовым, но и решительно всякая
рочка какого-нибудь средневекового иерарха, иногда из помического
сочинения или из частного письма, представляется
акою-то "XI заповедью" в ковчеге Православного спасения.
Еак мне передавали духовные лица, эти ханжи постоянно сплет1чают
"по начальству" на священников или на писателей;
высшая иерархия, чувствующая всю свою ответственность
i соблюдение принципа: "Да житие тихое и безмолвное поивем"
(прошение на эктении), решительно пугается возможного
Щэтсюда скандала, шума, жалоб, инсинуаций. Эти невежественные
1анжи прямо определяют политику Церкви и ведут к тому
ia-таиванию истины, памятником которой служит надпись на
Эаскольничьей рукописи митрополита Платона, приведенная
яною в статье о папской непогрешимости. Чрезвычайно приятно,
|"РТО эти ханжи могли очень много нового для себя узнать
Как из сентенции митр. Платона, так и из последней статьи
IL А. Киреева и писем проф. Бронзова. Но вообще нужно покелать,
чтобы повседневная печать, очень теперь распростра1енная,
разредила эти ряды "старообрядцев", "старопечатников"
господствующего исповедания, показала бы и убедила их, что
Собственная притча Спасителя повелевает нам растить "древо"
|"3 горчичного зерна Евангелия, что сущность христианства
В христианина есть чистое сердце - перед Богом, и правое
Цело - в руках: а "печатью старой и новой" Спаситель не
шимался и ею заниматься нам не завещал. Вообще проницание
ритических лучей вот в это полуобразованное общество нагоятельно
нужно. Тогда они перестанут держать за концы
патий людей гораздо более их высоких по положению и проЦсвещенных.
И желаемые перемены могут настать скорее, чем
помирились думать.
1902 г.
В. В. Розанов
ОБ ОТЛУЧЕНИИ ГР. Л. ТОЛСТОГО ОТ ЦЕРКВИ
Акт Синода относительно Толстого я считаю невозможным
теоретически, а потому и в действительности как бы не состоявшимся
вовсе. Это по следующим причинам. "Simila similibus
expellitur" ("подобное подобным изгоняется")- равно в органической
и духовной природе. Нельзя алгебру опровергать стихами
Пушкина, а стихи Пушкина нельзя критиковать алгебраически.
Синод может быть святым, и, вероятно, праведен по личностям,
его составляющим; но нужно же всмотреться во все его учреждение,
в рождение его и историю, в механизм его устройства
в смысле вызова епископов заседающих и в самый процесс
заседания, и, наконец, в постоянные двухвековые темы его суждений,
чтобы понять, что это есть строгое, точное, так сказать,
алгебраическое учреждение, без всякой собственной души в нем,
волнения, совести, свободы - непременных элементов религиозности.
Синод не есть религиозное учреждение, почти не есть,
очень мало есть. И не имеет ни традиций, ни форм, никаких
способов религиозное религиозно судить. Отсюда прозаичность
бумажки о Толстом, им выпущенной: Синод не умеет религиозно
говорить. Митрополит Антоний в ответном письме графине
Толстой не назвал Синод "Святейшим", что тогда же меня
поразило, как правда, как пример невозможности употребить сей
эпитет в языке неофициальном, серьезном, частном, сердечном.
Синод, не говоря о лицах, а говоря об учреждении, не имеет
сердца и вообще никаких признаков личного и живого и свободного
существа. А Бог- личен, жив, свободен- и от Бога
и именем Божиим что-нибудь сказать Синод просто не может, не
умеет, не имеет формы по отсутствию в самом нем "образа
и подобия Божия". Между тем Толстой, при полной наличности
ужасных и преступных его заблуждений, ошибок и дерзких слов,
есть огромное религиозное явление, может быть - величайший
феномен религиозной русской истории за 19-й век, хотя и искаженный.
Но дуб, криво выросший, есть дуб, и не его судить
механически-формальному учреждению, которое никак не выросло,
а сделано человеческими руками (Петр Великий с серией
последующих распоряжений). Посему Синод явно не умеет подойти
к данной теме, долго остерегался подойти; и сделал, может
быть, роковой для русского религиозного сознания шаг - подойдя.
Акт этот потряс веру русскую более, чем учение Толстого.
"А, так вот в чем наша вера!" - могли воскликнуть русские
в параллель толстовской "В чем моя вера". Там, у Толстого,-
тоска, мучения, годы размышлений, Иово страдание, Иова буря
против Бога. Даже бесы видели Иисуса и трепетали, но Синод
вовсе не видел никакого Иисуса и похож на рожденных до
Христа: ни мучений, ни слез, ничего, а только способность написать
"бумагу", какую мог бы по стилю и содержанию написать
каждый учитель семинарии или гимназии. Толстой - как бес
перед Иисусом (допустим), но поступок Синода просто есть
решение византийского или римского юрисконсульта, до рождения
Христа высказанное: до такой степени в характере и методе
|: и тоне его не отражается ничего христианского.
Толстой написал: "Чем люди живы". Он как бы видел Ангела
у мужика; я настаиваю на слове "видел": густота размышлений
уплотнилась до осязательности этого образа. Скажите: какие
"видения" видел когда-либо Синод? Никаких. Покажите мне
"знамения" Синода,- ибо верующие требуют "знамений", когда
философы спрашивают "доказательств". У Синода есть доказательства,
а вот "знамений" - нет; и он в одной части есть
административное учреждение, а в другой - философская акадеit
мия, без всякого "помазания". Вот, в самом деле, еще термин:
каждый из членов Синода - помазан, но ведь не каждый отдель"ный
член Синода судил Толстого от себя и за себя, а судило
учреждение, которое ни на коллективные суждения, ни на коллективные
решения помазания не имеет.
, Все это чувствовали и все остались холодны к решению,
|. безотчетно чувствуя, что в нем нет ни святости, ни религиозности,
а исключительно светскость, мирской характер.
Это - мирское дело, только совершенное не мирянами.
1902 г.
Р. S. Толстого могла бы осудить, "отлучить от Церкви" толпа
закричавших мужиков, баб,- веру и даже "суеверия" которых он
оскорбил. Пусть и "суеверия", но под ними века, кровь, и умиление.
Я хочу сказать, что "отлучение" понимаю и даже допускаю
(ведь отлучение - "от себя" только, от верующих, без универсального
тезиса): но нужны эти воспламененные лица, горячо
дышащие груди, поднятые руки, загоревшиеся глаза. Нужно "с
кровью" оторвать такое явление, такого человека от своей груди,
от народной груди; а вот "крови"-то мы и не видели, а только
бумагу и номер. Это кощунство, а не серьезный факт; и менее
всего - факт "церковной жизни". Отлучение было а-экклезиастично,
вне-церковно.
1902-1906 гг.
РУССКАЯ ЦЕРКОВЬ
Настоящая статья была написана для сборника "I Russi su la
Russia", изданного в Милане в 1905 г.,- в памятные дни, когда
все в Европе спрашивали с волнением, что такое Россия
и русские, что они обещают или чем грозят. В следующем году
книга была переведена на немецкий язык ("Russen iiber Russland")
и издана во Франкфурте-на-Майне. Но когда мне предложено
было написать о Русской Церкви для иностранного сборника -
я писал как бы для русских, просто что видел и что знал о Церкви,
не думая нимало об иностранцах. Иностранцам надо видеть
то самое, что видим мы. В России статья эта (написанная порусски
и переведенная на итальянский и немецкий языки не
мною) появилась в "Полярной звезде" редакции П. Б. Струве
(3-го февраля 1906 г.) - но без последних страниц. Теперь она
печатается без каких-либо изменений, в русском оригинале.
В. Р.
С.-Петербург,
1909 г., август.
Русские были крещены в 988 г. при киевском князе св.
Владимире от греческого духовенства. Хотя они приняли христианство
еще до формального и окончательного разделения
Церкви на Восточную и Западную,- однако так как связи
у них были только с одною Византиею, то, по скором отделении
Византии от Западной Церкви, и русские были уведены из
древнего общего христианского русла в специальный поток
византийского церковного движения. Или, исторически точнее:
русские вслед за Византиею вошли как бы в тихий, недоступный
волнениям и вместе недоступный оживлению затон ', тогда
как западноевропейские народы, увлеченные за кораблем Рима,
вступили в океан необозримого движения, опасностей, поэзии,
творчества и связанного со в
...Поділитися у соцмережах
